Переписанная сказка: Принцесса вне пророчества.

Палата ещё не успела оправиться после того света, который минутами раньше прошил стены, аппаратуру и сам воздух. Золотое сияние погасло, но не исчезло до конца: оно осталось в трещинах реальности тонким послевкусием, дрожью на коже, металлическим привкусом на языке и странным ощущением, будто мир больше не твёрдый, а только делает вид. Эмма сидела на кровати, опираясь на подушки и сжимая край простыни, чтобы не показать, как сильно трясутся пальцы. Киллиан стоял у изголовья, не отходя ни на шаг. Врач и медсестра уже вывели большую часть персонала из коридора, но больница от этого не стала безопаснее. Наоборот — тишина за дверью была такой плотной, что казалась живой. В ней что-то ждало. Не двигалось, не нападало, не скреблось когтями по стенам. Просто ждало, и от этого становилось хуже. Раздался хлопок. Лёгкий, влажный, почти негромкий — как если бы кто-то ударил ладонью по поверхности воды. Но звук прошёл сквозь палату слишком резко. Монитор у кровати на мгновение сбился, зелёная линия дрогнула, а капельница качнулась, хотя никто её не касался. Эмма подняла голову. В глазах блондинки вспыхнуло узнавание не разумом — чем-то глубже, древнее, болезненнее. — Ты слышал? — спросила она хрипло. Киллиан медленно повернул голову к потолку. Его лицо изменилось сразу: исчезла усталость, исчезла мягкость, оставшаяся после её пробуждения. На месте мужчины, который держал её руку и боялся моргнуть, снова появился капитан — тот, кто пережил штормы, проклятия и слишком много ночей, когда смерть стояла ближе, чем собственная тень. — Я не просто слышал, — ответил он. — Это было похоже на удар сквозь кости. Будто кто-то прошёл прямо через нас. Новый звук разрезал воздух до того, как Эмма успела ответить. Хруст. Не стекла, не дерева, не металла. Хрустнула сама реальность — тонко, противно, с таким звоном, от которого хотелось зажать уши и одновременно смотреть, потому что отвести взгляд было невозможно. Лампы над кроватью замигали, вентиляция зашипела низко и тяжело, будто в стенах проснулся огромный зверь. За дверью кто-то вскрикнул. Судя по голосу — медсестра. Потом раздался глухой удар, словно человек опустился на колени или упал, не выдержав давления невидимой волны. И сквозь этот хаос прорвалось пение. Оно было тонким, хрустальным, невыносимо чистым. Не человеческим. Не ангельским. Не демоническим. Слишком древним, чтобы принадлежать обычному горлу, и слишком красивым, чтобы быть добрым. Звук не шёл из коридора, потолка или пола. Он звучал внутри пространства. Внутри стен. Внутри крови. Эмма сжала зубы, потому что песня коснулась её магии и заставила ту ответить горячей, болезненной пульсацией. — Это зов, — прошептала Спасительница. Голос прозвучал не так, как обычно: глубже, ниже, будто через неё говорила память места, которое она ещё не успела вспомнить полностью. — Старый зов. Из Леса. Из той части королевства, куда никто больше не ходит. Капитан почувствовал, как холод пробежал вдоль позвоночника. Он не знал этой песни, не знал её слов — слов, к слову, у неё не было, только протяжное, ледяное звучание, от которого умирающие моряки, наверное, сами прыгали за борт. Но опасность моряк узнал сразу. — Кто бы ни пел, — произнёс Джонс, глядя в темнеющий угол палаты, — намерения у этой твари не дружеские. — Это не совсем тварь. — Обнадёживает. — И не совсем живая. — Вот теперь стало гораздо лучше. Несмотря на боль, Эмма почти улыбнулась, но улыбка исчезла, когда пение перешло в дрожь. Дрожь стала рябью. Рябь — трещиной. Звуки больницы словно отодвинулись куда-то далеко, за плотную стену воды. Палата стала маленьким островом, вокруг которого поднимался невидимый шторм. Магия внутри блондинки пульсировала золотым ритмом, горячим и тяжёлым, будто в груди у неё билось не сердце, а пробуждённый дракон. — Нам нужно идти, — сказала она и попыталась откинуть одеяло. Киллиан перехватил её руку раньше, чем она успела сделать хоть одно опасное движение. — Ты только что очнулась после комы. — Я в курсе. — По медицинским показателям тебе нельзя вставать. — По магическим показателям лежать здесь и ждать, пока нас найдёт древний кошмар, — ещё хуже. — Ненавижу, когда ты споришь убедительно. — Тогда помоги. Он стиснул челюсть. В другой ситуации капитан поднял бы её на руки и лично привязал к кровати, если бы это спасло ей жизнь. Но реальность за дверью трескалась, пение проникало в стены, а золотые линии на полу вновь начали проступать, как вены на коже мира. Эмма была права. Это раздражало сильнее всего. — Куда? — спросил моряк, осторожно поддерживая её за плечи. — И главное — зачем? Она подняла на него глаза. В зрачках отражался не только больничный свет, но и что-то далёкое: лес, туман, чёрная вода, лунная поляна, где когда-то, возможно, стояли камни старше королевств. — Потому что то, что ищет нас, уже перешло порог. Если мы не двинемся первыми, вся наша история станет слишком короткой. Киллиан хотел ответить, но дверь палаты распахнулась прежде, чем он успел подобрать слова. На пороге стоял Румпельштильцхен. В отличие от всех прочих, Тёмный выглядел не испуганным, а раздражённым — как человек, которого разбудили слишком рано и сразу