Переписанная сказка: Принцесса вне пророчества.

Монитор у изголовья снова подал сигнал — сначала робкий, почти нерешительный, словно сердце, слишком долго блуждавшее во тьме, наконец нащупало тонкую тропу назад. Следующий звук прозвучал увереннее. Третий — громче, настойчивее, живее. Киллиан вздрогнул так резко, будто этот сигнал прошёл не через больничную аппаратуру, а прямо через грудную клетку. Стул за его спиной с глухим стуком опрокинулся на пол, когда капитан вскочил, вцепившись пальцами в край матраса. — Доктор! — вырвалось из него хрипло, почти сорванно. — Она… Слова оборвались. Ресницы Эммы дрогнули. Мир для него сузился до этого едва заметного движения — до тонкой линии век, до бледного лица, до губ, которые ещё недавно были неподвижны, как у мёртвой. Больничный свет падал на неё слишком резко, белыми пятнами ложился на кожу, цеплялся за провода, за прозрачные трубки, за край кислородной маски, но блондинка не отвернулась. Она открывала глаза медленно, будто возвращалась не из сна, а с другого берега, где каждая секунда стоила крови, памяти и боли. Киллиан перестал дышать. В её взгляде сначала не было фокуса. Только мутная глубина, слабость и что-то золотое, мерцающее на самом дне зрачков. Потом взгляд прояснился. Свон увидела его — по-настоящему увидела, не сквозь туман между мирами, не как образ у больничной койки, а живого, измученного, с осунувшимся лицом и глазами, в которых за ночь поселились страх, любовь и такая надежда, что она почти причиняла боль. — Ты… правда здесь? — её голос был едва слышен, сухой, надломленный, но для мужчины у кровати он прозвучал громче грома. Джонс сглотнул, пытаясь вернуть себе способность говорить. В другое время он нашёл бы дерзкую фразу, спрятался бы за привычной усмешкой, позволил бы себе этот спасительный щит. Но сейчас не осталось ни щита, ни роли, ни красивой бравады. Только он. Только она. Только жизнь, которую чудом удалось вырвать у темноты. — Здесь, милая, — выдохнул капитан и осторожно накрыл её ладонь своей. — Здесь. И никуда не уйду. Слышишь меня? Эмма кивнула совсем слабо. По вискам скользнули слёзы — не горькие, не бессильные, а странно тихие, почти светлые. Слёзы возвращения. Слёзы человека, который слишком долго шёл в темноте и всё-таки вышел к голосу, звавшему домой. — Ты пришёл за мной, — прошептала женщина. — Ты… не оставил. — Я не оставлю. Никогда. Даже если против нас снова встанет весь проклятый мир, — он поднял её руку к губам, поцеловал костяшки пальцев с такой бережностью, будто держал не ладонь, а хрупкую искру солнца. — Я пройду через любые двери, любые миры. Я уже это сделал. И сделаю снова, если понадобится. Она попыталась улыбнуться, но улыбка дрогнула и тут же сменилась болезненным вдохом. Киллиан потянулся к кнопке вызова, однако Свон остановила его лёгким движением пальцев. На большее сил пока не хватало, но в этом жесте уже была прежняя Эмма — упрямая, раздражающе самостоятельная, невозможная женщина, которая даже после комы пыталась спорить с врачами, судьбой и здравым смыслом. — Не надо, — тихо сказала блондинка. — Подожди. — По медицинским показателям тебе сейчас лучше не командовать процессом, — мрачно заметил он, но руку от кнопки всё же убрал. — Особенно после того, как ты только что вернулась с того света. — Я была не совсем там, — Эмма сглотнула, закрыла глаза и прислушалась к себе. — Я была между мирами. Там, где время не похоже на время, а жизнь держится за тонкую нить. Там был голос. Автор. Он сказал, что магия не ушла. Что она во мне. И что ты… пробудил её. Киллиан нахмурился. Он не сомневался в сказанном — после золотого света в реанимации, после собственных вспышек памяти и после книги Генри сомневаться