Переписанная сказка: Принцесса вне пророчества.

Скорая неслась по пустынным улицам так, будто сама ночь гналась за ней по пятам. Сирена разрывала тишину Сторибрука пронзительным воем, красно-синие отблески метались по мокрым фасадам домов, лобовым стёклам припаркованных машин и блестящему асфальту, где дождь смешивал свет, грязь и страх в один дрожащий узор. Город, обычно сонный и почти игрушечный, теперь казался декорацией к сказке, в которой страницы внезапно пропитались кровью. За окнами мелькали лавка Голда, закрытая закусочная, тёмная мэрия, ровные домики с белыми крыльцами — всё то, что днём выглядело почти безобидно, а ночью оборачивалось чужой тайной. Сторибрук молчал, но это было не спокойствие. Это была пауза перед тем, как проклятие делает следующий вдох. Внутри реанимационного автомобиля царил сдержанный хаос. Врач держался спокойно только потому, что слишком давно научился не показывать ужас лицом. Фельдшер зажимал рану, из которой всё ещё сочилась кровь, второй пытался поставить катетер в почти неразличимую вену. Монитор пищал неровно, тонко, слишком хрупко, и каждая линия на экране будто спорила с судьбой, пока спор этот шёл не в пользу пациентки. Эмма Свон лежала на носилках неподвижно. Бледная, с кислородной маской на лице, с волосами, прилипшими к вискам. Недавняя упрямая женщина, которая ещё несколько часов назад спорила с Киллианом на кухне, защищала Генри перед Реджиной и обещала мальчику парк аттракционов, теперь казалась почти невесомой. Слишком тихой. Слишком далёкой. Будто та самая тьма, из которой её вытащили на лесопилке, всё ещё держала пленницу за край рукава и не собиралась отпускать. Киллиан сидел рядом, вцепившись одной рукой в металлический поручень, а другой — в холодные пальцы Свон. Его не должны были пустить в машину. Формально он не был ни мужем, ни братом, ни законным представителем. Но врач посмотрел на лицо капитана, на кровь на его одежде, на то, как он держал руку раненой, и ничего не сказал. Иногда правда не нуждается в документах. Иногда достаточно увидеть, как человек смотрит на другого, чтобы понять: если разделить их сейчас, сломаешь не правило, а что-то куда более живое. — Давление падает, — коротко бросил фельдшер. — Ещё физраствор. Быстрее. — Вена уходит. — Держи. Джонс слышал каждое слово и одновременно не слышал ничего, кроме собственного дыхания. Оно стало чужим — рваным, тяжёлым, почти болезненным. Мужчина привык к крови. Видел её слишком часто: на палубах, в переулках, в подвалах, в отчётах, в чужих глазах. Но кровь Эммы на его руках была другой. Она не оставалась снаружи. Она будто просачивалась под кожу, туда, где давно стояла броня, и находила трещины, о которых капитан не хотел знать. — Держись, — прошептал он. — Пожалуйста, держись. Женщина не ответила. Он наклонился ближе, будто мог силой голоса провести её обратно через тьму. — Ты прошла через чёртово море крови, любовь моя. Не смей тонуть у самого берега. Фельдшер на секунду поднял глаза, услышав обращение, но тут же вернулся к работе. Монитор вдруг издал протяжный, страшно ровный звук. Врач резко повернулся. — Нет пульса. Мир исчез. Не образно. Не красиво. Просто всё вокруг — сирена, дождь, фары, голоса — схлопнулось в одну белую точку. Киллиан встал так резко, что едва не ударился о потолок машины. — Нет. — Отойдите, сэр! — Нет! — Джонс, отойдите! Два фельдшера почти силой оттеснили капитана к стенке. Врач разорвал упаковку электродов, приказал заряд. Всё происходило быстро, отработанно, без лишней паники. Именно это и делало момент невыносимым: для них смерть была протоколом, для него — пропастью, открывшейся там, где ещё секунду назад была её холодная ладонь. — Заряд двести. — Есть. — Разряд. Тело на носилках дёрнулось. Ровная линия не изменилась. Киллиан перестал дышать. Перед глазами вспыхнула