Наземно и внеземно

Если оказаться в стекловате, то можно порезаться, как слизняк распарывает брюшко о соль, если в облаках — полетать над городом или красивыми лугами, или игрушечными, сделанными из съедобного кирпича домиками. Или упасть, так, чтобы с треском, со всем ужасом, возможным от высоты, до липкого холодного пота на шее и скулах, потом всё утро прятать страх по углам, так, что никто-никто, включая самого себя после душа, уже проснувшегося и отодвинувшего сон на второй план, не найдёт его. Но если оказаться под землёй, или внутри кого-то упасть не получится, это большой плюс, но необычно, темно и странновато, нужно рыть пространство самому, делать на стенках большие, расходящиеся слоями, раны. Это кротовьи норы внутри чего-то лёгочного, печёночного, кишечного, склизкого и тканевого, о, поворот направо, который есть здесь до проворных лап, значит взаправду есть и крот. Он не съедает, даже не проползает мимо, закрадывается мысль его поискать, тут же подпитывается детский страх — что, если я размером с горошину, тогда он будет огромен и ужасен, нет, лучше не надо — помимо мягкотелых коридоров происходит кое-что ещё. Долго и монотонно, с завидной очерёдностью — кто-то уверенно говорит одну и ту же фразу, осознанные слова, а не все буквы сразу, небольшое предложение, пять или семь слов, но их никак нельзя разобрать. Наверное, как предупреждение от крота, или что-то глубокое и подсознательное, этим фаллопиевым трубам не видно конца, проживать рождение вновь, да ещё и уменьшенным до размеров мухи оказывается не особо интересно, нет, это точно не земля, хотя видна лапа землеройки, приложенная к тканевым туннелям. Снизу, сверху и спереди, или сбоку, но в любом случае, довольно неожиданно, показывается рука, ладонь, расслабленная и протянутая, заползай если хочешь ещё поспать, или протягивай свою — она крепкая и широкая, она такая надёжная, так много чего умеющая. И вставлять сверло в патрон шуруповёрта, щёлкать настоящие гильзы и курки, нежно поглаживать по волосам и щекам, ещё бережнее накладывать бинты на рваные укусы ножа. Заботливо и легко, словно тело это ноль, а не цифра и размер пиджака, так наземно и внеземно, к чёрту крота, землеройку и исследование туннелей цвета земли, а не розоватых или красных, может быть, они и не в теле. Шерлоку нужна эта ладонь, эх, как жаль, раз он вспоминает про Шерлока, то скоро выплывет из воздушной неги — к руке примешиваются тёмно-синие, почти чёрные, большая вода в бурю, глаза и седины, бегущие, словно мыши, по вискам. Просыпаясь, Шерлок раскрывает блокнот — это удивительное занятие, запись снов, обращение сонных нейронов в поток слов советует психолог в дошкольной группе Рози для тех, кто боится школы, наводнения, мора, родительского гнева, общественного гнёта и вообще всего на свете. Шерлок поначалу относится к затее с призрением — как верить женщине, советующей записывать что-то тем, кто ещё не знает алфавит и плохо держит ложку в руках, что говорить о карандаше или ручке. Ещё настолько нудной и зацикленной на определенном круге вещей — семь обложек книг, три-четыре постера сериалов, «не мешай, Джон, это всего лишь констатация фактов, потом расскажу, как узнаю про книги» — что даже самый плоскомордый и туповатый любовник меняет её на стекло пивной бутылки и футбольный матч. Впрочем, психологу, наверно, лучше в книжных страницах, чем с этим узкомордым в одной постели, кстати, у него грыжа, «Джон, ты смешно сердишься!», Рози хохочет, когда Шерлок быстро-быстро рассказывает про её воспитателей. Шерлок знает, что Рози не может прислушаться к этому совету, однако он, несмотря на заверения Майкрофта, вполне овладевший навыком письма, вполне способен, и это оказывается интереснее, чем кажется или слышится из чужого опыта.