предложили участвовать в конце света. — Какая трогательная сцена, — сказал маг, окинув их взглядом. — Принцесса в больничной рубашке, пират в роли сиделки и межмирная песня, способная вскрыть город, как консервную банку. Почти ностальгия. Киллиан бросил на него такой взгляд, что медсестра у стены, будь она здесь, наверняка перекрестилась бы. — Если у тебя нет чего-то полезного, крокодил, сейчас не лучшее время для реплик. — У меня всегда есть что-то полезное, капитан. Вопрос в цене. Эмма устало закрыла глаза. — Только не это. Румпель посмотрел на неё внимательнее. На этот раз без насмешки. Тонкие черты лица стали жёстче, взгляд — почти тревожным. — Ты слышишь зов. — Да. — Значит, они уже знают, что ты вернулась. — Кто — они? Ответить он не успел. Золотые линии на полу вспыхнули синим, затем почернели. Воздух в палате резко похолодел. На стекле окна проступил иней, хотя за ним серел обычный город, мокрый и тусклый. В углу комнаты собралась тень — не отсутствие света, а живая масса, пульсирующая, как сердце. Она росла, собиралась в вытянутый силуэт, и каждая её пульсация отзывалась дрожью в костях. Киллиан мгновенно встал перед Эммой. — Не двигайся. — Ты правда думаешь, что я сейчас побегу танцевать? — С тобой я уже ничему не удивлюсь. Из тени выплыло существо. Оно не вышло, а именно выплыло — как кошмар, которому придали форму. Длинное, изломанное тело, руки, заканчивающиеся кривыми крюками, и костяная маска вместо лица. Белая, с длинными трещинами, будто её вырезали из черепа древнего зверя. В пустых глазницах горел серый свет. Тварь улыбалась, хотя рта у неё не было — улыбка проступала разрывом во мраке, и от этого становилось только хуже. — Что это? — выдохнула Эмма. — Пробуждённое, — ответил Румпель. — Порождение трещины между мирами. Обычно такие существа не проходят дальше Завесы. — Обычно? — Киллиан даже не посмотрел на мага. — Как мне нравится это слово в твоём исполнении. Существо повернуло голову к Эмме. Пение смолкло. В наступившей тишине слышно было, как где-то далеко пищит неисправный монитор. — Свет вернулся, — прошелестело Пробуждённое. — Дверь открылась. Сердце найдено. — Моё сердце уже занято, — хрипло сказала Спасительница. — Так что проходите мимо. Капитан коротко усмехнулся, но пальцы его сжались. Румпель поднял трость, и на её наконечнике вспыхнула тёмно-золотая искра. Существо с крюками не испугалось. Оно шагнуло ближе, оставляя на полу чёрные следы, которые тут же покрывались инеем. — Между мирами нет твоего и чужого, — прошептело оно. — Там всё принадлежит пустоте. … В этот момент в коридоре раздались быстрые шаги. Не медицинские. Уверенные, злые, торопливые. Потом — голос Реджины: — Только попробуйте начать без меня. Бывшая королева ворвалась в палату так, будто сама смерть была её личным врагом, который слишком много себе позволил. За ней появился Генри — бледный, встревоженный, но с книгой в руках и упрямо поднятым подбородком. Чуть позади держался агент Броуди, явно не понимающий, почему сопровождает ребёнка в больничный ад, где по стенам ползёт магический иней. Реджина увидела Эмму, существо, Румпеля и на секунду остановилась. — Конечно, — сказала Миллс. — Стоило мне отойти, как вы завели домашнего монстра. — Не домашнего, — поправил Румпель. — Межмирного. — Это должно меня успокоить? Генри рванулся к кровати, но Киллиан резко выставил руку. — Не ближе, парень. — Но мама… Эмма, услышав это слово, вздрогнула. Оно всё ещё попадало прямо в сердце — слишком новое, слишком желанное, слишком страшное. — Генри, стой рядом с Реджиной, — сказала она. — Пожалуйста. Мальчик остановился. Не потому что испугался приказа. Потому что услышал в её голосе просьбу. Пробуждённое повернулось к ребёнку. Серые глазницы вспыхнули. — Вера, — прошелестело существо. — Сладкая. Живая. Нужная. Реджина подняла ладонь, и между сыном и тварью вспыхнул фиолетовый щит. — Только попробуй посмотреть на него ещё раз, и я превращу тебя в пыль, которую даже проклятый ветер не подберёт. — Королева без трона, — сказало Пробуждённое. — Мать без права. Сердце, полное трещин. Реджина побледнела, но не отступила. — Да. И каждая трещина режет лучше ножа. Она ударила магией. Фиолетовый огонь сорвался с её пальцев, но существо распалось дымом и собралось вновь у противоположной стены. Румпель резко щёлкнул тростью, золотая сеть прошила воздух, задерживая тварь на несколько секунд. Киллиан воспользовался моментом, схватил Эмму за плечи и помог ей отодвинуться от края кровати. — Ты должна лечь. — Киллиан… — Не спорь. — Я не могу. Оно пришло за мной. — И встретило нас. Разница существенная. Генри раскрыл книгу. Страницы зашелестели сами, быстро, яростно, будто история тоже боялась опоздать. На чистом развороте появились строки, и мальчик прочитал вслух, голосом дрожащим, но твёрдым: — Когда Спасительница вернётся из Переплёта, тьма, следовавшая за её светом, придёт за сердцем. Не кровью единою дверь закроется, но памятью, верой и именем того, кто исчез первым. Румпель резко повернулся к нему. — Повтори последнее. — Именем того, кто исчез первым, — сказал Генри. Реджина медленно посмотрела на Тёмного. — Где Нил? Эмма замерла. — Что значит — где Нил? Киллиан нахмурился. — Твой