Похождения бравого лейтенанта Андерсона по Детройту... и не только

Ссутулив широкие плечи, парень склонился над письменным столом, слишком низким для его внушительного роста. «Они что, черт подери, рассматривают на роль будущих полицейских каких-то карликов? Если так же будет в участке…», — ворчал бывало он, обращаясь не то к администрации, представителей которой, разумеется, нельзя было сыскать в тесной комнатушке общежития, не то к хихикающему, подобно гиене, соседу, которому как раз повезло с габаритами ровно настолько, чтобы не считаться мелюзгой, но и не претендовать на звание каланчи — идеальные параметры для реалий средней школы. Когда хихиканье наконец сходило на нет, ехидный сокурсник отпускал какую-нибудь сомнительной ценности остроту, вроде: «Тогда что? Переведешься в Швецию? У них там, говорят, большие парни и девки тоже большие, тебе в самый раз. Смотри только задницу не отморозь». «Моя задница — мои заботы», — парировал юный Андерсон, и возвращался к учебе. Частенько случалось так, что сосед, провалявшийся весь вечер в постели, начинал канючить и донимать Хэнка просьбами погасить свет, мол, подъем ранний, но просьбы, даже самые уважительные, обычно не трогали упрямого парня, поставившего перед собой задачу — завтра быть готовым на все сто. Он умудрялся показывать блестящие результаты и по физической подготовке, и по стрельбе, и по дисциплинам, требующим вовлечения более хитрой, нежели мышцы, субстанции — мозгов. Его сверстники обычно отличались либо в том, либо в другом в ущерб остальному, и Хэнк, не слишком общительный и дружелюбный, нередко становился объектом завистливых шепотков. Он не гордился успехами, а воспринимал их как закономерный итог своих стараний. Он помнил, что так было отнюдь не всегда. Будучи пацаном, прыщавым, плохо одетым и угрюмым, он не получал должного внимания от учителей, а одноклассникам попросту казался придурком, задирать которого они, впрочем, побаивались, потому как кулаки у Андерсона всегда были крепкие и, к тому же, он выступал за местную сборную по футболу. Спорт не послужил его популярности ни среди парней, ни среди девчонок. Однако, все знали, что он способен биться, как разъяренный бык, и этим своим напором не раз приводил команду к победе. Однажды, получив очередную «С» за простое задание, требующее только доли вовлеченности, Хэнк подумал: «Какого черта я саботирую свою жизнь, которая может зависеть от этих оценок? Мне что, хочется окончить так же, как отец, неудачником? Не-а, мне не все равно. Я ведь собираюсь стать копом. Копов и так мало кто любит, а уж дерьмовых копов подавно. Так что пускай поцелуют меня в зад, следующее эссе по американской литературе я напишу так, что они языки проглотят вместе с миссис Риверс». И написал. Гонять буквы по бумаге ему нравилось, но читать нравилось гораздо больше. Он имел привычку уходить от домашнего шума в городскую библиотеку и там зарываться во все, что только покажется интересным: приключения ли, детективный роман или переводы европейских классиков, живших за несколько веков до него. Даже философию освоил в ознакомительном порядке. И больше всего по душе парню пришлись немецкие мыслители, не закручивающие всякий тезис в бараний рог так, что его потом совершенно невозможно раскрутить. Простота, резкость, торжество логики и толика поэтизма – вот, что очаровало его, не первого и не последнего юношу, случайно наткнувшегося на томик Фридриха Ницше. Выудив из сумки заляпанную чернилами тетрадь, он, надавливая на ручку так, будто хотел выжать из нее сок, выводил ровно и аккуратно цитаты, которые для него обретали особую ценность. «Нет более сильного врага для меня, чем я сам, точнее тот «я», который своей трусостью, ленью, глупостью, неуверенностью в себе идет на дно… Мне многому стоит научиться, чтобы быть готовым к войне с самим собой. Быть готовым к преградам, стоящим огромными каменными стенами, пропастями сомнений и отговорок, болотами комфорта и уязвимости, чередой ошибок и провалов». Курсант полицейской академии, в те годы готовый к войне со всем вокруг: с несправедливым миром, обстоятельствами, своими собственными слабостями, не подозревал, что однажды этот пламенный мотор истощится, начнет барахлить, однажды к нему в дверь постучится экзистенциальный кризис, огромная трагедия и огромная же усталость, а он окажется совсем безоружен… Как же хорошо, что мир не живет по заветам Ницше и его Заратустры, призывавшего подтолкнуть падающего, иначе он, Хэнк, должно быть, в свои пятьдесят с небольшим лет, уже делил бы сырую землю с дождевыми червями.