***

Дети требуют столько любви, огромные возы, вазоны, вазы со свежайшими цветами, они должны пахнуть так, что голова перестаёт управлять ногами, любовь стоит вливать ведрами, а не каплями размером с изюм, Рози уверяет, что она не жидкая, а как кофейное суфле, можно разломить ложкой и съесть немножко. Джон первое время не уверен, найдется ли в нём хотя бы собачья миска, небольшая плошка, горсть этого необходимого для ребёнка чувства, сейчас думает, что оно в нём точно есть. И только благодаря крохотной голове, устроившийся у него на плече, любви в нём немного побольше, чем охапка, которую не выдерживает человеческая спина. Не сдвинет с места конь, только группа тяжеловозов, тащивших первые поезда с углём и больными туберкулёзом из одного северного края в другой. Когда Рози ещё не говорит, только мычит, Джон делится с ней всеми успехами и провалами в работе, секретами, иногда конфетами, которые дарят в огромных количествах благодарные добродушные пациенты, примерно тогда он начинает рассказывать ей о своих снах, так, без повода, ребёнку нужно общение и это же чудесная тема для разговора. Привычка, в отличие от вредных конфет, «не больше пяти в день, Шерлок, ты слушаешь меня?», тянется через года, Рози может рассказать, что снится ей, а не только плакать и кричать, после учебной тревоги в подготовительной к школе группе она начинает бояться пожара. Зажигалка в руках у подростка, плюющаяся дымом урна, рыжий огонь в кострах — всё вызывает неподдельный страх, Рози прячет голову в кипу одеял, говоря тихо, так, что слышно только пододеяльнику «идите без меня, я не хочу». Это отражается не только на бледном лице, но и на стойких, хотя и замыленных детских снах, ей видятся белые здания, обложенные пластиковыми сайдингом, незнакомые и странные, непривычные центру города, в котором только камни и шпили, и сбитый временем гранит мостовых. Джон расплетает косички и ерошит Рози волосы, рассказывает, как работает система пожарной сигнализации в разных зданиях, офисах и домах, на складах и в школах: та шашечка на потолке, циклоп, моргающий единственным глазом, содержит в себе воду и может распылить её, как душ, если почувствует огонь. Да, есть ещё другие, плоские и безглазые, такие чувствуют только жидковатый дымок, очень ловкая ловушка, он заползает под их вытянутую голову и — хоп! — датчик орёт о нём на все возможные станции. Рози засыпает, подтягивая к лицу плюшевого жирафа, Джону не нравится его чересчур наблюдательная, словно следящая морда, жираф ещё с тех пор, когда Рози не умеет говорить, а Джон опасается, что её первое слово будет «Молли». Шерлок, пузырящейся от радости очередного расследования с первого раза достаёт жирафа из автомата со хватом, хотя ходят слухи, что он поставлен не так, как должен стоять, и из него совершенно ничего нельзя достать. Фрегат сна Рози нужно решительно направить в другое русло, Джон рассказывает свой сон, вроде бы недавний, а может быть, явившейся к нему больше года назад, просто очень яркий, оттого Джон запоминает его, «считай, что это сказка», добавляет он, перекладывая светлую голову на подушку, Рози поддевает его глазами-крючками, в точности такими же, как у её матери. Огромные бледные глаза посреди синей глубокой темноты, пространство за пределами черты буйков, но не соленое, наверняка широкая река, может быть водохранилище, они тут живут огромной и дружной семьёй, хотя скорее стаей или колонией, странно, что только одна сестра, должно же быть больше, так, что воды и рыбы едва хватит на всех. А всё оттого, что он немного иной, не такой, как