стало бы глупо. Но услышать это от самой Свон, лежащей на больничной койке среди капельниц и проводов, было всё равно слишком странно. Слишком похоже на ту самую сказку, которая однажды уже разрушила им жизнь и теперь, кажется, собиралась собрать её заново — только ценой очередной войны. — В этой палате? — тихо спросил моряк. — Здесь, среди антисептика, дешёвого кофе из автомата и людей, которые считают чудом только стабильное давление? — Она не спрашивала разрешения у больницы, — Эмма слабо усмехнулась. — Магия пришла за мной. Или я принесла её с собой. Она подняла руку. Движение далось с трудом: пальцы дрожали, запястье почти сразу опустилось, но над ладонью на мгновение вспыхнул крошечный золотой огонёк. Он мерцал, словно частица далёкой звезды, случайно упавшая в мир без чудес. Свет отразился в металлических поручнях кровати, в стекле капельницы, в потемневших глазах Киллиана — и исчез так быстро, будто его и не было. Капитан невольно отстранился на полшага. Не от страха. От потрясения. Его жизнь была полна проклятий, чудовищ, пиратских легенд и невозможных возвращений, но видеть, как магия рождается в дрожащей ладони женщины, которую он едва не потерял, оказалось сильнее любого рассказа. — Открой небеса… — прошептал Джонс. — Только этого нам не хватало. — Ты сам сказал: нормально — это не про нас. Он посмотрел на неё — на усталые глаза, на бледность, на золотой отблеск, который будто оставался под кожей даже после исчезновения искры. Слова застряли в горле. Врач мог бы назвать её состояние нестабильным. Агент — опасным фактором. Любой разумный человек — поводом вызвать охрану, специалистов, священника и, возможно, психиатра. Но Киллиан видел не угрозу. Он видел чудо, которое держалось на грани сил и всё равно пыталось шутить. — Значит, мы снова вляпаемся в приключения, — наконец сказал капитан, опускаясь на край кровати. Голос звучал хрипло, но в нём впервые за долгие часы появилась жизнь. — И, как всегда, «приключение» — это красивое слово для катастрофы с участием нашей семьи. — Семьи? — переспросила Эмма тише. Он понял, что сказал, только когда слово уже осталось между ними. Не отступил. Не спрятался за усмешкой. Только крепче сжал её ладонь. — Да, милая. Семьи. Генри, твой брат, родители, которых мы ещё найдём, эта невозможная королева, которая сейчас, вероятно, швыряет книги в стену, и я. Придётся смириться. Она закрыла глаза. На лице промелькнуло столько чувств сразу, что ни один специалист по микровыражениям не смог бы дать им точное имя. Боль. Вина. Страх. И тихое, почти запрещённое облегчение. — Только обещай, что не потеряешься в процессе, — прошептала женщина. Киллиан наклонился и поцеловал её ладонь. — Потеряться? После всего, через что мы прошли? Меня топили, проклинали, вытаскивали обратно, снова топили — и, кажется, где-то между этим я успел стать федеральным агентом. Думаешь, теперь-то что-нибудь меня остановит? Эмма слабо рассмеялась. Смех вышел хриплым, болезненным, но настоящим. Капитан услышал его — и в груди упрямо, почти дерзко расправилось то, что всю ночь было сжато в ледяной комок. Дверь палаты резко открылась. Врач вошёл вместе с медсестрой, уже готовый делать выговор за шум, но замер, увидев открытые глаза пациентки. Мужчина в белом халате пару секунд смотрел на Эмму так, будто медицинская картина мира тихо сложилась пополам прямо у него в руках. — Мисс Свон? — осторожно произнёс доктор. — Вы меня слышите? — Да, — ответила она. — Хотя предпочла бы не слышать слово «кома» ещё хотя бы пару часов. Медсестра охнула, прикрыла рот ладонью. Врач быстро взял себя в руки: проверил зрачковую реакцию, пульс, давление, насыщение кислородом, задал несколько вопросов, на