ma chérie, are you missing me?

Твой случайный выход в общество, символизирующий отказ от прежнего затворничества.

***

      Ее губы нежностью бархата накрыли твои пальцы, сокрытые тонкой дамской перчаткой. Она без стыда обнажила клыки и укусила через ткань, слегка опускаясь, тем самым начиная дразняще тянуть ее вниз, обнажая девичий локоть, ее пристальный взгляд не отрывался от твоего лица ни на секунду, обжигая холодом причудливых сапфиров, изнеженных твоих присутствием. Она польщена, от этого и изнежена, она слегка разочарована, от этого и холодна. Девушка театрально отстранилась, все ещё продолжая держать тебя за руку, всё ещё теплясь нетерпеливо кончиками пальцев у твоей ладони, ещё ещё не желая уходить, и через мгновение после она отпускает, хоть и с нескрываемым разочарованием, она жаждет твоей реакции, жаждет внимания, жаждет обожания, точно малое дитя, готовое расплакаться от секундного отсутствия твоего взгляда на ней. Весь ее образ — игра для остальных, иллюзия контроля, благородства и справедливости, которую так отчаянно все желают в своей жизни, и цена ей так мала — хоть одно доброе слово, хоть толика внимания к её персоне, и она примет его несомненно, примет как должное, как любая иная верующая должна молиться своему божеству, как и должно быть. И ты, ослепленная ее чистотой, ее святостью, остаёшься в зале, в самом незаметном его углу, твоя перчатка всё ещё стыдливо спущена, как непристойно, как и непристойно в твоей голове продолжает музыкальной пластинкой играть ее журчащий голос, обволакивая невиданной нежностью.       «Подожди меня здесь, ma chérie» — отчётливо впечатался, не желает отпускать, это просьба... Нет, это твоя молитва... Нет... Приказ для тебя, и ты, как послушная последовательница своей Архонтиссы, останешься, ты пропустишь мимо ушей каждое предложение станцевать, сорвавшееся от иных решившихся. Твои руки не будут касаться чужих в знак согласия отдаться чувствам в нежном вальсе, они лишь смущенно застынут, заледенеют как вода хладной зимой: другая рука статуей покоится на месте поцелуя, словно это единственный источник тепла, и ты неприступна, лишь четкое «нет» срывается с нежных губ.       Твой взгляд следует за фигурами, размытыми туманом движений танца, и в голове богохульство: она и ты, ее наглые, уверенные руки, нежно скользящие по твоей талии, ее бедро случайно касается твоего, ее чрезмерная близость к тебе, и невыносимее становится твое дыхание, кипящее на её плече. Ведомая сладким, хмельным медом фантазий, ты не замечаешь, как зачахли огни в бальном зале, как притихла музыка, как не осталось никого, только ты. И ты все ждёшь чуда, волшебства. И словно иллюзией проносится у твоего уставшего разума знакомое. — Ma chérie, — вновь прожурчало в зале, эхом ударяясь от молчаливых стен. — Неужели соскучилась по своему божеству? — хмыкнула, без слов продолжая «…как и должно быть».       Ты непростительно замерла, так не должно быть. И вновь ее презрительный, высокомерный укор глаз замирает, становясь льдом, на тебе, но тут же отводит взгляд: она не попросит прямо, она намекнет тебе на желаемое действие. И ты медленно тянешься к ней, понимая прежнюю ошибку. Ты стараешься исправиться: потерянным щенком встаёшь ближе, так же потерянно пытаешься взять не за руку. Она улыбается, самодовольно смотря на тебя, она, напыщеннее, чем прежде, срывает назойливую перчатку, с которой у нее не заладились отношения прежде, держит собственностью тебя за запястье, жадно целует обнаженную кожу. Звуки новой мелодией проносятся по залу: касание ее губ невинной кожи, каблуки, попятившиеся назад стуком по паркету, шуршание платья от руки, стремящейся к твоей оголенной спине.       Твою шею щекотит шелк ее белых волос, твою нежную кожу фантомной болью разрывает ее случайным укусом, твое тело все ближе к её телу: такой причудливый танец, обвенчавший тебя и ее. Твое кольцо — случайный укус на твоём теле, ее кольцо — перчатка, пропахшая тобой.