стоит быть, без ласт, очень мал и чересчур антропоморфный, возможно, матушка умеет обращаться в человека, это же просто навык, способность, не врождённое умение, как плыть, и связывается с тем, с кем лучше даже не говорить. Или это делает бабушка, о которой почти ничего не рассказывают, их семья не то чтобы изгой или презираема другими, нет, просто слегка необычна, ничего страшного, сестра любит его, странной, непонятной, иногда болезненной — шипастым хвостом по спине в игре — любовью. Она обучает, как попасть в поток, что даже такие маленькие плавники как на его лодыжках помогут и быстрее перенесут к другим рифам, а не запутаются, вода закрутит в воронку и ударит о камень с разбегом, сестра такая же огромная, как и мать. Чем-то они похожи на драконов, чем-то на моржей, вроде бы у них больше, чем четыре ноги, а может быть, это только плавники, на которые нельзя опираться. Они играют с сестрой далеко от дома, она темна, как вода в бурю, а он светел и тощ, как фарфоровая игрушка, сестра ловко переворачивается с живота на спину и крутит его, не хвостом, а движениями воды, он смеётся и не пускает пузыри, не тонет, его лёгкие сделаны как у них, водных зверей, а не людей. Но что-то идёт не так, виновата не сестра, а он сам, поворачивается или слишком быстро, или медленно, или совсем забывает повернуться, вода выталкивает его на поверхность, так резво, что ни оглянуться, ни протянуть руку или ногу сестре. Та отдаляется слишком быстро, не видно, растеряна и ошеломлена, или плывёт за ним, не попросить помощи, прокричав на языке дельфинов под водой, не схватиться за водоросль, вода выталкивает его с бешеной скоростью. Голый живот в холодный воздух, в ту субстанцию, что заменяет сновидениям его, он не тонет, хотя хочет тонуть, чтобы вернуться к семье, но нечто не пускает его, вода становиться твёрдая, как полено, а не лёд. Ему холодно и сыро, поблизости нет островов, он не может поднять голову, только дрейфовать, лёжа на спине и проклинать хмурое небо, оно сделано из низких серых облаков, а не закрыто ими, из них, словно приоткрыв дверцу, показывается кто-то. Сначала не виден ни силуэт, ни протянутая рука, может быть слышны слова, сразу становится легче, Джона спасают, это последнее, что показывает сон, ведь Джон вспоминает, кто он. Наверное, его подбирает рыбак на каноэ, такое чувство, что шаман или индеец, коренной житель штатов, такие умеют говорить с птицами и читать предсказания по облакам, «только он кудрявый, знаешь, как Шерлок». Рози не отвечает, она спит, не отпуская плюшевого жирафа, возможно, напоследок о чём-то задумавшись, завтра, наверное, скажет «ты говорил так, будто у тебя в самом деле есть сестра, но я о ней ничего не знаю!», Шерлок прыснет, пожмёт плечами, «она бы и так рано или поздно узнала», пронырливости и догадливости Рози обучает Шерлок. Не специально или намеренно, случайно, просто проходя по кухне и догадываясь, куда Джон прячет банку с кофе, или читая клиента, пришедшего на дом, с каждым словом Рощи всё больше и больше открывает рот, скоро и Шерлоку, и клиенту, и ей станет смешно — дети как губки, впитывают всё, что видят, и ещё больше то, что чувствуют, говорят воспитатели, няни и преподаватели азов письма. В постельном дурмане, когда сны ещё только-только формируются, как глаза из стволовых клеток в утробе, Джон надеется, что Рози приснится лабиринт из проводов и проворный ток, только, пожалуйста, о непостижимый человеческий мозг, она не будет от него убегать. Как знать, отвечает извилистое чудо, и Джон волей-неволей думает о другом, забывается сном.