которые блондинка ответила с раздражающей точностью человека, уже уставшего от чужого удивления. — Вы понимаете, где находитесь? — В больнице. — Как вас зовут? — Эмма Свон. — Кто этот мужчина? Она повернула глаза к Киллиану. На миг в них мелькнула мягкость, от которой капитану стало трудно дышать. — Тот, кто слишком упрям, чтобы уйти. — Я бы записал это как «близкий родственник», — сухо заметил врач. — Запишите как жених, — без запинки сказал Джонс. Эмма медленно повернула голову к нему. — Жених? — В интересах следствия, — невозмутимо ответил капитан. — И ради доступа в реанимацию. Она смотрела на него несколько секунд. Потом уголок губ дрогнул. — Ты неисправим. — Вы оба невозможны, — пробормотал врач, но в голосе его слышалось облегчение. — Мисс Свон, ваше состояние всё ещё тяжёлое. Сам факт, что вы пришли в сознание так быстро, по медицинским показателям… скажем мягко, крайне маловероятен. Вам нельзя вставать, нельзя волноваться, нельзя перегружаться разговорами и тем более пытаться покинуть палату. Эмма и Киллиан переглянулись. Доктор сузил глаза. — Я серьёзно. — Мы тоже, — тихо сказала блондинка. — Что это значит? Ответить она не успела. … Палата, в которой несколько минут назад произошло невозможное, вдруг изменилась. Не резко — почти незаметно. Сначала дрогнула занавеска, хотя окно было закрыто. Потом монитор мигнул не как прибор, а словно живое существо, пытающееся предупредить об опасности. Шипение капельницы стало глубже, ниже, будто кто-то спрятанный под больничным полом сделал первый вдох после долгого сна. Медсестра нахмурилась. — У нас скачок напряжения? Киллиан уже поднялся. Рука автоматически потянулась к кобуре, которой при нём не было. Агентские привычки остались, оружие — нет. Это его не обрадовало. — Не думаю, что дело в проводке, — произнёс капитан. С потолка заструился свет. Не лучи лампы, не солнечные блики и не аварийная подсветка. Это было жидкое золото — густое, медленное, древнее. Оно стекало из самой ткани воздуха, касалось стен и заставляло пространство дрожать, словно больничная палата внезапно оказалась слишком маленькой для силы, которая в неё вошла. Врач отступил. — Что за… — Выйдите, — резко сказал Киллиан. — Агент Джонс, пациентка… — Выведите персонал из коридора. Сейчас. В тоне капитана было что-то такое, что доктор не стал спорить. Медсестра помогла ему сделать шаг к двери, но коридор за ней уже изменился: лампы мигали, металлический лоток с инструментами лежал на полу, а где-то дальше слышались испуганные голоса, внезапно оборвавшиеся, словно невидимая волна прошла по этажу и заставила всех замолчать. Эмма попыталась приподняться. Боль сразу напомнила о себе — тупая, горячая, разлитая по рёбрам и плечам. Киллиан мгновенно оказался рядом, удерживая её за плечи. — Лежать. — Серьёзно? — По медицинским показателям, — отрезал он. — И по моим личным, которые сейчас намного строже. — Киллиан… — её голос стал другим: тише, глубже. — Это приближается. Он посмотрел на неё и всё понял без объяснений. В глазах Свон отражался золотой свет, но под ним лежал страх — не за себя. За мир. За тех, кого она только начала возвращать. — Что именно? — Не знаю. Но оно знает меня. Замок на двери скрежетнул. Механизм повёл себя странно: дверная ручка не повернулась, древесина не треснула, но сама створка пошла лёгкой волной, словно была не твёрдой поверхностью, а водой, в которую кто-то бросил камень. Врач и медсестра попятились. Киллиан встал между дверью и кроватью, закрывая собой Эмму. — Назови себя, — произнёс он низко. Дверь раскрылась без звука. На пороге стояла фигура. Не тень и не человек — нечто между. Силуэт будто соткали из дыма, серебряной пыли и обрывков чужого сна. Контуры