Переписанная сказка: Принцесса вне пророчества.

Сбор прошёл почти молниеносно. Дом Киллиана Джонса, ещё час назад погружённый в хрупкую ночную тишину, теперь напоминал передовой штаб, в котором каждый звук резал нервы. В коридоре быстро переговаривались агенты, у входной двери застыл Броуди, на кухонном столе развернули карту округа, поверх которой легли телефоны, планшеты, фонари, рации и несколько кружек нетронутого кофе. За окнами шумел дождь, превращая сад в тёмное пятно, где под старой ивой всё ещё лежала раскрытая книга. Никто не убрал её. Никто даже не подошёл. Слишком много людей видели, что именно рядом с ней исчезла Эмма Свон, и даже те, кто не верил в сказки, почему-то обходили мокрую траву стороной. Сторибрук умел делать обычные вещи тревожными: старые деревья казались свидетелями, ветер — шёпотом, а пустой сад — местом, где дверь между прошлым и настоящим на секунду приоткрылась и выпустила чудовище. Киллиан стоял у стола, сжимая рацию так крепко, что побелели костяшки пальцев. В другой ситуации капитан заставил бы себя говорить спокойнее. Медленнее. Сухо. По инструкции. Он умел держать лицо, когда вокруг рушились чужие жизни. Умел раздавать приказы, пока другие теряли голову. Умел заставлять страх работать, а не парализовать. Но сейчас страх не подчинялся. Он горел под рёбрами, царапал изнутри, будто невидимая петля уже затягивалась на чьей-то шее. Не на чужой. На её. Эмма появилась в его жизни меньше суток назад: женщина с глазами, которые привыкли видеть ложь; мать его мальчика; беглянка, ставшая ключом к делу, тянувшемуся через годы, смерти, исчезнувшие документы и слишком аккуратно закрытые отчёты. По всем правилам службы она оставалась свидетелем, пострадавшей, важным объектом защиты. Но для мужчины, стоявшего над картой и едва удерживавшего себя от того, чтобы броситься в ночь без плана, Свон уже не была просто объектом. И это пугало сильнее похищения. С верхнего этажа донёсся тихий скрип. Джонс поднял голову. На лестнице стояла Реджина Миллс. Темноволосая женщина держалась прямо, но привычная холодная уверенность треснула. Лицо побледнело, пальцы вцепились в перила. После всего, что произошло вечером, они оба имели право на злость, но сейчас между ними стоял не спор и не старые обвинения. Между ними спал Генри. — Он проснулся? — спросил капитан. — Нет, — ответила Миллс. Голос звучал глухо. — Эшли уже едет. Броуди сказал, что останется у двери. — Хорошо. Брюнетка спустилась на несколько ступеней. — Киллиан. Он не вернулся к карте. Продолжал смотреть на сестру. — Не сейчас. — Сейчас, — жёстко сказала мэр. — Если это тот человек, о котором говорила Эмма… если это Бэлфайер… он не просто забрал её. Он забрал часть ответа. И если она не вернётся, Генри никогда не узнает правду. Капитан сжал челюсть. — Она вернётся. — Ты не можешь обещать. — Могу. — Это не обещание. Это отчаяние. Слова ударили неприятно точно. Джонс сделал шаг к лестнице, и несколько агентов у стола притихли, будто воздух в комнате стал слишком плотным. — Отчаяние — это сидеть и ждать, пока кто-то решит, жива она или нет. А я ждать не собираюсь. Реджина замолчала. В её взгляде мелькнуло то, что он меньше всего ожидал увидеть: не ревность, не злость, а страх. Страх не за Эмму — до этого Миллс ещё не дошла, да и, возможно, никогда не дошла бы так просто. Страх за ребёнка, который уже потерял слишком много и снова рисковал проснуться в мире, где взрослые что-то скрыли от него ради «его же блага». — Генри спросит о ней утром, — сказала она тише. — Тогда скажешь, что я уехал по работе. — Он не поверит. — Значит, скажешь, что я поехал вернуть его мать. На слове «мать» Миллс едва заметно вздрогнула. Киллиан увидел это, но не смягчился. Не сейчас. Чужая боль не отменяла синяков на ребёнке и лжи, в которой мальчика растили годами. … В кухню вошёл молодой аналитик с ноутбуком под мышкой. Его звали Уилл Скарлет, и в отделе он обычно держался так, будто всё происходящее было одной большой шуткой, которую он вот-вот поймёт. Сейчас шуток на лице парня не осталось. Влажные волосы прилипли ко лбу, куртка была наброшена поверх домашней футболки, а пальцы уже открывали ноутбук раньше, чем он успел поставить его на стол. — Босс, — сказал Уилл, разворачивая экран к