брат? Броуди, до этого стоявший у двери, неловко кашлянул. — Агент Джонс… мы пытались связаться с ним после вашего распоряжения. Телефон не отвечает. Квартира пуста. Соседи сказали, он ушёл ещё ночью и не вернулся. В палате стало очень тихо. Даже Пробуждённое будто замерло, слушая. Эмма почувствовала, как холодный страх поднимается под рёбра. Не тот, который кричит. Тот, который делает мир слишком ясным. — Нет, — сказала она. — Нет. Только не он. — Исчезнувший брат, — прошелестела тварь. — Потерянное имя. Открытая дверь. Киллиан шагнул вперёд. — Заткнись. — Память украдена. Кровь разорвана. Свет не удержится. Эмма подняла руку. На этот раз магия откликнулась сразу — золотая, резкая, болезненная. Свет ударил в грудь Пробуждённого, и существо отлетело к стене. Маска треснула, изнутри вырвался беззвучный вой. Вспышка была такой сильной, что лампы лопнули одна за другой, осыпая палату искрами. Реджина выставила щит вокруг Генри. Румпель прикрылся тростью. Киллиан успел повернуться к Эмме, но не остановить её. Блондинка поднялась на локтях. Боль должна была сбить её обратно, но не сбила. Золотой свет охватил плечи, волосы, глаза. На миг больничная рубашка показалась не тканью, а белым плащом; из-за спины словно проступили очертания королевского зала, леса, корабельной палубы, дома с зажжёнными окнами. Всё, чем она была. Всё, что у неё отняли. Всё, что возвращалось. — Это только начало, да? — сказала Эмма. Голос звучал негромко, но каждое слово ударяло, как колокол. — Хорошо. Тогда слушай внимательно. Пробуждённое зашипело. — Между мирами нет власти твоего имени. — Ошибаешься. Она медленно вдохнула. В памяти вспыхнуло всё: смех матери, рука отца, маленький Нил на лесной дороге, Генри с книгой, Киллиан, зовущий её обратно, Реджина, закрывающая ребёнка щитом, даже Румпель с его раздражающей, опасной правдой. Внутри разгорелась не ярость. Не отчаяние. Память. Любовь. Выбор. — Меня зовут Эмма Свон, — произнесла она. — Я дочь Белоснежки и Прекрасного. Сестра Нила. Мать Генри. Я та, кто вернулась, потому что меня ждали. Я — Спасительница. Золотой свет ударил во все стороны. Не взрывом — волной. Он прошёл через Киллиана, через Генри, через Реджину, через Румпеля, не причиняя боли, но оставляя в каждом странное чувство: будто кто-то на мгновение положил ладонь на сердце и сказал — помни. Пробуждённое закричало. Маска раскололась надвое, крюки рассыпались пеплом, тело вытянулось, стало тонким, прозрачным, а затем развалилось на сотни тёмных хлопьев, которые исчезли, не долетев до пола. Тишина вернулась. Но это была не победа. Это было предупреждение. Эмма рухнула бы обратно на подушки, если бы Киллиан не подхватил её. Он сел рядом, удерживая женщину так бережно, будто боялся, что свет забрал последние силы вместе с тварью. — Ты со мной? — спросил капитан. — Да, — выдохнула она, уткнувшись лбом ему в плечо. — Никогда больше так не делай. — Не обещаю. — Я так и думал. Генри подбежал ближе, но остановился у края кровати, глядя на неё с таким трепетом, что у Эммы болезненно сжалось сердце. — Ты правда всё помнишь? — спросил мальчик. Она протянула ему руку. Он вложил ладонь в её пальцы. — Не всё, — честно сказала Спасительница. — Но достаточно, чтобы знать: я должна была найти тебя раньше. — Ты нашла сейчас. Реджина отвернулась к окну, будто ей срочно понадобилось проверить, не рушится ли город снаружи. Но Эмма увидела, как дрогнула линия её губ. — Генри, — мягко произнесла Миллс. — Дай ей дышать. — Я дышу, — сказала Эмма. — Плохо, — отрезал Киллиан. — Ты теперь врач? — По медицинским показателям я человек, который видел, как ты умерла почти дважды. Так что да, в этом вопросе я квалифицированно невыносим. Румпель, стоявший у стены, тихо постучал тростью по полу. — Пока вы обмениваетесь семейными любезностями, напомню: одно Пробуждённое — разведчик. За ним придут другие. И если мальчик прав, ваш брат не просто пропал. Его имя может быть ключом. Эмма напряглась. — Что значит «имя может быть ключом»? Тёмный маг смотрел на книгу Генри, но отвечал ей: — В старой магии имя — не звук. Имя связывает человека с историей. Если кого-то вырывают из мира достаточно глубоко, сначала исчезает след, потом память о нём, потом имя. Когда имя забыто всеми, дверь закрывается с другой стороны. — Я не забуду его, — сказала Эмма. — Ты только что вернулась из Переплёта. Твоя память нестабильна. Киллиан резко поднял взгляд. — Осторожнее. — Я не пытаюсь ранить, капитан. Я объясняю правила игры, которую никто из нас не выбирал. Реджина подошла ближе, сложив руки на груди. — Значит, Нила могли вырвать через трещину. — Или спрятать в одном из карманов между историями, — сказал Румпель. — Если он действительно связан с кровной линией Спасительницы, его исчезновение ослабит Эмму. А ослабленная Спасительница не закроет дверь. Генри крепче сжал книгу. — Тогда мы найдём его. — Сынок… — начала Реджина. — Нет. Не «сынок». Не «это опасно». Не «взрослые разберутся». Мы уже выяснили, что взрослые без книги пропускают половину важного. Киллиан скосил взгляд на Миллс. — Он становится всё лучше. — Молчи, — сказала королева. Эмма посмотрела на сына. В нём было столько веры, что становилось страшно. Вера могла спасти. Но