дрожали, расплывались, возвращались обратно. И всё же в этом искажённом облике было что-то знакомое. Слишком знакомое, чтобы сердце Эммы не сжалось раньше, чем разум успел понять. — Это не может быть… — прошептала блондинка. Фигура шагнула внутрь. Под ногами не осталось следов; вместо них по полу расползались тонкие трещины света, похожие на шрамы. В комнате стало холоднее. Золотое сияние возле потолка потемнело, в нём проступили тёмные прожилки, будто кто-то вливал чернила в солнечный металл. — Я сказал, назови себя, — повторил Киллиан. В голосе не было паники. Только сталь и обещание боли. Силуэт наклонил голову. Внутри дыма на секунду вспыхнуло лицо — не полностью, лишь черты: линия подбородка, знакомый изгиб губ, тень глаз, которые когда-то могли быть добрыми. Эмма побледнела. — Папа? — выдохнула она. Киллиан резко повернул голову. — Что? Фигура дрогнула, будто слово ударило по ней сильнее оружия. Серебряная дымка разошлась чуть шире, и в глубине силуэта проявился мужчина с мечом у пояса, мокрым от дождя плащом и взглядом человека, который пробивался через чары, смерть и миры ради одного имени. — Эмма, — голос прозвучал не из горла. Из самой трещины между мирами. Глухо, с помехами, словно его пропускали через воду и камень. — Дочь моя. У неё перехватило дыхание. Боль, слабость, больничная койка — всё отступило на миг перед этим невозможным обращением. — Ты настоящий? — спросила она. — Нет, — ответил силуэт, и в этом «нет» было больше ужаса, чем в любой лжи. — Я — отзвук. Тень, вытолкнутая сквозь трещину. Мы ищем тебя. Твоя мать ищет тебя. Но дверь открылась не только для нас. Киллиан не опустил защитной стойки. — Где Белоснежка? Отзвук Прекрасного повернул лицо к капитану. На миг дымка стала прозрачнее, и в глазах призрачного короля мелькнуло узнавание. — Капитан. — Рад бы сказать, что встреча приятная, Ваше Высочество, но у нас в палате магический разлом, Эмма только очнулась, а вы выглядите как предупреждение, которое вот-вот развалится. — Так и есть. Свет в комнате резко вспыхнул. Эмма зажмурилась, но всё равно увидела: за спиной призрачной фигуры не коридор, а лес. Настоящий Зачарованный Лес — тёмный, мокрый, живой. Между деревьями стояла женщина в плаще. Белоснежка. Она бежала к ним, но невидимая стена удерживала её, гасила крик, превращала звук в глухую дрожь воздуха. — Мама… — голос Эммы сорвался. Фигура Принца протянула руку, но пальцы прошли сквозь пространство, не достигнув дочери. — Слушай меня. Второе проклятие треснуло. Твоя магия вернулась, и вместе с ней проснулись швы между мирами. Есть существа, которые не принадлежат ни одному королевству. Они жили в пустотах между историями. Их держали границы, которые теперь слабеют. — Кто их впустил? — спросил Киллиан. — Не кто. Что. Зов Спасительницы. Эмма сжала простыню пальцами. — Я их не звала. — Нет. Но твой свет стал маяком. Свет всегда привлекает тех, кто слишком долго голодал во тьме. За спиной отзвука что-то шевельнулось. Не в палате — в трещине. Лес за ним потемнел. Тени между деревьями собрались в высокий, бесформенный силуэт. Белоснежка обернулась, подняла лук, но стрела рассыпалась в воздухе, не достигнув цели. Киллиан выругался сквозь зубы. — Закрывайте это. — Не могу, — ответил Прекрасный. Его голос начал распадаться, словно каждая фраза стоила ему части сущности. — Эмма должна. Но сейчас она слишком слаба. Врач, до этого молчавший у стены, наконец не выдержал: — Это невозможно. Эмма не отвела взгляда от призрачного отца. — Добро пожаловать в нашу жизнь, доктор. Фигура дрогнула сильнее. На груди призрака вспыхнул знак — лебедь, меч и корона, тот самый узор, который прежде мелькал на кулоне. Золотые линии разошлись по воздуху