капитану. — Сигнал с телефона мисс Свон держался сорок две секунды после похищения. Потом пошёл рывками. Похоже, устройство выпало, но успело передать маршрут через синхронизацию с ближайшей вышкой. — Показывай. На экране вспыхнула карта. Красная линия протянулась от дома, пересекла северную дорогу, ушла к старому мосту и дальше — в сторону лесного массива. Слишком короткая линия для жизни. Слишком длинная для человека, которого унесли силой. — Машина двигалась быстро, — продолжил аналитик. — Судя по времени и сигналу с дорожных камер, тёмный фургон без переднего номера. Последняя засветка здесь. Он ткнул пальцем в участок карты. Киллиан наклонился ближе. — Восемьдесят третье шоссе. — Да. Потом поворот на юго-запад. Там старые складские ангары, заброшенная ферма, лесопилка и несколько построек, которые по документам принадлежат компаниям-призракам. Один из агентов, проверявший оружие у двери, тихо присвистнул. — Отличный район для ночной прогулки. Другой попытался разрядить воздух: — Не волнуйся, капитан. Вытащим твою… Он запнулся, заметив взгляд начальника. В комнате повисло слишком много вопросов. Почему федеральный агент так реагирует на женщину, которую привёз несколько часов назад? Почему поднял всех без согласований? Почему выглядит так, будто его собственное сердце лежит где-то в лесу на холодном полу? Уилл поднял глаза от ноутбука, и в них мелькнуло понимание: иногда системе нужен повод. Бумажный. Формальный. Тот, который позволяет не объяснять, почему ты ломаешь протокол ради человека, которого обязан был просто охранять. Киллиан дал его. — Она моя невеста, — сказал он. Слова прозвучали тише, чем его обычные приказы, но убедительнее любого отчёта. Реджина резко подняла голову. Агенты переглянулись. Кто-то тихо кашлянул. Кто-то перестал застёгивать бронежилет. Уилл только моргнул, но быстро вернулся к экрану, будто именно это объяснение наконец поставило мир на место. — Невеста? — переспросил один из старших оперативников. Капитан повернулся к нему. — Проблемы? — Нет, сэр. — Тогда работаем. Шутки умерли мгновенно. Факты были искажены. Не впервые в истории спасательной операции, но впервые Джонс почувствовал, что ложь далась ему так легко, потому что какая-то часть её почти хотела оказаться правдой. Он отогнал эту мысль. Эмма сначала должна выжить. Всё остальное — потом. Если у них вообще будет это «потом». Уилл быстро печатал, отслеживая последние данные. — Есть ещё кое-что. Камера на старом мосту поймала силуэт водителя. Плохое качество, но программа выдала совпадение по профилю. — Имя. — Нил Кэссиди. Реджина побледнела. Киллиан не шевельнулся, но воздух вокруг него словно стал холоднее. — Уверен? — На семьдесят два процента. — Для начала достаточно. — И ещё один человек, — добавил аналитик. — Сидел сзади. Камера засекла шляпу. Высокая тулья, широкая лента. По описанию совпадает с тем, кого мисс Свон видела в парке. — Джефферсон, — произнесла Миллс. Все посмотрели на неё. Брюнетка сжала пальцы на перилах, будто сама уже пожалела, что сказала имя вслух. — Его называли Шляпником, — продолжила она. — Он работал с Кэссиди и людьми, которым лучше не попадаться. Исчез несколько лет назад. — Откуда ты это знаешь? — спросил Киллиан. Реджина выдержала его взгляд. — Я знала много плохих людей, прежде чем решила стать хорошей матерью. — Решила не значит стала, — холодно ответил он. Она вздрогнула, но спорить не стала. Уилл вдруг замер. — Босс… Джонс повернулся к экрану. — Что? — Сигнал пропал. Секунда тишины. Потом в голосе капитана прорезалась сталь: — Где последняя точка? — Вот здесь. — Аналитик увеличил карту. Красный маркер мигнул на границе лесного массива и погас. — Между заброшенной лесопилкой и старой молочной фермой. Радиус — около трёх миль. Киллиан сжал рацию так сильно, что пластик хрустнул. — Подъём. Выезжаем немедленно. Отряд захвата — следом. Перекрыть дороги, лесные съезды, старый мост и трассу к гавани. Никого не выпускать из района. Живыми берём тех, кто ещё способен говорить. Он схватил куртку. Реджина шагнула ниже. — Киллиан. — Что ещё? — Верни её. Он посмотрел на сестру. В её голосе не было любви к Свон. Не было принятия. Но был Генри. И впервые за ночь этого оказалось достаточно. — Верну, — сказал капитан. И вышел в дождь.