могла и сгореть, если ей слишком рано показать, насколько тёмным бывает мир. — Генри, я не хочу втягивать тебя в это. — Поздно, — ответил мальчик. — Я уже здесь. И это моя семья тоже. Слова повисли между ними. Простые. Точные. Неоспоримые. Реджина медленно выдохнула. — Тогда делаем это правильно. Без самодеятельности. Без героических побегов. Без тайных походов в лес, подвал, портал или куда там нас занесёт. — Ты описываешь буквально всё, что обычно происходит в нашей жизни, — заметил Киллиан. — Поэтому я и уточняю. Дверь палаты снова открылась. На этот раз без магического ужаса — просто быстро и резко. Вошёл врач, за ним двое санитаров и агент Броуди, который, похоже, только что объяснил медицинскому персоналу, что эвакуация этажа не входит в обычный протокол, но спорить всё равно не стоит. — Мисс Свон, — врач остановился у порога, увидел обгоревшие следы на полу, пепел у стены и Румпельштильцхена с тростью. — Я даже не буду спрашивать. — Мудро, — сказал Тёмный. — Пациентку нужно перевести в защищённое крыло. Немедленно. По медицинским показателям ей необходим покой, наблюдение и отсутствие… — доктор посмотрел на чёрный след на линолеуме, — всего этого. Эмма покачала головой. — Если меня перевезут в обычное крыло, разлом потянется за мной. — А если оставить вас здесь? — Разлом останется здесь. — Отличный выбор, — сухо произнёс врач. Реджина задумчиво посмотрела на золотые линии пола. — Нам нужен дом. Место с защитой, книгой, кровной связью и достаточно толстым подвалом, чтобы пережить очередной магический кризис. Киллиан сразу понял. — Мой дом. — Твой дом уже связан с Генри, с Эммой и с первой трещиной, — сказала Миллс. — Там можно поставить защитный круг. — Она не может ехать, — возразил врач. Эмма открыла рот, но капитан опередил её: — По медицинским показателям — опасно. По магическим — необходимо. Мы поняли. Доктор устало посмотрел на него. — Вы все говорите так, будто это нормальная категория риска. — Привыкайте, — бросила Реджина. Румпель наклонился к полу, провёл пальцами по одной из золотых линий и поморщился. — У нас мало времени. Больница уже стала точкой привязки. Если Эмму не переместить в защищённое место до следующего зова, сюда придёт не разведчик. — А кто? — спросил Генри. Тёмный маг поднял глаза. — Сторож Завесы. Палата вновь наполнилась холодом, но на этот раз он шёл не от стен, а от самих слов. — Кто это? — спросила Эмма. — Тот, кто следит за границей между написанным и ненаписанным, между живыми историями и пустотой, — ответил Румпель. — Он не злодей в привычном смысле. Не демон. Не мститель. Он порядок. Безжалостный, древний, слепой к человеческой любви. — Звучит хуже злодея, — тихо сказала блондинка. — Иногда порядок страшнее зла. Киллиан взял её руку. — Он придёт за тобой? — За разломом, — поправил Румпель. — Но сейчас разлом — она. Эмма закрыла глаза. Вот она — цена возвращения. Она не просто выжила. Она принесла за собой дверь. И теперь каждый, кого она любила, стоял рядом с этой дверью, потому что иначе не умел. — Тогда у нас нет выбора, — сказала Спасительница. — Перевозим меня в дом Киллиана. Ставим защиту. Ищем Нила. И моих родителей. — В таком порядке? — спросила Реджина. — В любом, который сработает. — Наконец разумная формулировка.

***

На другом конце города мансарда Реджины содрогнулась так сильно, что последние книги рухнули с полок уже без всякой драматичности — просто потому, что миру надоело держаться. Магический круг на полу расплылся, соль почернела, обожжённые лепестки рассыпались пеплом. Окна треснули, но не разбились: фиолетовая защита, поставленная Миллс перед отъездом, удерживала стекло на последнем упрямстве. … В центре комнаты на столе лежала книга Генри — точнее, её отражение, оставленное заклинанием слежения. Настоящий том был у мальчика, но магический образ повторял каждую новую страницу. Чернила проявлялись медленно, вязко, будто история не писалась, а истекала кровью. Сторож услышал имя Спасительницы. Первый разведчик пал. Но тот, кто должен был связать кровь с памятью, исчез из строки. Пока имя брата не будет возвращено, дверь останется открытой. Зеркало на стене потемнело. В глубине показалась блондинка — не Эмма в палате, а другая версия: в белом плаще, с золотом в волосах и тенью за плечами. Потом изображение сменилось. Лес. Дом под чарами. Белоснежка на коленях у невидимой стены. Чарминг, держась за меч, будто это могло помочь против пустоты. Ещё один рывок — и в стекле мелькнул молодой мужчина, похожий на Эмму линией скул и упрямым взглядом. Нил. Он стоял в тёмном месте без пола и потолка, а вокруг него кружили буквы, вырванные из чьей-то книги. И затем образ исчез. В пустой мансарде прозвучал голос. Не Реджины. Не Румпеля. Не Автора. Нечто ровное, древнее, лишённое пола, возраста и сострадания: — Имя найдено. След будет стёрт. Фиолетовая защита на окнах вспыхнула и лопнула. Стекло разлетелось наружу, в ночной воздух, как стая прозрачных птиц. На полу проступил знак: круг, пересечённый вертикальной линией, похожей на закрытую дверь. Мансарда опустела. Но на странице, дрожа, появилась последняя строка: Чтобы вернуть исчезнувшего, Спасительница должна вспомнить день, когда потеряла его впервые.

