More than God

      Ёнбок не осознавал, что происходило дальше. Словно все вокруг происходило отдельно от него, а он лишь наблюдал, застыв словно рыба в тесном аквариуме с толстыми мутными стеклами, сквозь которые все расплывается и совсем ничего не слышно.       Он видел, как мать в ярости оттащила, почти отшвырнула от него Хенджина. Видел, как некрасиво кривится ее рот и лицо, словно треснутое от рыданий. Как она свалилась на колени и ее плечи странно дрожали. Видел, что в комнате стало больше людей. Как Хенджина от него уводили. Ёнбок ничего не сделал. Просто сидел и смотрел. Все казалось таким ненастоящим. Словно и его самого не существовало. Он не слышал даже собственный пульс. Казалось, стоит его самого задеть, и он исчезнет, растворившись в воздухе, будто его никогда не существовало. А потом стало темно.       Он очнулся от того, что мать трясла его за плечи. Он разлепил веки, встречаясь с ее помутневшим от слез и ярости взглядом. Осознание обухом ударило по голове. Захотелось обратно в небытие.       - Ёнбок! Ёнбок! – кричала мать, тряся его за плечи.       В комнате горел свет, за окном было все так же темно. В спальне теперь были только они одни.       - Ты очнулся! Слава Богу! Ёнбок! – мать обняла его за плечи, трясясь от рыданий. – Что он с тобой сделал, сынок? Что он с тобой сделал? Расскажи мне все!       Ёнбок опустил голову.       - Он принуждал тебя ко греху? – вдруг спросила мать, вновь больно схватив его за плечи и заглядывая прямо в глаза. – Принуждал тебя к блудодейству?       Ёнбок покачал головой.       - Не бойся, расскажи мне! – слезно настаивала мать. – Этот мальчишка! Я подозревала, что что-то могло произойти! Он так смотрел на тебя, я все видела! Ну же, признайся, сынок. Ты не сделал ничего плохого. Я видела, ты ничего не делал. Это ведь он…Он раздевал тебя…– мать тут же в ужасе прижала ладонь ко рту, словно сама не верила в то, что говорила.       Ёнбок молчал. Мама плакала.       - Ёнбок-а, да что же ты молчишь! – мать вдруг вновь разозлилась, почти крича на него. – Скажи же хоть что-нибудь!       - Я сам…       Тихий шепот прозвучал громче, чем звеневшие в воздухе крики матери. Она замерла, не желая верить в то, что услышала.       - Что?       - Я сам, - повторил Ёнбок, - Сам позволил…       - Но…- голос матери задрожал, - Почему? Он заставил тебя? Угрожал тебе?       Ёнбоку было страшно посмотреть матери в глаза, но и врать ей он бы не смог. В еще затуманенном сознании тенью промелькнула мысль, что, скажи он правду, и мама поймет его. Как всегда понимала и верила. Да, она видела то, что видела, но все равно ошибалась. И только зря порочила имя Хенджина. Если Ёнбок расскажет ей сам, поведает о светлой любви, чудом им дарованной, то, возможно, не сразу, но она поймет. Ведь она его мама, и любит его, а значит, ей можно сказать и, наконец, сбросить с плеч ту тяжесть, что он нес и перестать прятаться.       - Я люблю его, - проговорил Ёнбок, наконец поднимая взгляд на мать, а затем повторил. – Я люблю Хенджина. По-настоящему люблю. Как заповедовал Господь.       Мать тяжело опустилась на пол. Ее взгляд опустел и потух. Ярость сменилась непониманием. Она неверяще покачала головой.       - Нет… - сдавленно прошептала она.       - Да, - уверенно подтвердил Ёнбок. – Но это был просто поцелуй, мы ничего не де…       Звук хлесткой пощечины разорвал тишину комнаты. Ёнбок дернулся, щеку обожгло сильным шлепком так, что из глаз брызнули слезы. Взгляд, полный боли и обиды воззрился на мать.       - Это отвратительно! Мерзко! Как ты мог? – лицо матери вновь исказилось, наполнилось отвращением. – Ты ведь знаешь, что это грех! Смертельный грех!       - Мама, позволь мне объяснить…       - Не смей говорить сейчас со мной! – вскрикнула мать, вскакивая на ноги. – Богохульник! Грешник! С-содомит! – матери с трудом удавалось выговаривать эти слова от дергавшихся в ярости тонких губ. – Что сказал бы твой отец, будь он сейчас жив?! Ты опозорил нашу семью! Опозорил себя перед Господом!       Ёнбок опустил голову, тело потряхивало мелким ознобом. Он чувствовал, как земля вновь уходит у него из-под ног.       - Не хочу тебя видеть… - мать уже почти вышла из комнаты, бросив напоследок. – Завтра ты должен во всем покаяться. Дверь с грохотом за ней захлопнулась. ~       На следующее утро мать выдернула Ёнбока из постели, только занялась заря. Приказав ему одеться, она вышла из его комнаты, будто ей было противно там находиться, дышать одним с сыном воздухом.       Не покормив его завтраком, они отправились в церковь. Там их уже ждал пастор Хван. Ёнбок нашел взглядом Хенджина. Завидев Ёнбока, он невесело ему улыбнулся, приподняв уголок губ. Ёнбок хотел бы улыбнуться ему в ответ, но не смог. Сердце больно сжали в кулаке, словно впившись в него ногтями. На потускневшее лицо Хенджина невозможно было смотреть без слез. Его нижняя губа была разбита. На посиневшей коже засох бордовый рубец. Ёнбок сам выглядел не лучше. Ссадины от пощечины хоть и не осталось, но заплаканное и опухшее лицо говорило само за себя.       Госпожа Ли обменялась мрачным приветствием с пастором и заплаканной госпожой Хван, сидевшей на скамье поодаль от Хенджина. Кроме них в церкви больше никого не было.       - Дети, вчера вы совершили страшный грех, - начал пастор. – Грех ведущий к смерти - ибо мужеложники Царства Божьего не наследуют.       Ёнбок опустил голову, крепко схватив себя за пальцы, пытаясь унять разыгравшуюся дрожь. Ему вдруг стало так страшно. Почему все это с ними происходит?       - Но любой грех Господь может простить. Он поможет освободиться от рабства любого греха. – назидательно и строго продолжал пастор. - Бог отделяет человека от греха. И он может спасти и освободить вас. Покайтесь в грехах своих. Молитесь, просите Господа о прощении, и да простит он Вам грехи Ваши.       Громкие слова пастора эхом разносились по пустой церкви, отскакивали от потолка, бились в цветные витражи и оседали на пол, впитываясь в землю. Взрослые застыли в молчаливом ожидании покаяния. Ёнбок молчал, прикусив язык зубами. Первым подал голос Хенджин.       - Нет.       Ёнбок вздрогнул, поднимая на него заволоченный слезами взгляд. Слова пастора вселяли в него трепетный ужас. Он боялся пастора, боялся Бога, боялся Преисподней. Но еще больше он боялся потерять Хенджина.       - Хенджин… - начал было пастор.       - Я не буду каяться в том, чего не было! Мы не согрешили!       - Ты возжелал другого мужчину! Себе подобного! Это самый настоящий грех!       - А как же «Возлюби ближнего своего»? – Хенджин явно издевался. – Это завещал нам Господь. Разве любовь может быть грехом? Она дана нам Господом.       - В мужеложстве нет никакой любви! – процитировал Писание пастор Хван.       Хенджин тихонько фыркнул. Госпожа Ли слабо всхлипнула.       - Ёнбок, покайся… - шепотом взмолилась она. – Покайся и Господь все простит. Он поймет, он поможет.       Ёнбок отрицательно мотнул головой, с трудом сдерживая слезы.       Госпожа Ли приложила руку к сердцу, тяжело опускаясь на деревянную скамью. Госпожа Хван беззвучно плакала, утирая слезы шелковым платком.       - Ёнбок, ты же умный мальчик, - начал пастор. – Господь поможет тебе снова встать на путь истинный. Он прощает своих детей.       Праведный страх обуял тело Ёнбока, мешаясь с гневом. Это нечестно, неправильно. Почему они не понимают. Почему так мучают их.       Хенджин и Ёнбок молчали, и эта тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипами их матерей, будто стягивала воздух вокруг, лишая возможности сделать вдох полной грудью. В молчании тянулись томительные минуты, которые, казалось, растянулись на годы.       Пастор принялся читать молитву, уповая к Господу наставить эти заблудшие души на путь истинный. Хотелось закрыть уши и не слушать эти показавшиеся вдруг пустыми и бессмысленными молитвы. Что толку их читать, они ничего не изменят. Ёнбок не хочет просить прощения у Господа, у матери, у кого-то еще, за то, что просто любит. Это несправедливо. Он хочет встать и уйти отсюда. Вместе с Хенджином. Он хочет, чтобы все это закончилось.       Но, к его ужасу, все только начиналось.       