***

Сознание возвращалось неохотно. Эмме казалось, что она плывёт сквозь густой серый туман, где нет ни времени, ни тела, ни боли. Там было почти спокойно. Там не нужно было вспоминать запах химии, нож у горла, голос из прошлого, прошептавший ей в ухо так близко, будто одиннадцать лет исчезли. Но тело требовало вернуться. Сначала пришёл холод. Он вползал под кожу, цеплялся за пальцы, лежал на спине тяжёлым влажным покрывалом. Потом запах: плесень, пыль, ржавчина, старая вода и что-то металлическое. Затем боль. Руки ныли от верёвок, запястья саднило, плечо горело там, где была недавняя рана, а голова раскалывалась так, будто её ударили о камень. Свон открыла глаза. Темнота была не полной: где-то под потолком дрожал слабый свет, просачиваясь из щели над дверью. Помещение оказалось маленьким, каменным или бетонным, без окон. Воздух стоял спёртый, влажный. Слева капала вода — медленно, раздражающе размеренно. Подвал, решила женщина. Или могила, если повезёт меньше. Первая мысль была не о себе. Генри. Она так и не успела узнать, как он смеётся, когда не боится. Не успела спросить, какая сказка у него любимая, что он ест на завтрак, боится ли темноты, помнит ли её голос хотя бы где-то глубоко, там, куда не добираются обиды. Она успела дать ему только пару фраз, одну прогулку и обещание парка аттракционов. Обещания нельзя давать детям, если не уверен, что вернёшься. Эмма закрыла глаза, и слёзы, злые и бессильные, скатились к вискам. Нет. Она резко втянула воздух. Нет. Пока я дышу — всё не закончено. Женщина попыталась пошевелить руками. Верёвка болезненно впилась в кожу. Узлы были крепкие, профессиональные. Ноги тоже связаны. Стул — тяжёлый, металлический, прикрученный к полу или просто слишком массивный, чтобы сдвинуть ослабевшим телом. Консультант прислушалась. За дверью слышались голоса. Сначала неразборчивые. Потом ближе. — …долго она ещё будет валяться? — проворчал кто-то. — Босс не любит ждать. Этот голос Свон не узнала сразу. Но тело узнало раньше памяти: живот сжался, плечи напряглись. Дверь распахнулась. Свет из коридора ударил по глазам. В проёме стоял крупный мужчина с короткой шеей, грубыми руками и лицом человека, которому нравилось причинять боль просто потому, что это даёт власть. Адамс. Когда-то правая рука Джефферсона. Один из тех, чьи имена всплывали в слухах, полицейских заметках и ночных кошмарах женщин, которым не повезло знать слишком много. — Ну вот, — сказал он, растягивая губы в ухмылке. — Спящая красавица проснулась. — Разочарован? — голос Эммы вышел сиплым. — О, язык на месте. Хорошо. Значит, босс повеселится. Он подошёл ближе и наклонился. Свон плюнула ему в лицо. На секунду подвал замер. Адамс медленно вытер щёку. Ухмылка исчезла. Удар пришёл резко. Не настолько сильный, чтобы выбить сознание, но достаточно, чтобы во рту появился вкус крови. — Всё такая же дерзкая, — процедил громила. — Посмотрим, сколько продержишься. Он развязал стул от крепления, рывком поднял её вместе с ним, потом всё же перерезал верёвку на ногах и грубо поставил пленницу на пол. Ноги не выдержали. Эмма едва не упала, но мужчина подхватил её за талию и закинул на плечо, как мешок. — Пусти, — выдохнула она, ударив его локтем по спине. — Бей сильнее, конфетка. Может, согреешься. Коридор качался перед глазами. Каменные стены, трубы под потолком, лампы без плафонов, сырой пол. Где-то гудел генератор. Значит, они не слишком далеко от старых промышленных построек. Ферма? Лесопилка? Склад? Эмма заставляла себя замечать детали. Поворот направо. Пять шагов. Лестница вниз — три ступени. Запах масла. Металлическая дверь. Слева — красная табличка, почти стёртая: «Холодильная камера №2». Запомнить. Выжить — значит запомнить. Её внесли в большую комнату и бросили на стул. Новый ремень стянул запястья. Второй — грудь и плечи. Третий — ноги. Ослепительный свет лампы ударил в лицо. Блондинка зажмурилась. — Рад снова тебя видеть. Голос был знакомым. Не из кошмара. Она медленно открыла глаза. Нил Кэссиди стоял напротив. Старше. Жёстче. Хуже. В юности он был красив той опасной, мальчишеской красотой, из-за которой семнадцатилетние девочки верят в побеги и новые жизни. Теперь эта красота иссохла, вытянулась в хищность. Щёки заострились, губы стали тоньше, глаза — холоднее. На нём был дорогой тёмный костюм, но сидел