***

Шерлок считает, что это просто плохая шутка, созданная ловкой и живой синтетикой мозга, так он развлекается, так он задаёт вопросы существу, которым управляет, которого одухотворяет, Шерлок быстро перелистывает страницы ежедневника с плотной серебристой обложкой. Даже выкуривает перед завтраком сигарету, осматривая запись и проверяя сегодняшний сон, ещё не стёртый, специально оставленный, рассмотренный со всех сторон, как стеклянная призма, выпускающая из себя разноцветные лучи, Рози глядит, смешно приоткрывая рот, ожидая, пока её заметят. Её затылок не пахнет табаком, так, что запах не отобьется ни одним шампунем «для принцесс», в отличие от некоторых девочек из подготовительной группы, Рози немного режет нос, но вопрос созревает быстрее и колет сильнее, чем Шерлок делает затяжку, затем замечает удивлённые глаза, смотрящие на кончик сигареты, накаливающийся и разваливающийся, как камни под лавой. Начинается всегда по-разному, часто это бар, иногда даже знакомый, здесь Джон однажды спаивает его — в стакане с виски постукивает лёд, у блондинок лопаются пузыри в слабых низкоградусных лимонадах и кожица на исцелованных губах, ах, если бы так же, если бы так же, бар захлопывается как капкан. Повсюду жаркие, танцующие, как тающие свечи, тела, не спасает холод рюмок, приложенных к щеке, они накаляются и начинают звенеть, как разбитое тяжёлым ботинком окно, кажется, вот оно — выход из душного марева, но нет, это, наверное, туалет, дверь впаяна в стенки локации и никогда не открывается. Или это театр, шорох портьер, пышные кринолиновые юбки, глаза-изумруды, здесь никто не актёр и все не у дел, просто ходят между рядов, оббитых красным бархатом, а на сцене кто-то говорит фразу, одну и ту же фразу, вздымая руки в пыльный софитовый свет, опять. Фокус меняется, всегда находится выход, но это не дверь или лестница на цокольный этаж, это то лоб, то сухие губы, чиркающие по щеке, то понятное произнесённое на знакомом с детства языке «пойдём», сначала Шерлок не понимает, причём тут Джон, затем осекается, вздрагивает, когда тот дружески кладёт руку ему на плечо. Джон рассеян на работе, путает бланки и медкарты, долго, с упорством арктической лисы, роющей нору в условиях вечной мерзлоты, извиняется перед старушками и матерями с крикливыми и бойкими пацанами. Их штуки три, а может быть, и больше, они визжат и бегают по потолку, матери, может быть, не хорошо, но Джону это на руку, отрывает от постоянно повторяющегося сна и чувства тупой, глубокой, непостижимой тоски. Он знает, что сны не должны повторяться или связываться логикой, это не патология, но и не сказать, чтобы правильно, позавчера, кажется, ему видится чёрный ход баров, расположившихся в самых старых зданиях на древних улочках. Он чувствует сквозь сон как в груди зачинается волшебство, как в школьных коридорах, старых автобусах, посреди минного поля, когда глаза чересчур юного напарника смотрят точно в его и бояться, смертельно бояться горизонта. Когда он впервые берёт на руки дочь и прогуливается с Мери по парку, когда застёгивает куртку на её округлившимся животе, этого так давно нет, Джон даже скучает по такой магии. Она не чужда, хотя и странна, Джону сначала не видится, к кому тянется его обожжённое сердце посреди огромного цветочного поля, цветы кровавые, как гроздья сочной рябины и больше футбольного мяча, по сути, этот отрывок даже не сон, а просто картинка руки. Его руки, со старинным детским шрамом, так Гарри учит его кататься на роликах с закрученной лестницы в родительском доме, у этой полоски есть сестра-близняшка на коленке, странно, что не брат — перелом. Джон уверен, что очень хорошо знает человека по другую сторону туманного цветочного поля, иногда становится ему больно, как от укуса пчелы, ведь он не может его коснуться. Точнее, её, на ум приходят глаза в морщинках, выбеленные волосы, заложенные вокруг лица, сильные плечи и ладони, способные лепить самые вкусные пирожки, Джон, просыпаясь