***

Перевозка превратилась в маленькую войну между врачебным протоколом, магической катастрофой и упрямством людей, которые слишком часто спасали мир, чтобы соблюдать правила. Доктор требовал реанимационную бригаду. Киллиан требовал бронированную машину. Реджина требовала тишины, место для защитного круга и чтобы никто не трогал её сына. Румпель требовал, чтобы все перестали задавать глупые вопросы и дали ему пять минут с аптечным спиртом, серебряной нитью и чем-нибудь острым. Генри требовал ехать рядом с Эммой. — Нет, — одновременно сказали трое взрослых. — Вы даже не дали мне закончить. — Потому что мы знаем, чем это закончится, — ответила Реджина. — Я нужен книге. — Книга переживёт поездку в другой машине. — Но мама… Эмма, сидевшая в кресле-каталке и выглядевшая так, будто держится на силе воли и чужих нервах, протянула руку. — Генри. Мальчик сразу подошёл ближе. — Я буду в машине перед тобой, — сказала она. — Киллиан рядом. Реджина за нами. Ты с ней. Мне нужно знать, что ты в безопасности. Это поможет мне держаться. Он хотел спорить. Она видела это. Видела ту самую вспышку — веру, боль и страх снова оказаться снаружи чужого решения. Поэтому добавила тише: — Пожалуйста. Не потому что ты ребёнок. Потому что ты мой сын. Генри замер. Потом кивнул. — Хорошо. Реджина отвела взгляд, но Эмма заметила, как бывшая королева выдохнула с облегчением. Киллиан наклонился к Спасительнице, поправляя плед на её плечах. — Ты неплохо справляешься с материнскими приказами. — Я понятия не имею, что делаю. — Обычно это и есть родительство, насколько я понял. Она слабо улыбнулась. Потом улыбка исчезла. — Киллиан, если Нил… — Мы найдём его. — Ты не знаешь этого. — Нет. Но я знаю тебя. Этого достаточно. Она посмотрела на него долго. В этом взгляде было слишком много всего, что пока нельзя было произнести вслух. Он понял и не стал требовать слов.

***

Снаружи больницы ночь расступалась перед мигалками. Агентский внедорожник ждал у служебного выхода. Вокруг суетились люди Броуди, врачи, санитары, несколько ошеломлённых полицейских и один Румпельштильцхен, который выглядел так, будто все они мешают ему сделать что-то важное и неприятное. Когда Эмму выкатили к машине, воздух снова запел. Все остановились. Песня была тише, чем в палате, но ближе. На этот раз в ней появились слова — не на английском, не на языке Зачарованного Леса, а на чём-то таком старом, что смысл не переводился, а сразу появлялся в сердце. Верни то, что украла смерть. Отдай то, что удержала любовь. Закрой дверь собой. Эмма побледнела. Киллиан наклонился к ней. — Не слушай. — Сложно не слушать песню, которая звучит в костях. Реджина, стоявшая у второй машины, подняла руку. Фиолетовый купол на миг накрыл парковку. Пение стало глуше. Генри прижал книгу к груди. — Оно не хочет, чтобы мы уезжали. Румпель посмотрел на небо. — Нет, мальчик. Оно хочет, чтобы мы привели её туда, где дверь можно открыть шире. — Дом Киллиана? — спросила Эмма. — Или место, где началась связь, — ответил Тёмный. — Иногда это одно и то же. Капитан не стал уточнять. Он просто помог ей пересесть в машину, пристегнул ремень осторожно, почти нежно, и задержал руку на её плече. — Готова? — Нет. — Отлично. Значит, как обычно. Она выдохнула короткий смешок, но глаза остались тревожными. Машины тронулись. Больница осталась позади, но золотой свет на верхнем этаже вспыхнул снова — один раз, как маяк. Потом погас. В окне на мгновение появилась высокая фигура в сером плаще. Никто из людей на парковке её не заметил. Только Эмма, обернувшись, увидела силуэт сквозь заднее стекло. Сторож Завесы стоял там, где только что была её палата. Он не гнался. Он ждал. И это было хуже всего.