он так, будто одежда принадлежала человеку, которым Бэйлфаер отчаянно пытался казаться. — Нил, — прохрипела Эмма. — Всё ещё помнишь. Трогательно. — Что ты делаешь? — Возвращаю своё. Она рассмеялась. Сухо, зло, с кровью на губе. — У тебя никогда ничего не было своего. Ты всё крал. Вещи. Имена. Чужую жизнь. Глаза Кэссиди потемнели. — Осторожнее. — Или что? Подставишь меня снова? Он ударил не сразу. Сначала подошёл ближе. Провёл пальцем по её подбородку, словно хотел убедиться, что она настоящая. Свон дёрнула головой, уходя от прикосновения. — Всё такая же, — сказал он. — Всегда думала, что лучше других. — Нет. Просто лучше тебя. Удар пришёл коротко, наотмашь. Стул скрипнул. Эмма долго возвращала взгляд в фокус. В голове шумело. Но она заставила себя улыбнуться. — Задело. Бэйлфаер наклонился к ней. — Где они? — Кто? — Не играй со мной. — Я бы сыграла, но ты всегда был плохим партнёром. Он сжал её лицо пальцами. — Где документы? Свон замерла. Вот оно. Не просто месть. Не просто похищение. Они искали то, из-за чего охотились за ней годами. Те самые материалы, которые она когда-то даже не знала, что хранит. Пакет, переданный старым адвокатом перед смертью. Файлы, шифры, имена, схемы переводов. Доказательства, способные утопить не только людей Нила, но и тех, кто прикрывал их в судах, полиции и федеральных структурах. Она спрятала их слишком хорошо. И теперь именно это держало её живой. — Не знаю, о чём ты. Кэссиди улыбнулся. — Два года, Эмма. Два года мы за тобой охотились. Ты меняла квартиры, фамилии, города. Очень старательно. Я почти гордился. — Почти? — Потом ты расслабилась в Бостоне. Работа в Бюро, привычный маршрут, любимая кондитерская. Очень мило. Очень глупо. Её сердце пропустило удар. Они следили давно. — Кто в Бюро? — спросила она. Нил приподнял брови. — Вот это уже умнее. Но ты не в том положении, чтобы задавать вопросы. Он взял со стола тонкий нож для бумаги. Не торопясь, провёл лезвием по ремню у её плеча, будто проверял остроту. — Где документы? — У твоей совести. Попробуй поискать. Хотя нет, там пусто. Лезвие скользнуло по коже неглубоко, но боль вспыхнула ярко. Эмма стиснула зубы. Бэйлфаер смотрел на неё почти с восхищением. — Вот за это я тебя и любил. — Ты никого не любил. — Неправда. Я любил свободу. — И себя. — Себя — особенно. В углу комнаты раздались медленные хлопки. Пленница повернула голову настолько, насколько позволяли ремни. Из тени вышел Джефферсон. Высокий, худощавый, в тёмном пальто, с безупречно завязанным шарфом и цилиндром в руке. На вид — безумный аристократ из старой сказки, забывший, что бал давно закончился, а гости мертвы. Но глаза выдавали правду: в них не было праздника. Только расчёт, игра и пустота. — Какой чудесный семейный разговор, — пропел он. — Почти жаль прерывать. Эмма почувствовала, как холод в комнате стал глубже. С Кэссиди можно было спорить. Его можно было злить. В его ярости были трещины, через которые проглядывала слабость. Джефферсон был другим. Он не выходил из себя. Он наслаждался тем, что люди теряют контроль рядом с ним. — Шляпник, — выдохнула она. Он поклонился. — Ангел меня помнит. — Я помню запах твоего одеколона. Дешёвый ужас трудно забыть. Нил раздражённо усмехнулся, но Джефферсон только улыбнулся шире. — Храбрость. Какая утомительная и прекрасная привычка. Всегда превращает простые разговоры в спектакль. Он подошёл к металлической тележке. На ней лежали провода, зажимы, маленький прибор с мигающим индикатором и аптечка. Всё было разложено аккуратно, почти медицински. Именно это пугало больше всего. В сказках зло редко выглядело грязным. Иногда оно носило перчатки, говорило ласково и раскладывало инструменты с такой бережностью, будто готовило чай. — У нас мало времени, Эмма, — сказал Шляпник. — Твой новый рыцарь уже наверняка поднял половину округа. — Он не мой рыцарь. — Конечно. А я не люблю чай. Джефферсон наклонился ближе. — Ты отдаёшь нам документы. Мы оставляем тебя жить. Возможно, даже позволяем попрощаться с мальчиком. Она резко подняла глаза. — Не произноси его. — Генри, — мягко сказал он. Эмма дёрнулась в ремнях так сильно, что стул скрипнул. Шляпник рассмеялся. — Вот и дверца. Любовь всегда оставляет дверцу. Кэссиди подошёл к столу и взял телефон. На экране была фотография Генри, сделанная издалека: мальчик у школы, с