от этого сна в первый раз долго-долго моет лицо холодной водой, желая скорее смыть его, чем полосы от слёз. Он не отвечает на вопрос Рози «что тебе сегодня снилось?» правдой, говорит про цветочное поле — Шерлок так дёргается, что случайно поворачивается, Джон грозит ему пальцем, увидев сигарету в зубах — «и больше ничего, Рози, возможно, красивое небо». Рози этого достаточно, а Шерлоку, кажется, нет, он впадает в ступор, когда Джон ловко вынимает изо рта сигарету — пальцы к губам и голова разваливается пополам от такой близости — ещё пару снов и Джон станет прокручивать это воспоминание как любимый, но теперь недостижимый мотив. Он ввинчивается в ворох пациентов, дела дошкольной группы, «если тебя кто-то обижает, не важно, дети или воспитатели...», болезни сногсшибательных мальчиков, у одного диабет, другому много лет, но тот до сих пор не говорит, лишь бы вернуться в квартиру попозже, разговаривать на три слога меньше, ведь из-за тумана поля показывается Шерлок, и в сонном дурмане Джон несказанно рад, в жёсткой яви он может только глотать своё сердце. Ни слова, ни звука, ни вздоха, ни касаний пальцами, ни похлопывания по щеке, ни объятий, шуток через дверь ванной, Рози отчего-то смущается переговариваться таким образом, Джон же обычно травит анекдоты, когда с той стороны двери раздаётся «из-за тебя я наемся шампуня!», а в ответ «приятного аппетита!». Шерлок тоже немного отдаляется, он кажется рассеянным, чего-то непонимающим, то крутит какую-то книжку в руках, то шариковые ручки, такие, которые пишут ярко и видно, Джон оставляет ими записки пациентам, расшифровывает инструкцию или напоминает, в какой последовательности принимать препараты, чёткие, не очень ровные, но убористые синие буквы. Шерлок странно прикасается к его вещам, словно хочет впитать, или прочитать владельца, так, будто тот становится ему незнаком, Шерлок разыскивает на пыльных полках Ярда новое расследование — пригород, частные фермы экзотичных зверей, ровно отрезанные пальцы ног и много других заманчивых штук. Достаточно острое, но ещё не подходящее под лезвие ножа, такое, о которой можно болтать с Рози не подвергая светлую голову со множеством косичек и большие глаза большой опасности, разве что свалиться с дивана, слишком сильно нагнувшись вперёд. Она ест хлопья с молоком на завтрак, Джон, укладывая колбасу на бутерброд, старается не сцепляться с Шерлоком взглядом, тот смотрит так, словно чего-то не понимает, как Рози на букварь. Она кажется гением, переродившимся, но не растерявшим смекалку Стивеном Хоккингом, крутится, рассказывая про сны и размазывая молочные усы по подбородку, думает, что означает осень, привидевшаяся ей сегодня, хотя вчера в неё сне идёт снег. Шерлок неожиданно возникает: «ты движешься, как время, смена сезонов и всё в таком духе, хотя обычно у детей это происходит позже», Рози поднимает брови, Джон, по случайности — глаза и взгляд путается в кудрях. Рози, сжимая коленями жирафа, лучше всех за столом чувствует, что что-то не так, это не настолько ярко, как искра, случайно опрокинутая в лес, скоро расцветёт пламя, несущее гибель и пепел каждому, кто смеет встать у него на дороге. Скорее холодность, повисшая над столешницей, как промозглый туман, она и пугает, и интригует Рози, потому что такого сорта тумана она ещё ни разу не встречает, вообще видит спустившиеся на землю облако пару раз в жизни. И то во дворе, по дороге на учебные занятия, когда нет времени рассматривать взбитую в пену влажность, заполняющую лабиринты домов, Джон со скрипом отрывает взгляд от своей тарелки, так, словно она высказана сладким и липким сиропом, сахарным клеем. «Не мечтай», выскребает остатки разбухших хлопьев из детской миски и протягивает ложку в рот Рози, ей не нравится изюм и отруби без сахара. Но апельсиновые или лимонные цукаты идут хорошо, только вразрез с молоком, жираф выпадает, спрыгивает с сидения стула и из стиснутых колен, садится на пол, в задумчивости склонив голову.