и на секунду соединились с ладонью Эммы. — Собери их, — сказал отзвук. — Всех, кто помнит. Всех, кто может вспомнить. Королеву. Ребёнка. Твоего брата. Пирата. Тёмного. Автора. Без них дверь не удержать. — Тёмного? — Киллиан резко сузил глаза. — Румпель? — Он уже знает. Силуэт за спиной Чарминга рванулся вперёд. Трещина расширилась. В палате взорвался холод. Медицинские приборы одновременно завизжали, экран монитора пошёл белыми полосами, лампы погасли, оставив только золотой разлом и тёмные пальцы, которые начали проступать сквозь него. Киллиан схватил металлическую стойку от капельницы, потому что лучшего оружия под рукой не было. — Серьёзно? — хрипло спросила Эмма. — Я пират, милая. Импровизация — часть профессии. Тёмные пальцы коснулись пола. Там, где они прошли, линолеум покрылся инеем и серыми трещинами. Эмма почувствовала, как внутри неё откликается магия — не послушная, не готовая, не обученная, но живая. Она поднималась из глубины, словно море перед штормом. Больничная палата поплыла перед глазами. — Не вставай, — предупредил Киллиан. — У нас существо из межмирной щели лезет в палату. Кажется, момент для рекомендаций прошёл. — По медицинским показателям… — Даже не начинай. Эмма подняла руку. Золотой огонёк вспыхнул снова — уже не крошечный, а яркий, рваный, болезненный. Свет сорвался с её пальцев и ударил в разлом. Не как оружие. Скорее как приказ. Воздух задрожал. Тёмная рука отпрянула, а вместе с ней взвыл невидимый голос — тонкий, голодный, полный злобы. Чарминг посмотрел на дочь с такой гордостью, что у неё защемило в груди. — Вот теперь я вижу тебя, — сказал он. — Папа… — Найди нас. — Я найду. — И береги сердце. Именно за ним они придут первыми. Свет схлопнулся. Фигура Прекрасного исчезла, лес погас, дверь в палату снова стала обычной дверью, а тёмные трещины на полу растаяли, оставив лишь запах грозы и металла. В наступившей тишине было слышно только тяжёлое дыхание Эммы, сбившийся монитор и чей-то приглушённый плач в коридоре. Киллиан бросил стойку, подошёл к кровати и обхватил её лицо ладонями. — Ты со мной? — Да, — выдохнула она. — Смотри на меня. — Я смотрю. — Не уходи туда снова. В её глазах блеснули слёзы. — Я не собиралась. — Ты только что стреляла магией в межмирную тварь через десять минут после выхода из комы. — Пятнадцать, — поправила Эмма слабым голосом. Капитан издал короткий, почти безумный смешок и прижал лоб к её лбу. На этот раз она не была призраком. Её кожа была тёплой. Хрупкой. Живой.

***

На другом конце города, в мансарде над старым зданием с часами, Реджина Миллс резко отдёрнула тяжёлую штору. Лунный свет упал на лицо, подчеркнул напряжённую линию губ и тень под глазами. Женщина не спала с той самой минуты, как книга Генри начала писать сама. Теперь воздух вокруг стал плотным, звенящим, будто невидимые струны натянулись до предела. Сила пришла волной. Не просто магия — зов. Предупреждение. Возвращение. И трещина. — Только не сейчас, — тихо выдохнула брюнетка, хотя прекрасно знала: судьба никогда не спрашивала её расписание. На полках задрожали книги. Старые фолианты, которые молчали месяцы, вдруг ожили, зашелестели страницами, начали падать на пол, словно испуганные птицы. Один том сорвался с верхней полки и сам раскрылся в её руках. Свечи вспыхнули без огня, зеркало у стены потемнело, и по его поверхности растеклась густая тень. — Чёрт бы побрал эту историю, — процедила волшебница. — Конечно. Совпадений не бывает. Особенно когда дело касается женщины, которая вечно ломает судьбу пополам. На зеркальной глади проступили силуэты. Сначала женщина в плаще — Белоснежка, стоящая среди леса и прижимающая руки к груди, будто пыталась услышать далёкий голос. Затем