не больница, не подвал, не лесопилка. Другая палуба. Шторм. Чёрные волны. Женский смех, унесённый ветром. Рука, выскальзывающая из его ладони. Мила. Потеря, после которой он однажды решил, что сердце — это слабое место, которое нужно заковать в сталь. Но сталь треснула. Теперь на носилках лежала Эмма, и мир снова протягивал к нему ту же жестокую руку. — Ещё раз, — сказал врач. — Заряд двести пятьдесят. — Есть. — Разряд. Вторая вспышка. Тело снова выгнулось. Голова Свон безвольно повернулась набок. Капитан видел её лицо: ресницы, кровь у губ, белизну кожи, кислородную маску, которая внезапно казалась нелепой попыткой удержать океан ладонями. Видел всё слишком ясно. — Эмма, — выдохнул он. — Не смей. Монитор молчал. Секунда. Вторая. Третья. Джонс не заметил, что по лицу текут слёзы. Яростные, горячие, бессильные. Он только смотрел на линию, которая не имела права быть прямой. — Давай, девочка, — пробормотал врач, уже не скрывая напряжения. — Давай. И вдруг — пик. Один. Пауза. Второй. Неровный. Слабый. Но живой. Фельдшер выдохнул так, будто сам вернулся с того света. — Ритм есть. Киллиан закрыл глаза всего на мгновение. Воздух ворвался в лёгкие болью. — Упрямая женщина, — прошептал он, снова хватая её руку. — Вот так. Держись за это. Держись за меня, если больше не за что. Скорая прибавила скорость. За окном лес сменился первыми огнями больницы. И чем ближе они подъезжали, тем сильнее капитан понимал: если она выживет, мир больше не сможет быть прежним. А если нет — от него самого останется только оболочка с пистолетом и именем.

***

Больничный коридор жил своим особым, беспощадным пульсом. Жужжали лампы. Хлопали двери. Вдалеке кто-то плакал, кто-то спорил с медсестрой, кто-то просил врача объяснить ещё раз. Запах антисептика въедался в кожу, смешиваясь с горечью кофе из автомата и холодной металлической усталостью ночных смен. Киллиан сидел на пластиковом стуле у стены. На нём всё ещё была та же рубашка — залитая кровью, местами высохшая, местами тёмная от дождя. Куртку забрал один из агентов, но мужчина почти не заметил. Руки он вымыл. Дважды. Трижды. И всё равно казалось, что кровь Эммы осталась под ногтями, в складках кожи, в линиях ладоней. Она не смывалась, потому что была уже не только на коже. Она стала частью вины. Время перестало быть временем. Оно стало дверью операционной. Каждые несколько минут Джонс поднимался, подходил к стойке и задавал один и тот же вопрос. Сначала голос был жёстким. Потом глухим. Затем почти пустым. — Она очнулась? Ответы менялись словами, но не смыслом: — Нет, сэр. Она в операционной. — Нет, сэр. Врачи работают. — Состояние критическое, но она держится. Он кивал и возвращался на место. Снова садился. Снова смотрел на дверь. Снова слышал внутри собственный голос: не успел. Не защитил. Обещал — и не защитил. Коридор постепенно заполнялся людьми. Двое агентов встали у выхода. Броуди прислал короткое сообщение, что дом под охраной, Генри спит, Реджина не покидает первый этаж. Уилл Скарлет появился через час после прибытия. Молодой аналитик выглядел так, будто за ночь постарел на несколько лет: волосы растрёпаны, под глазами тени, в руках планшет и пакет с вещдоками. — Босс. Киллиан поднял взгляд. — Говори. Уилл сел рядом, но не слишком близко. В этой осторожности было больше уважения, чем в любых словах. — Кэссиди в изоляторе. Ранение плеча обработали. Жив. Молчит. Адамс тоже молчит. Двое охранников дают противоречивые показания, но ничего крупного пока. — Джефферсон? Аналитик напрягся. — Его перевозили отдельно. Машина попала в аварию на подъезде к участку. Капитан медленно повернул голову. — Что значит «аварию»? — Водитель говорит, что на дороге внезапно появился олень. Они ушли в кювет. Когда группа поддержки добралась, двое конвоиров были без сознания. Джефферсон исчез. Секунду