***

Дом Киллиана встретил их тишиной, которая не имела ничего общего с покоем. Старая ива в саду стояла неподвижно, хотя ветер трепал ветви остальных деревьев. Мокрая дорожка блестела под фарами, крыльцо казалось слишком светлым, почти театральным, а окна — тёмными глазами, за которыми кто-то затаил дыхание. Несколько часов назад отсюда увезли Эмму. Теперь она возвращалась сюда не как беглянка, которую нужно защитить, и не как свидетельница, из-за которой подняли весь отдел. Она возвращалась как центр трещины, которую никто ещё не знал, как закрыть. Киллиан первым вышел из машины. Осмотрел крыльцо, окна, сад, привычным жестом дал знак агентам занять позиции. Только после этого открыл дверь со стороны Эммы. Женщина сидела неподвижно, слишком бледная в свете салона, с пледом на плечах и пальцами, сжатыми на ремне безопасности. Золотой свет под кожей почти исчез, но капитан уже знал: это не значит, что магия уснула. Скорее она слушала. — Я могу дойти, — сказала Свон, заметив его взгляд. — Безусловно. — Ты мне не веришь. — Верю. Просто не собираюсь проверять это на лестнице, когда у нас за спиной межмирный санитар с сомнительным чувством юмора. — Сторож Завесы. — Мне нравится моё название больше. Она посмотрела на него с усталой усмешкой. Джонс наклонился и осторожно подхватил её на руки. Эмма хотела возразить — он почувствовал, как она напряглась, — но сил на спор оказалось меньше, чем гордости. — Это временно, — сказала она. — Конечно. — Я серьёзно. — И я. Временно — до тех пор, пока ты не перестанешь выглядеть так, будто ветер может выиграть у тебя драку. — Ты невыносим. — Стараюсь соответствовать. Генри выскочил из машины Реджины, но Миллс удержала его за плечо. Мальчик дёрнулся, потом замер, вспомнив обещание. Книга была прижата к груди так крепко, будто старый том мог защитить его лучше бронежилета. Реджина смотрела на дом Киллиана с выражением женщины, которая давно не доверяла чужим стенам, особенно если эти стены уже видели похищение, магию и слишком много семейных откровений. — Если этот дом снова решит открыть портал, — сказала брюнетка, — я официально начну брать плату за уборку последствий. — Я передам ему жалобу, — ответил капитан, поднимаясь на крыльцо с Эммой на руках. Румпель шёл последним. Он остановился у ивы, коснулся пальцами мокрой коры и нахмурился. — Интересно. — Не люблю, когда ты говоришь «интересно», — бросила Реджина. — Дорогая, ты не любишь, когда я вообще говорю. — Не отвлекайся. Тёмный маг обошёл дерево, глядя на землю у корней. Именно там, где ночью лежала раскрытая книга, трава теперь была покрыта тонким инеем. В самой середине белого круга виднелся след — не человеческий, не звериный. Овальный отпечаток, похожий на знак закрытой двери. — Он уже был здесь, — сказал Румпель. Генри побледнел. — Сторож? — Его отголосок. Киллиан замер у двери. — Насколько плохо? — По шкале от «неприятно» до «мы все обречены»? Где-то между «поторопитесь» и «кто-нибудь, достаньте древнюю магию из шкафа». Реджина посмотрела на него убийственно. — Переведи без театра. — Дом нужно закрыть немедленно. И никто не должен выходить за защитный круг, пока мы не поймём, куда исчез Нил. … В гостиной пахло старым деревом, кофе и дождём, который проникал в дом вместе с мокрой одеждой. Киллиан осторожно опустил Эмму на диван у камина. Она побледнела ещё сильнее, когда спина коснулась подушек, но не издала ни звука. Это злило его почти так же сильно, как пугало. — Больно? — спросил он тихо. — Терпимо. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который ты сейчас получишь. Он наклонился ближе, чтобы только она услышала. — Я видел, как ты почти умерла. Дважды. Поэтому, если тебе больно, ты говоришь. Не играешь в героиню. Не строишь из себя стену. Говоришь. Эмма хотела огрызнуться, но взгляд Киллиана был слишком открытым. Слишком измученным. Слишком честным. Она выдохнула. — Да. Больно. Его лицо смягчилось. — Спасибо. — За что? — За правду. Ответ оказался слишком простым, и от этого больно кольнул глубже, чем раны. Эмма отвернулась к камину, где Реджина уже расставляла свечи по периметру комнаты. Миллс двигалась быстро, уверенно, без лишних слов. Фиолетовая магия скользила по её пальцам, соединяла соль, пепел, серебряную нить и несколько капель крови, которые бывшая королева взяла у самой себя без малейшего колебания. — Ты уверена, что это сработает? — спросил Генри. — Нет. — Реджина. — Я уверена, что это лучше, чем ничего, — поправилась она. — Иногда магия — это не гарантия. Иногда это способ выиграть время. — Сколько? — Смотря насколько сильно мир хочет нас убить сегодня. — Очень утешительно. — Я училась у лучших. Румпель фыркнул, раскладывая на столе вещи из своего кармана: флакон с серебристой жидкостью, пучок тёмных перьев, старинный ключ, кусок зеркала и маленький нож с костяной рукоятью. Эмма посмотрела на нож дольше, чем следовало. — Это обязательно? — Для ритуала — да, — ответил маг. — Для драматизма — тоже. — Румпель, — сказала Реджина. — Что? Я же не сказал, чья кровь понадобится. Генри напрягся. Киллиан резко поднял взгляд. — Даже не думай. Тёмный маг поднял руки. — Успокойтесь. Кровь ребёнка сегодня