мужчина с мечом — Прекрасный, напряжённый, настороженный, исчезающий в золотой трещине. Потом мальчик. Генри. Лицо сына вспыхнуло на стекле так ясно, что Реджина сделала шаг вперёд, забыв дышать. — Генри… Образы рассыпались. Зеркало снова отражало комнату, но отражение больше не выглядело спокойным. Оно дышало. Миллс резко повернулась к столу, где лежала книга. Старый том был раскрыт, и новые строки проступали на странице одна за другой: Спасительница открыла глаза, и первый зов достиг Зачарованного Леса. Но вместе с голосами родных к её свету потянулись те, кто жил за пределами историй. Чтобы удержать дверь, должны собраться те, чьи сердца связаны одной сказкой. Реджина дочитала дважды. Потом медленно закрыла глаза. — Прекрасно, — сказала она в пустоту. — Просто великолепно. Мы ещё не пережили прошлую катастрофу, а новая уже стучится в дверь. На лестнице послышались шаги. Генри появился в проёме, сонный, бледный, но с тем самым упрямым выражением лица, которое явно досталось ему не от спокойных людей. — Это мама? — спросил мальчик. Миллс не стала делать вид, что не понимает. — Она очнулась. Генри замер. Глаза расширились. — Правда? — Да. Он выдохнул и вдруг рассмеялся — коротко, неровно, почти сквозь слёзы. Реджина не успела ничего сказать: ребёнок бросился к ней и обнял так крепко, что у бывшей королевы на секунду исчезли все слова. Она медленно положила ладонь ему на затылок. — Она вернулась, — прошептал Генри. — Вернулась, — подтвердила женщина. — Но вместе с ней вернулось кое-что ещё. Мальчик отстранился. — Плохое? — Древнее. Голодное. И, вероятно, очень плохое. — Тогда надо ехать к ней. — Нет. — Реджина… — Нет, Генри. Больница сейчас может быть опаснее любого места в городе. Я поеду. Ты останешься с Эшли и агентом Броуди. — Я её сын. — Именно поэтому я не позволю тебе стать приманкой. Он хотел возразить, но в этот момент книга на столе вспыхнула. Страница перевернулась сама, и золотые буквы сложились в новую строку: Ребёнок веры должен быть рядом, когда дверь начнёт закрываться. Реджина медленно повернула голову к книге. Потом к Генри. — Ненавижу эту книгу. — Она говорит, что я нужен. — Она часто говорит то, что мне не нравится. — Но обычно права. Брюнетка стиснула зубы. Любая другая мать закрыла бы книгу, спрятала сына, выставила охрану и солгала, что всё под контролем. Реджина очень хотела сделать именно так. Проблема была в том, что контроль закончился в тот момент, когда магия вернулась в город. — Ты поедешь со мной, — сказала она наконец. — Но будешь делать всё, что я скажу. Без героизма. Без побегов. Без «я только посмотрю». Понял? Генри кивнул слишком быстро. — Понял. — Это был подозрительно быстрый ответ. — Я понял, что лучше не спорить до машины. Реджина бросила на него взгляд. — Определённо слишком много времени с Киллианом. Она взяла телефон и набрала номер капитана. Связь установилась не сразу — в динамике трещало, будто сигнал проходил сквозь грозу. — Киллиан, — сказала Миллс, когда услышала его дыхание. — Скажи, что ты не устроил в больнице очередной конец света. — Это была не моя идея, — ответил он устало. — Значит, Эмма. — Скорее её магия, её отец и нечто, что пыталось пролезть через разлом в полу. Реджина на секунду прикрыла глаза. — Конечно. Почему бы и нет. — Она очнулась. В голосе капитана впервые за много часов прозвучало то, что невозможно было подделать. Реджина смягчилась, хотя и не позволила этому слишком явно появиться на лице. — Я знаю. Книга сказала. — Нам нужно собрать всех. — Уже поняла. Генри со мной. — Нет. — Не начинай. Книга утверждает, что он нужен. На другом конце повисла тяжёлая пауза. — Я ненавижу эту книгу, — сказал Киллиан. — Добро пожаловать в клуб.