Джонс молчал. Потом поднялся. Не резко. Не с криком. Именно поэтому Уилл вскочил следом. — Босс… — Он исчез. — Мы ищем. — Человек в наручниках, окружённый вооружённой охраной, исчез после сказки про оленя. — Я знаю, как это звучит. — Нет, Уилл. Не знаешь. Киллиан прошёл несколько шагов по холлу, сжимая телефон так, будто тот был горлом беглеца. Медсестра за стойкой подняла глаза. — Агент Джонс, пожалуйста, тише. Здесь больница. Он остановился и посмотрел на неё. — Там, за дверью, женщина борется за жизнь. Человек, который помог её похитить, только что сбежал. Простите, если я нарушаю акустический комфорт. Медсестра не дрогнула. — И всё же тише. Уилл осторожно коснулся его локтя. — Босс. Не здесь. Капитан закрыл глаза, заставляя себя вдохнуть. Один. Два. Три. Открыть. Страх должен работать. Гнев должен работать. Иначе они бесполезны. — Поднимите все посты. Камеры, дороги, лес, гавань. Проверьте старые тоннели под городом, если они всё ещё есть на планах. Джефферсон не испарился. Уилл явно хотел сказать, что после всего увиденного уже ни в чём не уверен. Но промолчал. — Есть ещё, — произнёс аналитик тише. Киллиан посмотрел на пакет с вещдоками. Внутри лежал золотой кулон. Даже под пластиком он казался странно живым. Маленькая вещица, старая, потёртая, с едва заметной гравировкой на обратной стороне. Джонс видел такие узоры прежде — не глазами агента, а где-то глубже, в месте, куда обычная память не доставала. — Что нашёл? — Ничего нормального. — Уточни. — По базам — пусто. По символу — совпадения в старых легендах, гербах, музейных каталогах, фольклорных сборниках. Лебедь, корона, меч и солнце. Иногда встречается вместе с фразой «рождённая от света». Звучит как бред, но… — Но? Уилл сглотнул. — Книга Генри. Киллиан застыл. — Что с книгой? — Реджина позвонила. Сказала, что книга открылась сама. На пустой странице появилась строка. Она отправила фото. Он протянул планшет. Капитан взял его медленно. На экране была фотография страницы. Неровный свет ночника, край одеяла, детская рука, случайно попавшая в кадр. И строка, написанная золотыми буквами: Сердце Спасительницы проснулось, но тьма уже знает её имя. Киллиан почувствовал, как холод прошёл по позвоночнику. — Спасительница, — сказал он почти беззвучно. Слово было знакомым. Не как термин. Как имя из сна. В этот момент из дверей операционного блока вышел врач. Джонс тут же оказался перед ним. — Говорите. Медик был немолод, с серым от усталости лицом и глазами человека, которому сегодня пришлось слишком часто ходить по краю. — Состояние тяжёлое, — начал врач. — Кровопотеря была критической. Мы стабилизировали давление, остановили внутреннее кровотечение, обработали ожоги и ранения. Но сердце останавливалось дважды. Общая остановка — почти две минуты. Каждое слово било точно. Киллиан не перебивал. — Сейчас она жива, — продолжил доктор. — Однако организм ушёл в защитный режим. Коматозное состояние. Мы не можем прогнозировать сроки. — Кома, — повторил капитан. Слово показалось чужим. Плоским. Нелепо маленьким для пропасти, в которую оно открывало дверь. — Да. — Она слышит? — Иногда пациенты в таком состоянии реагируют на голоса близких. Мы не можем утверждать наверняка. Близких. Слово снова ударило. Врач посмотрел на него внимательнее. — Хотите увидеть её? На минуту. Только через стекло. И без попыток войти. Киллиан даже не ответил. Просто пошёл следом. Реанимационная палата была отделена от коридора большим стеклом. За ним Эмма лежала среди проводов, трубок и мягкого холодного света приборов. Белая простыня скрывала почти всё тело. Рядом мерцал монитор. Ровные пики на экране доказывали, что сердце ещё спорит с тьмой. Но сама женщина казалась слишком неподвижной. Джонс положил ладонь на стекло. Холодное. Как море зимой. — Эмма, — прошептал он. Врач стоял чуть