рюкзаком за плечом, ещё не знающий, что взрослые снова превратили его жизнь в поле боя. — Хороший пацан, — сказал Нил. — Немного похож на меня. — Он не имеет к тебе никакого отношения. — Биология с тобой не согласится. — Отцовство — не биология. Бэйлфаер наклонился. — Тогда кто его отец? Джонс? Агент с мордашкой героя и привычкой подбирать чужое? Эмма молчала. — О, — протянул он. — Значит, попал. — Киллиан лучше тебя в любой день недели. Кэссиди ударил кулаком по столу. Джефферсон поднял руку. — Нил. Не ломай игрушку раньше времени. — Она знает, где файлы. — Конечно знает. И скажет. Шляпник взял один из проводов. — По-хорошему или иначе. Свон смотрела на него, чувствуя, как страх пытается сделать дыхание мелким и бесполезным. Она вспомнила Генри на лестнице. Его осторожный вопрос: «Ты моя настоящая мама?» Вспомнила ладонь мальчика поверх своей. Вспомнила Киллиана, завязывающего бинт, и его честное: «Я волнуюсь». Она не имела права сломаться. — Никогда, — сказала женщина. Джефферсон вздохнул с почти театральным сожалением. — Все так говорят. Первый разряд был коротким. Тело выгнулось само, воздух застрял в горле. Боль была белой, слепящей, мгновенной. Потом исчезла, оставив дрожь и металлический вкус во рту. Эмма не закричала. Не потому, что была сильнее боли. Потому что не хотела подарить им этот звук. Нил подошёл ближе. — Где документы? Она подняла голову. Губы дрожали, но взгляд остался ясным. — В Таллахасси, — выдохнула она. Кэссиди замер. На секунду в его лице мелькнуло почти человеческое воспоминание: старое обещание, старая мечта, которой он когда-то заманил семнадцатилетнюю девочку. Эмма улыбнулась сквозь боль. — Шутка. Нил ударил её. Джефферсон раздражённо щёлкнул языком. — Ты слишком эмоционален. — А ты слишком медленно работаешь. — Искусство требует терпения. — У нас нет терпения! И вот это было важно. Свон услышала. У них не было времени. Значит, Киллиан близко. Или они боялись, что близко. Надежда вспыхнула крошечной искрой. Шляпник заметил её. — Не стоит, ангел. — Что? — Надеяться. Это делает падение больнее. — Зато раздражает таких, как ты. Он улыбнулся. — Верно. Второй разряд был сильнее. На этот раз крик всё-таки сорвался.

***

Колонна машин шла без сирен. Фары резали дождь. Лес по обе стороны дороги стоял чёрной стеной, и казалось, что деревья сдвигаются за спиной, закрывая путь назад. В передней машине Киллиан сидел рядом с водителем, держа планшет с картой на коленях. Красный маркер последней координаты больше не мигал, но капитан смотрел на него так, будто мог взглядом заставить сигнал вернуться. Уилл говорил в наушник быстро, почти без пауз: — Первая группа перекрыла старый мост. Вторая проверяет ферму Хатчинса. Тепловизор с дрона показывает активность возле лесопилки. Два, возможно три тепловых пятна в восточном корпусе. Ещё одно — ниже уровня земли. — Подвал, — сказал Джонс. — Похоже. — Расстояние? — Семь минут. Семь минут. Иногда жизнь держится на куда меньшем. Киллиан закрыл глаза всего на секунду. Перед ним вспыхнуло лицо Эммы. Не израненное — нет, он не позволял себе представлять это. Живая. Упрямая. Злая. Та, что плюнула бы смерти в лицо и попросила не загораживать проход. Держись, любовь моя. Он тут же открыл глаза. — Ещё раз план. Старший оперативник в задней части машины ответил без промедления: — Первая пара заходит с востока. Вторая отрезает северный выход. Третья со мной через главный вход. Вы — с нами. — Нет. Все замолчали. — Я иду первым. — Сэр… — Она не просто заложница. Оперативник кивнул. После слова «невеста» спорить было бессмысленно. После взгляда капитана — опасно. В наушнике снова зашипел голос Уилла: — Босс, есть подтверждение. Машина с камеры стоит у восточного корпуса лесопилки. Тёмный фургон. Номера сняты. Возле входа двое вооружённых. — Снайперы? — Позиции занимают. — Живыми, если возможно. Но если потянутся к оружию — не рисковать. — Принято. Машина свернула с дороги на разбитую грунтовку. Колёса ударили по ямам. Впереди, между деревьями, показались силуэты старых зданий. Лесопилка давно не работала: проваленная крыша, ржавые ворота, стены, почерневшие от дождя и времени. Но в одном окне дрожал свет. Киллиан почувствовал, как холодная ярость стала почти спокойной. Так бывало перед боем. Когда страх уже не мешает. Когда остаётся только цель.