***

Расследования как кокаин, растворяются и сыплются, ссыпаются с папиросной бумаги в раковину и уносятся так далеко, что уже и не вспомнить, есть ли такое в мире, расследование ему, такому огромному, мало — и бьют током в веки, в сердце, в постоянно совершающее резкое движение извилистое чудо, о, великая машина-мозг, спасибо тебе за создание эмоций. Думает Джон, он и не знает, что так сильно скучает по покалыванию в пальцах, по кирпичной кладке, её не видно, но она ощущается ладонью, возможно, немного ободранной, или просто мокрой, кажется, Джон падает в небольшую лужицу. Промзона ему незнакома, однако Шерлок, поначалу кажется, потом разумеется, знает все подобные места назубок, возможно, потому, что иногда спит в них, иногда уходит от надоедливых мыслей, ненадолго и не полностью, так, чтобы расслабить шею и сконцентрироваться на деле. Шерлок поднимает воротник пальто за другим углом, Джон натягивает капюшон, а ещё один — то ли ворот рубашки, то ли растрёпанный галстук, он выглядит слишком официально для этих мест, и тех, где прячет чьих-то разделенных на формочки, как тесто для кексов, дочерей. Джон не видит дула, не слышит пулю, только быстро бегущие ноги, наверно, свои, а может быть, и Шерлока, на секунду они одно. И тело, и дыхание, и стихия — две дроби разбивают кирпичи, в трёх сантиметрах от брючины Джона, в семи от виска Шерлока, растрёпанный галстук бежит вдали, и Джон бежит за ним. С него словно слезает кожа, оголяя оплетённый мышцами скелет, в каждой по сотню ватт, он растрачивает их просто так, чтобы бежать, чтобы хоть немного видеть, куда, пуля пролетает мимо, бьёт пыльное стекло. С ним летит паук прямо на макушку Джона, а следом разбитый водопад, стекло это вода, нескончаемая, неописуемо холодная вода, из потока Джона выдирает рука в перчатке, паука сдувает ветром внезапно появившейся магистрали. «Не уйдёшь!», Джону кажется, что кричит Шерлок, но рот открывает отчего-то он, и шагает тоже, и бежит, а Шерлок оббегает кругом, конечно, просчитывая действия наперёд, сейчас это не бесит, а наоборот на руку, веди себя, как обычно, Джон, как думает он. В ушах грохочет лава, на руке всё-таки оказывается рана, а у растрёпанного галстука ещё и нож, только дуло больше не в его руке, Джон пинает, как мяч во дворе, за такой бросок даже пацаны постарше присвистнут и проследят за полосатой резиновой шкурой, чудо, если он не вопьётся в узкое окно, клумбу или чью-то голову. Пистолет хлюпает о болотную топь, ряска быстро глотает металл, «вы не имеете права!», Шерлок блещет бледными глазами, кажется, что дуло, только светлое, у него вместо них, он зол, а не раздражён, даже Джон робеет от такого взгляда, галстук обмякает совсем. Джон, запыхавшись, дышит как стая волков, ему приходит на ум, что Шерлок проводит параллель от убитых старшеклассниц к светлой Розиной голове, раздаётся скрип зубов, теперь Джон уверен, что только его — Шерлок только кивает на понимающий взгляд, и его скулы с царапинами освещают разноцветные огни полицейских машин. Такая пробежка и рана, хоть и не требующая шва, действуют на тело как снаряд, убивая всё подряд, Джон засыпает в машине скорой, пока фельдшер бинтует ладонь, дрёма становится чёрной и топкой, когда его тормошат за плечо, отлично, теперь шагать