позади. — Минуту, агент. Капитан кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел на неё и чувствовал, как в груди поднимается нечто странное. Не просто страх. Не просто боль. Память — но не его обычная память, а другая. Как будто за стеной сознания кто-то стучал изнутри, требуя открыть. Палуба корабля. Свет луны на воде. Золотые волосы на ветру. Женский голос: Ты можешь верить во что угодно, капитан. Но я всё равно буду верить в тебя. Киллиан отшатнулся от стекла. — Что… Врач нахмурился. — Вам плохо? Мужчина не слышал. Перед глазами вспыхнула другая Эмма. Не в больничной палате. В плаще цвета слоновой кости, с мечом в руке и улыбкой, от которой даже самый тёмный угол мира казался освещённым. Она стояла перед ним на каменном мосту, ветер поднимал её волосы, а в глазах было то же упрямство, которое он увидел в Бостоне. Найди меня, если забудешь. — Я забыл? — выдохнул он. Стекло между ними вдруг показалось не медицинской перегородкой, а проклятием. — Агент Джонс? — врач шагнул ближе. Киллиан резко повернулся. — Впустите меня. — Нельзя. — На минуту. — Она в реанимации. — Я сказал — на минуту. Медик хотел отказать. Но что-то в лице капитана остановило его. Возможно, отчаяние. Возможно, та странная сила, которая уже начинала дрожать в воздухе, заставляя лампы мерцать. — Не трогайте оборудование, — сказал врач наконец. — И тридцать секунд. Дверь открылась. Джонс вошёл. В палате было тихо. Слишком тихо. Только аппарат ровно подавал кислород, монитор отсчитывал удары сердца, а за окном дождь бил по стеклу тонкими пальцами. Он подошёл к кровати. Вблизи Эмма выглядела ещё хрупче. Но именно в этой хрупкости было что-то неправильное, почти обманчивое. Как тонкий лёд над глубокой рекой. Под ним всё ещё двигалась жизнь. Киллиан взял её руку. — Ты слышишь меня? Ответа не было. Он наклонился ниже. — Я знаю, ты там. Ты слишком упрямая, чтобы просто исчезнуть. Тишина. — Генри ждёт тебя. Он проснулся и сказал «мама». Представляешь? Мальчик едва тебя узнал, а сердце уже знает больше нас всех. Пальцы Свон не дрогнули. Капитан закрыл глаза. Память снова ударила. Тёплый зал, свечи, музыка. Эмма смеётся и тянет его за руку. Танцуй, капитан. Я опасен на паркете, принцесса. Ты опасен везде. Поцелуй. Не сегодняшний. Старый. Настоящий. Соль на губах, яблоневый цвет в воздухе, её ладонь на его сердце. Киллиан резко вдохнул. — Проклятье, — прошептал он. — Что с нами сделали? Свет в палате мигнул. На груди Эммы под тканью бинтов едва заметно вспыхнуло золото. Джонс увидел это и больше не думал. Он наклонился к ней, осторожно коснулся губами её лба. Ничего. Потом — щеки, холодной и бледной. Ничего. И наконец поцеловал её в губы. Не как мужчина, требующий ответа. Не как отчаявшийся человек, пытающийся украсть чудо. А как тот, кто однажды уже знал её душу и теперь просил вспомнить дорогу домой. Мир вспыхнул. Золотой свет ударил из-под её кожи, из кулона в пакете с вещдоками за стеной, из книги в доме у старой ивы, из самой ткани воздуха. Лампы погасли и тут же загорелись. Монитор взвыл тревожным сигналом, потом сбился, потом выдал ровный, сильный ритм. Киллиан отшатнулся, ослеплённый. И вспомнил. Не всё. Но достаточно, чтобы рухнула внутренняя стена. Эмма на палубе «Весёлого Роджера». Эмма в белом плаще под знамёнами королевства. Эмма, сжимающая его руку перед проклятием. Если магия заберёт наши имена, найди меня сердцем. Он стоял посреди палаты, дрожа, а врач за его спиной кричал что-то медсёстрам. Аппараты пищали, дверь распахнулась, люди в белых халатах вбежали внутрь. — Что произошло?! — Ритм стабилизировался! — Зрачки реагируют! — Выведите его! Киллиан не сопротивлялся, когда его оттеснили в коридор. Он вышел, опираясь ладонью о стену, словно пол под ногами превратился в палубу во время шторма. Губы всё ещё чувствовали её холод. А сердце — её свет.