***

Эмма не знала, сколько прошло времени. Минуты распадались. Боль превращала их в неровные осколки. Голос Нила то приближался, то отдалялся. Джефферсон задавал вопросы мягко, почти ласково, будто действительно верил, что вежливость делает жестокость изысканнее. Где документы? Кто ещё видел файлы? Есть ли копии? Кому она доверила ключ? Пленница отвечала то молчанием, то насмешкой, то ложью. Говорила имена людей, которых не существовало. Адреса, где никогда не была. Один раз назвала номер камеры хранения в аэропорту, закрытом на ремонт три года назад. Кэссиди понял это первым. — Она тянет время. — Конечно тянет, — сказал Шляпник. — Умная девочка. — Тогда хватит играть. Нил подошёл к ней вплотную и достал из кармана маленький кулон на тонкой цепочке. Эмма перестала дышать. Золото. Потёртый край. Едва заметная гравировка на обратной стороне. Кулон из её снов. Тот самый, который качался перед глазами в обрывках памяти: лесная дорога, дождь, женская ладонь, тьма. — Узнала? — спросил Бэйлфаер. — Где ты это взял? Её голос изменился. Он услышал. И улыбнулся. — Вот теперь интересно. Джефферсон подошёл ближе. — Ах, наконец-то настоящая дверца. Свон не могла отвести глаз от кулона. — Где? — повторила она. — Откуда он у тебя? Кэссиди покачал цепочкой. — У людей, которые искали тебя задолго до меня. Ты правда думала, что вся эта история началась с украденных часов и глупой беременной девчонки? Комната поплыла. — Что ты знаешь о моих родителях? — Достаточно, чтобы понимать: ты стоишь дороже, чем я думал. Джефферсон наклонился к её уху. — Некоторые дети теряются случайно. А некоторые — потому что их нужно спрятать от очень старых врагов. Эмма сжала пальцы до боли. — Кто они? — Отдай документы, — сказал Нил, — и, возможно, я расскажу. Она смотрела на кулон так, будто от него зависело дыхание. Детская часть её души — та, что всё ещё стояла на лесной дороге под дождём, — кричала: скажи. Отдай. Узнай. Но потом в памяти всплыло лицо Генри. Если документы защищали не только её, но и мальчика, она не имела права обменять их на прошлое. Даже на своё. — Нет, — сказала Эмма. Кэссиди медленно опустил кулон. — Ты всегда выбираешь не меня. — Наконец-то стала умнее. Он ударил её так, что мир вспыхнул белым. Где-то наверху хлопнула дверь. Все замерли. Джефферсон поднял руку. — Тихо. Секунда. Вторая. Потом издалека донёсся глухой хлопок. Не дверь. Выстрел с глушителем. Нил резко повернулся к Адамсу. — Проверь. Тот выругался и вышел. Свон заставила себя поднять голову. Сердце билось слишком быстро, но теперь уже не только от страха. Киллиан. Шляпник посмотрел на неё и понял. — Твой капитан пришёл. — Я же говорила, — прошептала она. — Надежда раздражает. На этот раз улыбка Джефферсона исчезла. … Первый охранник упал бесшумно. Второй успел поднять оружие, но агент справа оказался быстрее. Короткий приглушённый выстрел, тело осело у стены. Киллиан прошёл мимо, не задержавшись. Внутри восточного корпуса пахло гниющим деревом, машинным маслом и сыростью. Старые станки стояли вдоль стен, накрытые пыльными брезентами. Где-то капала вода. Над головой скрипели балки. Оперативники двигались тенями. — Чисто, — прошептал голос слева. — Северный выход перекрыт. — Тепловое пятно ниже. Лестница впереди. Капитан поднял руку, останавливая группу. Из-за металлической двери донёсся голос. Адамс. — …не знаю, что там снаружи, но мне это не нравится. Другой голос ответил резче: — Тогда не стой столбом. Киллиан узнал Нила по записи из дела. И уже ненавидел. Он жестом показал: двое вправо, один к двери, остальные за ним. Адамс вышел первым. Джонс ударил его прикладом в висок прежде, чем тот успел понять, что происходит. Мужчина рухнул на колено, попытался дотянуться до ножа, но оперативник скрутил ему руку и прижал лицом к полу. — Где она? — спросил капитан тихо. Адамс только оскалился. Киллиан наклонился ближе. — Неправильный ответ. — Внизу, — прохрипел