не нужна. По крайней мере, пока. Реджина щёлкнула пальцами, и фиолетовая искра ударила в пол у его ботинка. — Ещё одна такая фраза, и я проверю, насколько Тёмный маг устойчив к огню изнутри. — Всё такая же вспыльчивая. — Всё такой же мерзкий. — Приятно, когда старые традиции живут. Эмма закрыла глаза. В другой ситуации эта перепалка показалась бы почти смешной. Сейчас же каждый голос был якорем. Реджина. Румпель. Киллиан. Генри. Все они звучали по-разному, цепляли её за мир, не давали тьме снова сжаться вокруг. Но где-то между этими голосами зияла пустота. Нил. Не Нил Кэссиди. Не Бэйлфаер. Не человек, похитивший её и приставлявший оружие к виску. Другой Нил. Нил Нолан. Маленький брат с холодными пальцами, мокрыми волосами и глазами, в которых когда-то отражалась вся её ответственность за мир. Она потеряла его впервые на лесной дороге. Потом — в приёмных домах, в документах, в городах, где каждый выживал как мог. И теперь история требовала вспомнить именно тот день. День, который она столько лет запирала, потому что иначе не выдержала бы. Книга Генри лежала на столе. Мальчик стоял рядом, не касаясь страницы, но будто слышал её дыхание. Чернила проявлялись медленно: Чтобы вернуть исчезнувшего, Спасительница должна вспомнить день, когда потеряла его впервые. Киллиан прочитал строку и посмотрел на Эмму. — Ты знаешь, о чём она. — Да. — Хочешь рассказать? — Нет. Он кивнул. Не стал давить. Именно это оказалось хуже всего. Легче было бы злиться, если бы капитан требовал, спорил, пытался вытянуть правду силой. Но он просто сел рядом, оставляя ей право выбрать. Генри поднял глаза. — Это про дядю Нила? Эмма сжала пальцы на пледе. — Да. — Что случилось? Реджина тихо сказала: — Генри… — Нет, — перебила Свон. Голос был слабым, но твёрдым. — Он имеет право знать. Если эта история уже втянула его, я не буду кормить его половиной правды. Киллиан осторожно накрыл её ладонь своей. — Не надо делать это сейчас, если не можешь. — А если потом будет поздно? Ответа не нашлось ни у кого. Эмма посмотрела на камин. Пламя в нём горело неправильно: то золотом, то синим, то почти белым. В языках огня мелькали образы, будто дом уже слушал и готовился показать то, что она боялась произнести. — Мы были детьми, — начала она. — Я старше. Нил… он был маленький. Не младенец, но достаточно маленький, чтобы верить, если я говорила: всё будет нормально. Голос дрогнул. Киллиан сжал её руку крепче. — Мы не знали, кто мы. Не знали, откуда. Нас нашли на дороге. Дождь, лес, фары. Я помню одеяло у него на плечах. Помню, как он держал мою руку так крепко, что пальцы болели. Кто-то говорил, что нас передадут службам. Кто-то спрашивал имена. Я сказала своё. А он… он молчал. Смотрел на меня и ждал, что я отвечу за него. — И ты ответила? — спросил Генри. — Да. Я сказала, что его зовут Нил. Румпель медленно поднял голову. — Ты дала ему имя. Эмма посмотрела на него. — Что? — Если проклятие стёрло его настоящее имя, а ты назвала его заново, это имя стало якорем. Не просто документом. Связью. — И теперь это имя исчезает, — тихо сказал Киллиан. Румпель кивнул. — Потому что кто-то вырывает его из истории с корнем. Генри открыл книгу дальше. Страницы сами остановились на пустом развороте. — Здесь должно быть что-то, — сказал мальчик. — Я чувствую. Реджина подошла к нему. — Не заставляй книгу писать силой. — Я не заставляю. — Генри… — Я слушаю. Эмма посмотрела на сына. Он и правда слушал — не ушами. Всем собой. И книга отвечала ему, потому что вера мальчика была чистой, упрямой, почти опасной. Чернила дрогнули. Первая буква появилась на странице, потом вторая, но тут же размазалась, словно невидимая рука попыталась стереть её. Н. Эмма резко вдохнула. — Нил. Буква вспыхнула и исчезла. Пламя в камине потемнело. В комнате стало холодно. За защитным кругом, у самой границы окон, кто-то тихо прошёл. Шаг. Пауза. Шаг. По стеклу скользнула тень серого плаща. Киллиан поднялся. — Он здесь. Реджина усилила щит, фиолетовый свет прошёл по стенам. — Он не может войти. Румпель покачал головой. — Пока. За окном прозвучал голос. Ровный, древний, лишённый злобы именно потому, что не нуждался в ней: — Имя должно быть стёрто. Дверь должна быть закрыта. Спасительница нарушила порядок. Эмма попыталась подняться, но Киллиан удержал её. — Даже не думай. — Он говорит о Ниле. — Я слышу. — Он сотрёт его. — Мы не позволим. … Сторож Завесы стоял за стеклом. Теперь его было видно яснее: высокая фигура в сером плаще, лицо скрыто капюшоном, руки тонкие, почти костяные, но не мёртвые. Скорее вырезанные из самой границы между мирами. Там, где должен был быть взгляд, мерцала пустота, похожая на закрытую дверь. — Верните то, что не принадлежит живым, — произнёс он. Реджина вышла вперёд. — Это забавно слышать от существа, которое заглядывает в чужие окна. — Королева, нарушившая собственное проклятие. — Я много чего нарушила. Придётся конкретизировать. — Ты удержала ребёнка верой и ложью. Теперь вера ребёнка удерживает трещину. Генри побледнел. — Это моя вина? — Нет, — одновременно сказали Эмма и Реджина. Сторож повернул капюшон к мальчику. — Вера открывает двери. Даже те, что должны оставаться закрытыми. Реджина