***

За десятки километров от больницы Реджина Миллс резко вскрикнула. Чашка в её руках треснула и рассыпалась на пол. Кофе расплескался по плитке тёмным пятном. Воздух в кухне дрогнул, будто кто-то распахнул дверь не в сад, а в саму ткань проклятия. Брюнетка схватилась за край стола. На секунду перед глазами потемнело. Сила прошла через неё волной — знакомая, как собственный почерк, и чужая, как чужое сердце. Она знала вкус проклятий. Знала, как они скручиваются вокруг памяти, имён, судеб. Знала, потому что когда-то сама сотворила одно. Но то, что разорвалось сейчас, не было её магией. Оно было тоньше. Светлее. Опаснее. Истинная любовь. Миллс выдохнула. — Нет… Сверху послышались шаги. Генри выбежал на лестницу в пижаме, бледный и встревоженный. — Что случилось? Реджина мгновенно выпрямилась. Маска матери вернулась быстрее маски королевы. — Ничего, милый. Чашка разбилась. — Я видел свет. Она замерла. — Какой свет? — Золотой. Во сне. Мама была в темноте, а потом кто-то позвал её. И книга… Мальчик сбежал вниз, держа в руках старый том сказок. Реджина невольно отступила. Книга была раскрыта на новой странице. Там, где раньше ничего не было, проступали строки — одна за другой, будто невидимое перо торопилось записать то, что уже произошло: Поцелуй истинной любви расколол первую цепь. Капитан вспомнил сердце Спасительницы, но сама Спасительница ещё блуждала между мирами. Генри поднял глаза. — Что это значит? Реджина медленно опустилась перед ним на колени. В другое время она бы солгала. Сказала бы, что книга старая, чернила особенные, мальчик устал. Но ночь уже была слишком полна лжи, и каждая новая могла стоить ему ещё одной раны. — Это значит, — произнесла она осторожно, — что твоя мама борется. — Она жива? — Да. Слово далось ей тяжело. Потому что в нём была надежда не только для Генри. Мальчик прижал книгу к груди. — Я должен к ней. — Нет. — Но она моя мама! Реджина отшатнулась, будто он ударил. Потом заставила себя не ответить болью на боль. — Именно поэтому ты останешься здесь. Пока Киллиан не скажет, что безопасно. — Ты боишься? Она хотела сказать «нет». Королева никогда не боится. Мэр никогда не боится. Женщина, которая годами держала город в кулаке, не боится даже собственной тени. Но мать — боится. — Да, — сказала Миллс. — Очень. Генри смотрел на неё иначе. Словно впервые увидел не врага Эммы, не строгую опекуншу, а человека, который тоже может потерять. Телефон на столе завибрировал. Реджина схватила его и набрала номер Киллиана сама, не дожидаясь звонка. — Ответь, — прошептала она. — Ну же, капитан. Гудки. Один. Второй. Третий. Наконец связь щёлкнула. — Джонс? Это ты? Я только что почувствовала разрыв заклятья. Оно было на вас? Это была её магия? Или… На другом конце долго молчали. Миллс услышала не слова, а дыхание. Сломанное. Живое. — Где Свон? — спросила она уже резче. — Что с ней? — В коме, — тихо ответил капитан. Генри вцепился в край стола. — Но? — Реджина услышала в его голосе то, чего раньше не слышала почти никогда: растерянность. — Киллиан, говори. Пауза. — Я думаю, она меня услышала. Брюнетка закрыла глаза. Она уже знала ответ. Магия сказала раньше слов. — Что ты сделал? Ещё одна пауза. — Поцеловал, — выдохнул Джонс. — И вспомнил. Кухня будто стала меньше. Генри смотрел на Реджину, не понимая, но чувствуя важность момента. — Что вспомнил? — спросила Миллс. — Её. Нас. Не всё. Обрывки. Но она… Реджина, она была со мной до проклятия. Она знала меня. Брюнетка медленно села на стул. — Тогда книга права. — Что