тот, когда ствол упёрся ему под подбородок. — Холодильная камера. Но вы опоздали. Эти слова ударили по нервам. Джонс выпрямился. — Вяжите его. Он бросился к лестнице. Каждая ступень вниз казалась вечностью. Джефферсон двигался быстро. Слишком быстро для человека, который всю ночь играл в театр. Он схватил Эмму за подбородок, заставляя поднять лицо. — Последний раз, ангел. Где документы? Она улыбнулась разбитыми губами. — В сказке. — Что? — Там, где злодеи всегда проигрывают. Нил выругался и потянулся к оружию. И тогда дверь взорвалась. Не открылась — именно взорвалась внутрь, сорванная зарядом. Металл ударил о стену, пыль и дым хлынули в комнату. На секунду все звуки стали глухими. А затем раздался рык: — Отойди от неё! Киллиан стоял в дверном проёме. В мокрой куртке, с пистолетом в руке, с лицом человека, у которого забрали слишком многое и который больше не намерен терять. Глаза капитана казались почти чёрными. Он увидел Эмму. Ремни. Кровь. Бледность. Дрожь. Её глаза, пытающиеся сфокусироваться на нём. Что-то внутри него оборвалось. — Джонс, — протянул Джефферсон, поднимая руки. — Как драматично. — На колени. — Разве мы не можем поговорить? — На колени. Кэссиди схватил Эмму за волосы и приставил пистолет к её виску. Всё замерло. Киллиан остановился. — Ещё шаг, капитан, — сказал Нил, — и она умрёт. Свон моргнула, пытаясь удержать сознание. — Не слушай его, — прошептала она. — Тихо, — рявкнул Бэйлфаер. Ствол сильнее вжался в её кожу. Киллиан смотрел только на него. — Убьёшь её — не выйдешь отсюда живым. — А если выйду с ней? — Не выйдешь. — Уверен? — Абсолютно. Нил рассмеялся. Смех дрожал от нервов. — Ты даже не знаешь, кто она. — Знаю достаточно. — Нет. Ты знаешь мать мальчика. Знаешь красивую историю про жертву. А настоящая Эмма Свон — это ключ. Дверь. Наследница проблемы, которая началась задолго до всех нас. Джефферсон медленно улыбнулся. — Осторожнее, Нил. Спойлеры портят сказки. Капитан не отвёл ствол. — Отпусти её. — Документы, — сказал Кэссиди. — Я ухожу, она остаётся жива. Эмма с трудом подняла голову. — Нет. Он дёрнул её за волосы. — Заткнись. … В этот миг Свон сделала единственное, что могла. Резко подалась вперёд, в сторону, заставляя ствол соскользнуть с виска. Ремни не дали уйти далеко, но доли секунды хватило. Киллиан выстрелил. Пуля попала Нилу в плечо. Тот вскрикнул, отшатнулся, оружие выпало. Оперативники ворвались следом. Джефферсон попытался шагнуть к боковой двери, но у выхода его уже ждали. Через несколько секунд Шляпник оказался на полу, руки за спиной, улыбка всё ещё на губах. — Занавес, — прошептал он. — Заткнись, — сказал один из агентов, защёлкивая наручники. Киллиан уже был рядом с Эммой. — Посмотри на меня, — сказал он, опускаясь перед ней. — Эмма. Любовь моя, посмотри на меня. Она сфокусировалась с трудом. — Ты пришёл. — Конечно пришёл. — Долго. Он коротко, почти болезненно рассмеялся. — Невыносимая женщина. — Стараюсь. Голос сорвался. Капитан перерезал ремни. Когда последний наконец упал, тело Эммы обмякло. Он подхватил её раньше, чем она сползла со стула. — Медика сюда! — рявкнул Джонс. — Уже идут! Она дрожала в его руках. Слишком лёгкая. Слишком холодная. Кровь оставалась на его пальцах, на рукавах, на всём, к чему он прикасался. — Генри, — прошептала Свон. — В безопасности. — Не говори ему… — Ничего лишнего не скажу. — Обещай. — Обещаю. Она попыталась кивнуть, но сил не хватило. Киллиан прижал её ближе, осторожно, будто боялся причинить новую боль. — Держись. — Кулон… — прошептала женщина. — Что? — У Нила… кулон… из моего сна. Капитан поднял взгляд. Кэссиди лежал на полу, зажимая раненое плечо. Его уже скрутили. Рядом, возле ножки стола, блеснула тонкая золотая цепочка. Джонс кивнул одному из агентов. — Забери. В пакет для улик. Сейчас. Эмма слабо выдохнула. — Не дай ему… исчезнуть. — Не дам. Медики ворвались в комнату, оттесняя капитана, но он не