ударила магией в стекло. Фиолетовый огонь прошёл сквозь защитный круг, но у самого окна рассыпался пеплом. Сторож не пошевелился. — Я не враг. — Все так говорят перед тем, как попытаться кого-нибудь убить, — мрачно заметил Киллиан. — Я не убиваю. Я возвращаю пустоте то, что принадлежит пустоте. Эмма подняла голову. — Мой брат не принадлежит пустоте. — Его имя уже разорвано. — Тогда я соберу его. — Ты слаба. — Я злая. Иногда это почти одно и то же. Румпель тихо усмехнулся. — Вот теперь я понимаю, почему пророчества так её боялись. Сторож сделал шаг ближе. Защитный круг вспыхнул, стены дома застонали. Генри прижал книгу к груди, но не отступил. — День первой потери, — произнёс Сторож. — Вспомни его, Спасительница. Или мальчик исчезнет из строки. Эмма закрыла глаза. Внутри всё сопротивлялось. Память уже поднималась — холодная, мокрая, с запахом бензина, дождя и дешёвого одеяла из приюта. Но вместе с ней поднималось и то, что она годами называла практичностью, а на самом деле было страхом. Если вспомнить до конца, придётся признать: она потеряла Нила не только из-за проклятия. В какой-то момент она перестала искать, потому что искать стало слишком больно. — Я не могу, — прошептала она. Генри подошёл ближе. — Можешь. — Ты не знаешь. — Знаю. Ты вернулась из комы. Ты выгнала монстра. Ты моя мама. Значит, можешь. Эмма посмотрела на него. Простая детская логика. Невозможная. Абсолютная. И именно поэтому почти магическая. Киллиан сел рядом и положил ладонь ей на затылок, осторожно, не требуя. — Не одна, Свон. Реджина встала у окна, удерживая щит. Румпель рассыпал серебряную пыль по полу, замыкая второй круг. Генри раскрыл книгу на коленях. Дом вокруг них дрожал, но держался. Эмма закрыла глаза. И вспомнила. Дождь бил по лицу так сильно, что маленькая Эмма почти не видела дороги. Нил плакал беззвучно — у него так всегда бывало, когда страх становился слишком большим. Он цеплялся за её руку, а вокруг стояли взрослые. Полицейские. Социальные работники. Люди в мокрых куртках, которые говорили добрыми голосами и всё равно забирали. Кто-то наклонился к ней, спросил, есть ли у них родители. Она ответила: нет. Не потому, что знала. Потому что так было проще. Если нет родителей, значит, никто не бросил. Если никто не бросил, значит, не так больно. — Как зовут мальчика? — спросила женщина с блокнотом. Маленький Нил спрятался за её плечо. Эмма сжала его пальцы. — Нил. — Фамилия? Она молчала. Фамилии не было. Дома не было. Прошлого не было. — Свон, — сказала девочка наконец. — Как моя. Нил поднял на неё глаза. В них появилась надежда. Такая сильная, что взрослая Эмма, наблюдавшая это воспоминание изнутри, почти задохнулась. Потом их разделили. Не сразу. Сначала обещали, что ненадолго. Что так надо. Что найдут хороших людей. Что брат с сестрой обязательно увидятся. Маленькая Эмма кричала, дралась, кусалась, пинала дверь машины, пока Нил по ту сторону стекла прижимал ладони к окну и звал её. Она не слышала слов сквозь дождь, но знала, что он кричит: Эмма! А потом машина уехала. Воспоминание рухнуло, как волна. Эмма вскрикнула и открыла глаза. В комнате золотой свет вспыхнул так ярко, что все тени отступили. Книга Генри раскрылась сама. На странице проступило имя. Нил Свон. Буквы дрогнули. Потом начали меняться. Чернила расползлись, словно пробираясь сквозь слои проклятия, старых документов, чужих решений и украденных родословных. Нил Нолан. Генри ахнул. — Получилось. За окном Сторож Завесы замер. — Имя возвращено частично. — Достаточно, чтобы начать, — сказала Эмма. Румпель склонился над книгой. — Теперь у нас есть след. — Где он? — спросил Киллиан. Страница потемнела. Чернила сложились в карту — не Сторибрука и не Зачарованного Леса. Что-то между. Дорога, уходящая в туман. Чёрное дерево. Башня без дверей. И знак закрытой двери. Реджина побледнела. — Нет. Киллиан посмотрел на неё. — Ты знаешь место? — Слышала сказки. Старые. Неприятные. Румпель тихо произнёс: — Башня Ненаписанных. Генри нахмурился. — Что это? — Место, куда попадают те, кого вырвали из собственной истории до конца, — ответил Тёмный. — Не мёртвые. Не живые. Не забытые полностью, но уже почти без пути назад. Эмма сжала книгу так, что побелели пальцы. — Значит, путь есть. — Есть, — сказал Румпель. — Но он не откроется без Автора. Снаружи Сторож поднял руку. Защитный круг на окнах вспыхнул белым. — Не ищите исчезнувшего, — произнёс он. — Иначе дверь откроется шире. Эмма медленно поднялась с дивана. Киллиан попытался удержать её, но она остановила его взглядом. Бледная, дрожащая, едва стоящая, она всё равно выглядела иначе, чем в больнице. Не сильной в привычном смысле. Решившей. — Тогда пусть открывается, — сказала Спасительница. — Я уже потеряла его однажды. Второй раз не позволю. Генри встал рядом с ней. Киллиан — с другой стороны. Реджина, ругаясь под нос, усилила щит. Румпель улыбнулся своей опасной, слишком знающей улыбкой, но в глазах Тёмного мелькнуло уважение. За окном Сторож Завесы растворился в сером свете, оставив на стекле знак закрытой двери. Но теперь этот знак треснул посередине. И где-то далеко, в месте без неба и пола, Нил Нолан услышал своё имя.