Неотъемлемо

Силы кончаются разом, между хлопком двери и падением на простыню: вот Лу преследует каких-то недоумков, рысачит, бешеная, по промзоне, пока легкие не загорятся, а куртка не поседеет от бетонной пыли, расшибает колени и гнет арматуру, жадно выдыхает дым в слепое, мглистое небо, порыжевшее от заводских фонарей, летит по влажной дороге, даже забегает за новой пачкой сигарет… вот — лежит как последняя падаль, ноги на полу, пузо на кровати, и в руке все еще мотоциклетный ключ, и с ботинка тянется струйка грязи. Лу плывет в дремотной хляби — не сон, не явь, так, отключка. Сейчас встанет и поест, прямо сейчас дойдет до душа, да, сейчас, вот-вот… она вздрагивает, когда капелька слюны с губ наконец стекает на щеку и привычный холодный свет начинает слепить глаза. О, Единый. Лу лишь глубже зарывается в тряпичный ком — одеяло, наволочка, еще крэп знает что... Мягкое. Мятое. Пахнет им. Мягкое, мятое, пахнет им и валяется под подушкой — как раздевался ночью, так и бросил, а потом стало не до того, а потом у них смены, и теперь оно так ладно лежит у нее в горсти. На груди — запах химозного порошка, у подмышек — дезодоранта, а у воротника — его, его, яркий, ничем не скрытый запах Йонаса. Лу хочет заснуть с этой футболкой в обнимку. Позорище, блять. Вместо этого, не открывая глаз, мимодумно она выдирается из собственных кофты, штанов и ботов, влезает в футболку и щелкает выключателем. Все. Аут. Ткань ласково касается уставшего тела. Он приходит утром: серенькие сумерки, жидкий свет, приносит уличный холод и горечь больницы. Лу встает глотнуть воды и как-то незаметно для себя прилипает к нему — встрепанному, мокрому и убитому, как осенний рассвет, как сгоревшая лампа. — Это моя футболка? — Ага. Нече раскидывать. — Мне не нравится. — Руки мягко, но настойчиво ползут по бедрам, оглаживают ребра и острый перекат тазовой косточки. — Снимешь потом.