написано? Она посмотрела на страницу. — Капитан вспомнил сердце Спасительницы, но сама Спасительница ещё блуждала между мирами. На другом конце тишина стала ледяной. — Между мирами, — повторил Киллиан. — Её душа могла откликнуться на поцелуй, но тело слишком слабо. Она не вернулась полностью. — Как вернуть? — Я не знаю. — Реджина. — Я правда не знаю! — сорвалась она и тут же понизила голос, взглянув на Генри. — Такие вещи не лечатся приказом или зельем из кладовой. Истинная любовь сломала часть заклятья, но если Эмма застряла между жизнью и смертью, ей нужно найти дорогу обратно самой. Или… кто-то должен провести её. — Кто? Миллс посмотрела на мальчика. Генри крепче прижал книгу к груди. — Я, — сказал он. — Нет, — одновременно произнесли Реджина и Киллиан, хотя капитан был только голосом в телефоне. Мальчик побледнел, но не отступил. — Она моя мама. Она пришла ко мне, хотя ей было страшно. Теперь я должен. Реджина закрыла глаза. Вот оно. Наследство всех настоящих героев: дети, которые готовы идти в темноту, потому что взрослые слишком долго спорили о дверях. — Пока нет, — сказала она мягче. — Сначала мы поймём, с чем имеем дело. Киллиан на другом конце произнёс тихо: — Я не оставлю её там. Реджина впервые за долгое время не нашла, что возразить.

***

Тьма не была пустой. Эмма поняла это не сразу. Сначала существовала только боль. Глухая, пульсирующая, бесконечная. Будто каждую кость перебрали чужими руками, а потом неправильно собрали обратно. Мысли путались, рвались, цеплялись за обрывки: подвал, кулон, Нил, голос Киллиана, Генри на лестнице, книга в мокрой траве. Потом боль начала отступать. Не исчезать. Просто стала дальше, словно тело осталось где-то позади, а сама Эмма медленно всплывала с огромной глубины. Вокруг был туман. Серый, серебристый, мягкий и пугающий одновременно. Он стелился под ногами, хотя ног она почти не чувствовала. Не было ни потолка, ни стен, ни пола. Только пространство, где невозможно понять, стоишь ты или падаешь. Где-то далеко прозвучал голос. — Вернись, душа моя. Свон замерла. Голос был тихим, но таким, который невозможно не услышать. Он не касался ушей. Он шёл глубже — под кожу, в кровь, туда, где память не нуждается в словах. Киллиан. Она попыталась повернуться, но туман вокруг закружился. На мгновение перед ней возникла палата: мужчина у кровати, его руки в засохшей крови, плечи дрожат. Лицо измученное, злое, прекрасное в своей отчаянной боли. Он держал её руку, будто если отпустит — мир закончится. Эмма попыталась коснуться его. Пальцы прошли сквозь свет. — Киллиан! — крикнула она. Он не услышал. Картина дрогнула и исчезла. Женщину подхватило вверх — или вниз, она не поняла. Туман превратился в вихрь. Пространство сорвалось с оси, и Эмма полетела сквозь стены, дождь, больничные лампы, городские крыши, лес, звёзды. Тело стало лёгким, почти невесомым. — Этого не может быть! — выкрикнула она. — Люди не летают! — Люди — нет, — ответил голос позади. Мягкий, бархатный, старый и молодой одновременно. — Но сейчас ты не совсем человек. И не совсем здесь. Эмма резко обернулась. Никого. Только туман и свет, похожий на рассвет за плотной занавеской. — Где я? — спросила она, заставляя голос звучать твёрже. — Что происходит? — На границе миров. Голос звучал так спокойно, будто объяснял дорогу к ближайшей остановке. — Ты не умерла, Эмма Свон. Но и не вернулась. Тело борется. Душа услышала зов истинной любви и не упала в пустоту. Сердце — если оно у неё вообще было здесь — болезненно сжалось. — Значит, я