отпустил её полностью, пока не понял, что раненую удерживают другие руки — профессиональные, быстрые, живые. — Давление падает. — Нужен кислород. — Аккуратно, плечо. — Носилки! Слова летели вокруг, как осколки. Киллиан шёл рядом, пока Эмму выносили из подвала, через коридор, по лестнице, мимо задержанных, мимо Адамса, который уже не ухмылялся. На улице дождь бил по лицам. Красно-синие огни мигали на стенах лесопилки, превращая ночь в кошмарный праздник. У машины скорой помощи медики попытались остановить его. — Сэр, вам нельзя… Он посмотрел на них. Они отступили. Джонс забрался внутрь следом и сел у носилок, вцепившись в металлический поручень. Двери захлопнулись. Сирена взвыла, и машина рванула с места. Эмма лежала бледная, с кислородной маской на лице. Глаза закрыты. Волосы прилипли к вискам. Ресницы дрожали едва заметно. Киллиан взял её руку. Она была холодной. Слишком холодной. В наушнике зашипел голос Уилла: — Сэр? Кэссиди, Джефферсон и двое охранников задержаны. Их везут в изолятор. Приказ? Капитан закрыл глаза на мгновение. Перед ним мелькнули Нил, приставляющий пистолет к её виску. Джефферсон с мягкой улыбкой. Ремни. Кровь. Кулон. — Держать отдельно, — произнёс он глухо. — Никому не давать к ним доступа без моего приказа. Ни адвокатам, ни местным, ни федеральным. Понял? — Да, сэр. — И Уилл. — Да? — Найди всё по кулону. Всё. Старые дела, пропавшие дети, символы, фамилии, сказки, если понадобится. Мне плевать, насколько странно это будет выглядеть. Пауза. — Уже ищу, босс. Связь оборвалась. Киллиан сжал руку Эммы осторожнее. — Только попробуй сдаться, — прошептал он. — Слышишь? Ты обещала мальчику парк аттракционов. Она не ответила. Монитор рядом пищал ровно, но слишком тонко, слишком хрупко. Мужчина наклонился ближе. — Ты сказала, что всё ценное не помещается в сумку, — произнёс он почти беззвучно. — Так вот, любовь моя, ты тоже уже не помещаешься ни в одно дело, ни в один отчёт, ни в одну ложь, которую я сказал ради операции. Медик поднял на него взгляд, но ничего не сказал. Киллиан провёл большим пальцем по её холодным пальцам. — Я вернул тебя один раз. Верну и из этого. Только держись. За окном скорой помощи лес отступал перед светом фар. Дождь смывал кровь с дороги, но не мог смыть того, что уже изменилось. На груди Эммы, под разорванной тканью и бинтами, слабо дрогнул свет. Едва заметный. Золотой. Киллиан моргнул, решив, что это отблеск мигалки. Но свет вспыхнул снова. … И где-то далеко, в доме у старой ивы, Генри проснулся от собственного шёпота: — Мама. Он сел на кровати, тяжело дыша. Комната была тёмной, но не пустой. На стуле у окна лежала книга сказок — та самая, которую мальчик читал перед сном. Обложка слабо мерцала в темноте, будто внутри страниц кто-то зажёг свечу. Ребёнок замер, чувствуя, как сердце бьётся быстро-быстро, словно пыталось предупредить его раньше всех взрослых. Он не знал, что произошло. Не знал, где отец, почему в доме слишком тихо и почему в груди вдруг стало больно, будто кто-то очень далеко позвал его по имени. Но он знал другое: мама жива. Испуганная, раненая, но жива. … Книга раскрылась сама, хотя окно было закрыто, а в комнате не было ветра. Страницы зашелестели, остановились на чистом развороте, и на белой бумаге проступила новая строка: Сердце Спасительницы проснулось, но тьма уже знает её имя. Генри медленно протянул руку к книге. Чернила ещё блестели, словно не успели высохнуть. За дверью послышались шаги — осторожные, женские. Реджина, вероятно, услышала его голос. Мальчик поднял голову, и на секунду в его глазах отразилось то же упрямство, с которым Эмма несколько часов назад обещала не исчезать молча. — Я знаю, — прошептал он книге. — Она вернётся. Страница дрогнула. Где-то внизу часы пробили три раза. Сторибрук снова замолчал, но теперь это была не тишина сна. Это была тишина перед тем, как сказка переворачивает страницу и требует плату за чудо.