***

В больнице ситуация ухудшалась быстрее, чем кто-либо успевал объяснять. По этажу прокатилась волна отключений: лампы мигали, двери то открывались, то захлопывались сами, в коридорах слышались звуки, которым не было места в современном медицинском учреждении. Где-то рычало. Где-то плакал ребёнок — хотя детского отделения на этом этаже не было. Врач, ещё недавно требовавший покоя для пациентки, теперь стоял у стены с бледным лицом и понимал, что обычная медицина только что проиграла чему-то гораздо более древнему. — Нам нужно эвакуировать этаж, — сказал он. — Уже поздно для обычной эвакуации, — ответил Киллиан, помогая Эмме сесть выше. — Сколько выходов? — Два лестничных пролёта, лифты и служебный коридор. — Лифты не трогать. — Почему? — Потому что в сказках лифты всегда плохая идея, если реальность трещит по швам. Доктор смотрел на него как на сумасшедшего, но спорить не стал. Эмма попыталась отодвинуть одеяло. — Мне нужно встать. — Нет, — одновременно сказали Киллиан и врач. Она медленно перевела взгляд с одного на другого. — У нас нет времени. — По медицинским показателям вы не можете даже сидеть без риска потерять сознание, — заявил доктор. — Вставать вам категорически нельзя. — По магическим показателям оставаться здесь ещё опаснее, — парировала Эмма. Киллиан зажмурился. — Я ненавижу, когда у тебя убедительные аргументы. — Тогда помоги. Он выругался тихо, но осторожно подхватил её под спину. Блондинка сжала зубы, когда ноги коснулись пола. Мир качнулся. Боль взорвалась под рёбрами, рассыпалась по телу горячими осколками, но Эмма удержалась. На секунду золотой свет вокруг её пальцев вспыхнул ярче, поддерживая её, словно сама магия не хотела позволить Спасительнице упасть. — Это глупо, — сказал капитан. — Возможно. — Опасно. — Точно. — И ты всё равно сделаешь по-своему. — Ты быстро учишься. В коридоре раздался треск. Дверь палаты распахнулась от ударной волны. За порогом больше не было обычного больничного этажа. Стены вытянулись, стали длиннее, чем должны были быть. Лампы висели неровно, как звёзды в неправильном небе. На полу проступали тонкие золотые линии, сходящиеся к центру здания. Эмма посмотрела на них и поняла. — Это не просто палата. — А что? — Точка привязки. Разлом открылся здесь, потому что я вернулась здесь. Если он расширится, больница станет дверью. — Дверью куда? Она подняла глаза. В конце коридора, там, где должна была быть пожарная лестница, клубилась тьма. В ней мелькали очертания леса, моря, башен, лиц, которых она знала и не знала. А за ними — что-то огромное, терпеливое и голодное. — Не куда, — сказала Свон. — Для кого. Киллиан крепче обхватил её за талию. — Тогда закрываем. — Я не знаю как. — Импровизация, помнишь? — У тебя есть план? — Дождаться Реджину, надеяться, что Румпель появится с чем-нибудь раздражающе полезным, и не дать тебе умереть. Это не план, но у нас бывало хуже. Эмма почти улыбнулась, но улыбка исчезла, когда из тьмы вышел первый силуэт. Высокий, тонкий, с лицом без черт. Вместо глаз — две щели золотого света. Существо остановилось в конце коридора и повернуло голову, будто принюхивалось. — Спасительница, — произнесло оно голосом сразу многих людей. Врач за спиной выронил планшет. Киллиан поставил Эмму чуть позади себя, хотя понимал, что против такой твари стойка от капельницы выглядит нелепо. — Если ты пришло с плохими намерениями, очередь занята, — сказал капитан. — У нас уже есть безумный Шляпник, мафия и семейная драма. Существо улыбнулось. У него не было рта, но тьма на лице разошлась именно улыбкой. — Мы пришли на зов. Эмма подняла дрожащую руку. Свет вспыхнул между пальцами, но слабее, чем прежде. Тело не выдерживало. Киллиан почувствовал, как она оседает, и удержал крепче. — Я вас не звала. — Свет