призрак? — Путница. — Очень утешительно. — Наблюдательница. — Ещё лучше. — Та, кто застряла между страницами собственной истории. Она сжала кулаки. — Кто ты? Туман перед ней дрогнул. Сначала появился силуэт. Высокий, в длинном тёмном плаще. Затем — трость с серебряной рукоятью. Следом — лицо: острые черты, внимательные глаза, улыбка человека, который знает слишком много и почти ничего не отдаёт бесплатно. — О, дорогая, — произнёс мужчина. — Разве это способ приветствовать старого знакомого? Она отступила. Имя пришло не из памяти Бостона. Не из дел ФБР. Из другого места — сказочного, опасного, пахнущего золотом, дымом и сделками, подписанными кровью. — Румпельштильцхен, — выдохнула Эмма. Он улыбнулся шире. — Видишь? Некоторые двери уже открылись. — Я тебя знаю. — Конечно знаешь. — Откуда? — Вопрос не в том, откуда ты знаешь меня, Спасительница. Вопрос в том, почему тебе так долго запрещали это помнить. Слово ударило, как колокол. Спасительница. Свон покачала головой. — Нет. Не начинай. Я не героиня из сказки. Я консультант по микровыражениям, бывшая заключённая и женщина, которую за последние сутки дважды пытались убить. — Все великие истории начинаются с отрицания. — А все манипуляторы — с красивых фраз. Румпель рассмеялся тихо, почти довольно. — Вот теперь я узнаю тебя. Она шагнула ближе. — Где я на самом деле? — Между жизнью и смертью. Между проклятием и памятью. Между тем, кем ты стала, и тем, кем была рождена. — А ты здесь зачем? — Помочь. Эмма посмотрела на него так, что любой обычный человек отступил бы. Румпель только поднял брови. — Ладно. Помочь себе, помогая тебе. Так честнее? — Намного. Он щёлкнул пальцами. Туман вокруг расступился. Перед ними возникла лесная дорога. Ночь. Дождь. Свет фар. Двое детей на обочине — маленький мальчик и девочка постарше. Девочка держала брата за руку так крепко, будто сама судьба пыталась их разъединить. Эмма перестала дышать. — Это… я. — Да. — И Нил. Мой брат. — Твой брат, — подтвердил Румпель. — Но не вся твоя история. Картинка изменилась. Теперь перед ней стояла женщина с мягкими глазами и тёмными волосами, в плаще, промокшем от дождя. Рядом — мужчина с мечом у пояса. Они спорили с кем-то за кадром. Женщина плакала, но держалась прямо. На руках у мужчины была маленькая девочка в белом одеяле. Эмма почувствовала, как в груди что-то ломается. — Кто они? — Разве сердце не знает? Она хотела сказать «нет». Но губы не послушались. Женщина из видения вдруг подняла голову, будто смотрела прямо на взрослую дочь. Мы найдём тебя. В любой жизни. — Мама, — прошептала Эмма. Слёзы пришли мгновенно. Румпель не торопил. В этом, пожалуй, и была его самая опасная черта: он умел молчать так, чтобы человек сам сделал шаг в нужную сторону. — Почему я не помню? — Потому что проклятие не просто забрало имена. Оно переписало пути. Тебя и твоего брата спрятали глубже остальных. Твоя память была опасна. — Для кого? — Для того, кто создал второе проклятие. Эмма повернулась к нему. — Второе? — Первое дало городу новую жизнь. Ложную, но устойчивую. Второе пришло позже. Тоньше. Оно стерло связи, перемешало родословные, спрятало Спасительницу среди обычных людей и заставило тех, кто должен был найти тебя, пройти мимо. — Реджина? Румпель усмехнулся. — Нет. Королева умеет быть жестокой, но это не её почерк. — Тогда чей? Туман за его спиной потемнел. — Человека, который всегда считал любовь слабостью, а детей — лучшими заложниками. Эмма вспомнила Джефферсона. Нила. Кулон. Людей, которые искали её задолго до Бостона. — Мой