чуть больше квартала домой, Шерлока тормошат дольше, почти вытряхивают из пальто. Пластырь не даёт двигаться щеке и он криво улыбается, немного скалится на разбуженного инспектора, машет рукой, говоря что-то про утро, сиюминутно он не вспомнит как его зовут, тем более не составит прошедший вечер в сложные, сухие юридические предложения для скучного отчёта. Или хотя бы внятный пересказ, Джон поддерживает, время опаздывает убивать и умирать, тянется, вечер никак не превращается в тёмную ночь, повсюду что-то горит, то фонари, то зажигалки, то звёзды, то вкрапленные в газон светлячки, это бывает очень редко, нужно сводить Рози посмотреть, если жуки благосклонны и включат фонари в следующую ночь. В древнем ларьке готовятся копчёные чипсы, которые так любит Эвр, Джон следит за скользящим взглядом Шерлока, почти чувствует, как он печатает в голове пометку захватить на остров тройку конвертов с сырным, томатным и острым соусом, такие отпечатки не забываются, а наоборот, всплывают подо лбом в самое подходящее время. Дом, милый дом с выключенным светом, букетом детских тапочек, ботинок и сандалий в прихожей, с тоненьким посапыванием старушки и грузным сопение объевшегося сладостями ребёнка, Джон уверен, что миссис Хадсон разрешает Рози съесть с чаем чуть больше шоколада, чем нужно. Джон так устаёт, что у него не остаётся сил помнить, Джон он или Джордж, или какой-нибудь Гарольд, врач или механик, возможно, сантехник, и у него не одна, три голодные дочери с рифмующимися именами, они постоянно дерутся, разбивают друг другу носы и выдирают волосы, в этом мире ещё не рождается на них управа. Настолько, что не видит крыльца и кухни, лестница к спальне перед глазами двоится, раздваивается, и Джон не знает, по какой поднимается, настоящей или аморфной, призрачной и живущей только в его глазах, возможно поэтому Шерлок так странно косит глазом под его ботинки и проходится пальцами по стене, он тоже неуверен, по каким ступеням, деревянным или отлитым чистой фантазией, идёт. Джон переступает через порог, не уверен, как развязывает шнурки, всё тело спит, кроме постоянно мелющей мысли головы, вроде бы сам освобождается из шуршащей и мокрой куртки, а может быть, она слезает с плеч сама. Сбегает в прихожую, подпрыгивает и цепляется петелькой за крючок, слегка толкает рукавом хозяина в висок, и тот падает, дальше гостиного дивана, самых древних пород, глубочайших айсбергов и раскалённое ядро земли кажется точкой, звёздочкой, едва-едва греющей спину. Между век просачивается сладость сна, уже болезненная и жгучая, веки больно закрывать, но ещё больнее держать открытыми, Джон не успевает подумать, где же Шерлок, куда девается вечное беспечное очертание, ощущение чужих плечей рядом. Ставит чайник в кухне и отправляется в ванную или заворачивает за угол в спальню, плюхается на кровать, не снимая пальто. Джон не успевает понадеяться, что своими падениями и шаткой поступью по призрачным лестницам они не мешают Рози спать, как сон, словно питон, оплетает его, шипит и шуршит, показывая язык. На плечи приземляется что-то тёплое и тяжёлое, пахнущее вечным дождём и знакомым парфюмом, оно греет лучше, чем сложенные под щекой руки и крепкий бинт на руке, дотягивается почти до щёк и придавливает вплотную к сладкому сну.