зовёт, даже когда молчит. — Тогда считай, что приглашение отменено. Существо сделало шаг. В ту же секунду за их спинами раздался знакомый голос: — О, как мило. Начали без меня. Воздух пахнул дымом, золотом и дорогой кожей. Румпельштильцхен вышел из бокового коридора так спокойно, будто пришёл не в больницу, где реальность разваливается, а на светский приём, который его слегка разочаровал. В одной руке он держал трость, в другой — маленький флакон с густой серебристой жидкостью. Киллиан мрачно посмотрел на него. — Ты опоздал. — Я предпочитаю эффектное появление, капитан. — Я предпочитаю, чтобы ты был полезен. Румпель перевёл взгляд на Эмму. Улыбка исчезла. — Здравствуй, дорогая. — Ты знал, что это случится? — Подозревал. — И не сказал? — Ты была в коме. Разговор получился бы односторонним. — Румпель, — предупредил Киллиан. Тёмный маг поднял флакон. — Это удержит разлом на несколько минут. Не закроет. Не вылечит. Только удержит. Для остального нужны все. — Все уже едут, — сказал капитан. — Тогда постарайтесь дожить до их прибытия. Очень желательно. Существо в конце коридора наклонило голову. — Тёмный. Румпель повернулся к нему и улыбнулся той самой улыбкой, от которой даже хищники вспоминают, что бывают более опасные звери. — А вот это уже грубо. Мы не представлены. — Ты пахнешь сделками. — А ты пахнешь пустотой. У каждого свои недостатки. Эмма, несмотря на боль, едва не рассмеялась. Киллиан бросил на неё короткий взгляд. — Не поощряй его. Румпель откупорил флакон и плеснул серебристую жидкость на золотые линии пола. Те вспыхнули, словно сухая трава от искры. Существо отпрянуло, тьма в конце коридора завыла, но не исчезла. Она лишь остановилась — временно, с ненавистью, с обещанием вернуться. — Сколько у нас времени? — спросила Эмма. — До того момента, как драматически ворвётся ваша разношёрстная семья, — ответил маг. — Или до того, как больница станет межмирным вокзалом. Смотря что произойдёт раньше. Киллиан помог Эмме опереться о стену. Она дышала тяжело, но взгляд оставался ясным. — Значит, собираем всех. — Не просто всех, — поправил Румпель. — Тех, кто связан с твоей историей. Истинная любовь открыла первую дверь. Вера ребёнка удержит вторую. Память брата даст имя. Раскаяние королевы даст силу. Кровь родителей даст путь. А ты, Спасительница, решишь, кому эта история позволит войти. — А ты? — спросила она. Тёмный маг улыбнулся. — Я, как обычно, постараюсь не дать всем умереть, пока вы принимаете героические решения. Вдалеке завыла сирена. Не больничная. Полицейская. Потом ещё одна. За окнами мелькнули фары. Киллиан повернул голову и увидел, как к больнице подъезжает чёрная машина Реджины. Следом — патруль, агентский внедорожник и старый автомобиль, который явно не должен был выдерживать такую скорость. Эмма почувствовала золотую нить внутри груди. Она натянулась сильнее. Не болью — зовом. Генри был близко. — Они идут, — сказала она. Существо за серебряным барьером повторило её слова — медленно, чужим многоголосым эхом: — Они идут. Киллиан сжал её руку. Румпель смотрел в темноту с непривычной серьёзностью. Врач за их спинами наконец перестал пытаться объяснить происходящее и просто помог медсестре отвести людей подальше. Эмма подняла глаза на разлом, где тьма ждала, голодная и терпеливая. Впервые после пробуждения страх не исчез — но стал меньше. Потому что теперь она не была одна. И потому что где-то внизу уже хлопали двери машин, звучали голоса, бежали шаги, и вся эта сумасшедшая, разбитая, невозможная семья снова собиралась вокруг одной трещины в мире. — Это зов, — тихо сказала Спасительница, чувствуя, как свет в ладони отвечает сердцу. — Они идут. И на этот раз она уже не знала, кого бояться сильнее: тех, кто шёл к ней на помощь, или тех, кто шёл за её светом.