кулон. — Ключ. — К чему? — К твоей крови. К твоему имени. К двери, которую нельзя открыть без Спасительницы. — Перестань говорить загадками. — Не могу. Это мой стиль. Она шагнула к нему угрожающе. — Попробуй. Румпель вздохнул, явно наслаждаясь её раздражением. — Кулон принадлежал твоей матери. Он защищал тебя, пока проклятие не разорвало семью. Потом оказался у врагов. Они думали, что кулон приведёт их к тебе. Но он не просто указывает путь. Он откликается только тогда, когда сердце Спасительницы просыпается. Эмма вспомнила золотой свет в палате. Поцелуй. Голос Киллиана. — Киллиан вспомнил. — Часть. — Он знал меня раньше. — О да. — Кем он был для меня? Румпель посмотрел на неё с почти мягкой насмешкой. — А вот это, дорогая, лучше вспомнить самой. Некоторые истины теряют силу, если их просто рассказать. Эмма хотела ответить резко, но туман вдруг дрогнул. Где-то далеко прозвучал детский голос: — Мама? Генри. Она резко повернулась. В сером пространстве появилась тонкая золотая нить. Она тянулась куда-то вдаль, живая, пульсирующая. — Что это? — Дорога назад. — Тогда я иду. Свон шагнула к нити, но пространство резко потемнело. Вдалеке что-то зашевелилось. Не фигура. Не человек. Тень, огромная и бесформенная, словно сама пустота вспомнила, что умеет быть голодной. Румпель перестал улыбаться. — Не так быстро. — Что это? — То, что ждало, пока ты ослабнешь. Тень двинулась ближе. В её глубине мелькнули лица: Нил, Джефферсон, незнакомая женщина в чёрной короне, мужчина с холодными глазами. Чужие страхи. Чужие проклятия. Чужая воля. Эмма почувствовала, как золотая нить дрожит. — Она может оборваться? — Если ты поверишь, что тебе некуда возвращаться. Она сжала кулаки. Перед глазами вспыхнул Генри. Его ладонь поверх её руки. Киллиан у больничной койки. Нил, её брат, который ещё даже не знает, что сестра на краю. Дом, которого у неё никогда не было. Правда, которую у неё украли. — Мне есть куда, — сказала Эмма. Тень замерла. Румпель медленно улыбнулся. — Вот теперь ты звучишь как Спасительница. Она посмотрела на него. — Я звучу как женщина, которую все достали. — Часто это одно и то же. Золотая нить вспыхнула ярче. Свон сделала шаг. Тьма рванулась следом. … В больнице монитор внезапно сбился. Медсестра подняла голову. — Доктор! Киллиан, сидевший в коридоре с телефоном у уха, вскочил. — Что происходит? В палате за стеклом свет снова начал мерцать. Не электрический — золотой, пробивающийся из-под кожи Эммы, из-под бинтов, из самой линии её сердца на мониторе. В трубке Реджина резко вдохнула. — Джонс? Что там? Он подошёл к стеклу и положил ладонь на холодную поверхность. Внутри палаты Эмма не двигалась. Но золотой свет становился сильнее. — Она борется, — сказал капитан. Голос его дрогнул, но не сломался. — Реджина, она борется. На другом конце Генри выхватил телефон у Миллс. — Папа? Киллиан закрыл глаза. — Генри. — Скажи ей, что я жду, — быстро произнёс мальчик. — Скажи, что она обещала парк аттракционов. Скажи, что я не злюсь. Нет, злюсь, но не так сильно. Просто скажи, чтобы вернулась. Капитан почти улыбнулся сквозь боль. — Скажу. Он прижал телефон к стеклу, будто Свон могла услышать через провод, стены и собственную кому. — Ты слышишь, любовь моя? Мальчик ждёт. Я жду. И ты обещала американские горки. В палате золотой свет вспыхнул так ярко, что все в коридоре отступили. На мониторе линия сердца резко поднялась. А где-то между мирами Эмма Свон ухватилась за золотую нить обеими руками и бросилась навстречу голосам, которые звали её домой.