***

Вокруг плоскость зеркала, окна, постоянно омываемого дождём, это не рай и не ад, а временной портал, пересечение всех стрелок и закрученных, как локоны, петель, они на самом деле есть, просто не здесь, не в городской суете и рекламном стекле, далеко, в одиноких особняках, где дети всегда остаются детьми, живыми и боящимися взять в руки спички. Солнце блестит в косичках и сшитых маминой рукой пиратских шлемов с вышитым толстыми белыми нитками черепом, в пасме их шесть, мама предпочитает вышивать в две, а не три нити, странно, удивляется тот, кто смотрит вперёд, «думал, что давно удалил». Он чуть выше полей и солнечного песка, стоит на лучах, на перекрёстках и никем не сказанных, потерявшихся в часах слогах, он великий чародей, часовой, правит порталом и мировой временной массой, но он здесь не один. Есть кто-то ещё, не заточенный в грани, свободно шагающий между мирами, он слишком часто видит то, что творит время, и в какой-то период много думает о том, что оно может сотворить. Шаг вперёд, как вдох, как первый выдох новорожденного ребёнка, он ещё не знает, что конкретно его ожидает, пустые дворы, секция со злобными тренерами или только домашние стены, всё вместе, но посменно. Перекрёсток с подвешенными часами остаётся позади и тут же забывается, смотрящий строго одет и отглажен, шагает на огромное поле, солнце отражается в лакированных ботинках, поле солнечно, но в тумане, это немного неправильно. К красивому солнечному дню чаще добавляется стрекозиный шелест, а не густая дымка, из молочных облаков показываются чужие плечи и голова, и улыбающееся лицо, и та самая старая куртка, когда-то испачканная в краске для граффити и иле с берегов Темзы, чуть позже обвешенная семтексом, смотрящий узнаёт лицо напротив и вспоминает, кто он такой. Видимо, это входит в сюжет сна, картинка не разваливается на куски, он всё ещё стоит, а не выныривает из мутной сонной воды, под толстыми ботинками пищат придавленные цветы, они плюются кроличьей кровью и отпускают её в лепестки, приманивая новых зверьков, желательно менее пушистых и более мясистых. Они узнают друг друга, не говоря ни слова, боже, как же это глупо, Джон соглашается, усмехается, протягивая руку и сжимая Шерлоково плечо, он тоже хочет шагнуть вперёд и обнять, вжаться губами в чужую шею, но временит, хотя не ясно, чего ждёт, сон вот-вот уйдёт. Шерлок прикладывается к костяшкам щекой, хочется слегка задеть их губами, интересно, станет тепло, холодно, или прикосновение останется без температуры, как всегда, бывает со снами. Шерлок смотрит в глаза Джона, боже, как же они похожи, даже смешно, хочет сказать, мол, «Джон, мне жаль, что это никогда-никогда не повториться», или «Джон, я не хочу нарушать привычный порядок вещей», или что-нибудь ещё, серьёзное и извиняющееся, но успевает произнести только нежное «Джон». И обнаружить, что заточен в плоскость лица и тела, от воздушного сна остаётся только мыльный след, он отпускает свои липкие лапы от головы, Шерлок понимает, что его рот открыт, и, не успевая приоткрыть глаза слышит торопливое, будто хватающееся за что-то ускользающее «Шерлок». И тёмная синева глаз на расстоянии детской ладони, нос к носу, лоб ко лбу, так, что не выдохнуть и не вдохнуть, это точно услышит другой, Джон охватывает беглым взглядом пальто, под которым лежит. Ранее утро с красивыми облаками и приятной, отдающей серым и немного зелёным, темнотой, с каждой минутой светлеющей на дюйм, бегло глядит в окно, то один, то второй. Джон возвращается к бледному, светлоглазому и немного испуганному Шерлоку, впрочем, он скорее не понимающий, чем боящийся. Нервно дёргается его кадык, у Джона так же бьётся сердце, он скользит ладонями под пальто, складывает руку Шерлоку на плечо, «ну теперь не ускользнёшь», и ласковый блик в глазах, дыхание в щеку, Шерлок расслабляет спину и ворчит «не хочу портить момент, но ты отлежал мне руку».

***

Рози на ухо продолжает сопеть её любимый плюшевый зверь, может быть медведь, а не жирафоподобное чудище, Джон считает, что таким в малобюджетных фильмах вскрывают животы маникюрными ножницами, чтобы спрятать подальше от всевидящих родительских глаз сигареты или что-то другое, белее кровавое и проблемное. Или сопит Рози, смешно и усердно имитируя храп, только чтобы не рассмеяться чужим страхам в лицо — впрочем, откуда ей о них знать, действительно, так думают взрослые, прячущие что-то без замков и разговаривающие о важных вещах за неприкрытым и очень тонкими дверями. Значит, своим, теперь, после лекций и интереснейших документальных фильмов она знает всё-всё о пожарной системе безопасности, сможет выдернуть чеку из огнетушителя, только вряд ли получится перенести его, но это ничего, ведь скоро она подрастёт.