Закончив с молитвой, и не увидев на лицах юных грешников ничего, похожего на раскаяние, пастор тяжело вздохнул. Подозвав госпожу Ли и свою жену, они принялись что-то негромко обсуждать.       Ёнбок хотел сказать Хенджину, что ему страшно. Хотел попросить прощения за все то, что случилось, но не успел. Взрослые закончили переговоры и белые одежды пастора вновь метнулись перед глазами.       - Ёнбок, исповедуйся пастору, - спокойно попросила его мать. – Тебе станет легче. Исповедуйся, и через исповедь придешь к покаянию. Царство Божие еще может быть для вас открытым. Доверься Господу. И не будет твоя душа гореть в гиене огненной.       Не дожидаясь его ответа, тяжелая ладонь пастора легла на плечо Ёнбока и подтолкнула к конфессионалу, скрытому за плотными темными шторами.       «Прости», - еле слышный шепот сорвался с его дрожащих губ. Он не был уверен, услышал ли его Хенджин.       Очень долго в исповедальне не слышалось ничего, кроме тихого плача. Наконец, Ёнбок взял себя в руки, но слова не шли из его рта. Он не знал что сказать. С чего начать. Пастор словно уловил его волнение.       - Расскажи мне все, Ёнбок. Расскажи, как это произошло.       - Мы ничего не делали, - уже заученную за последние часы фразу повторил Ёнбок.       - Ёнбок, сейчас ты исповедуешься. Ты должен честно рассказать обо всем.       Енбок тяжело втянул воздух, насколько это было возможно заложенным от слез носом. Он не знал о чем говорить. Все хотели, чтобы он раскаялся. Хотели, чтобы он отрекся от Хенджина. Сказал, что раскаивается в своем грехе. Но беда в том, что Ёнбок искренне верил в свои чувства. Все, в чем он мог признаться так это в своей настоящей и чистой любви.       - Я и Хенджин…Мы полюбили друг друга. Мы всегда любили друг друга как друзья и как братья, - он утер капавшие с подбородка слезы. – Но потом… что-то изменилось. И я испытал не совсем братские чувства. Я полюбил его той любовью, что заповедана нам Господом. Я познал ту истинную любовь. Возлюбил всем сердцем, всей душой, всей крепостию, всем разумением…       Ёнбок замолчал. Что-то еще, что-то самое важное, что-то в чем он не мог признаться ни пастору, ни Богу, ни самому себе – осталось невысказанным. Он покается за это позже. Но не сейчас.       - За это ты раскаиваешься? – спросил пастор Хван спустя минуты тяжелого молчания.       - Нет…       - Есть еще что-нибудь, в чем бы ты хотел исповедаться?       - Я рассказал все как есть. Мне нечего таить. Если мой грех в любви, то разве тогда не все ли мы грешники только лишь за то, что любим…       - Ты знаешь, что мужеложство – страшный грех?       - Да.       - Почему же ты поддался ему?       - Мы ничего не делали…       - Ёнбок, грех – это путь ведущий к смерти. Лишь только вера поможет тебе свернуть с него, ибо праведность – путь ведущий к жизни. Прелюбодеяния, да еще и с мужчиной – это неестественные проявление темных движений человеческой души. Но если верить и молиться, то любое искажение человеческой природы можно исправить. Можно исцелить.       - Но я не болен, - попытался возразить Ёнбок.       - Конечно, болен. Просто не физически. Ты страдаешь недугом нравственным. «И такими были некоторые из вас; но отмылись, но осветились, но оправдались именем Господа нашего Иисуса Христа и Духом Бога нашего» – процитировал Писание пастор.       Ёнбок лишь тихо всхлипнул в ответ ничего не сказав.       - Ёнбок, обещаешь ли ты отринуть грех и молить Господа о прощении?       - Нет.       Ёнбок услышал, как тяжело всколыхнулась штора исповедальни. Пастор покинул его. Ёнбоку показалось, что вместе с ним и Бог отказался от него. В тесноте конфессиала стало слишком темно и душно. Он встал с жесткой скамьи, но ослабшее тело и дух подвели его. Черный потолок закружился перед глазами.       Сквозь застлавшую глаза и уши пелену, раздались приглушенные крики. Плечо заныло тупой болью. Ёнбок очнулся на длинной молитвенной скамье, не понимая, что происходит.       - Это все происки дьявола, - послышались громкие всхлипы его матери. – Он одержим, это же очевидно!       Ёнбок вскочил, тут же морщась от вернувшегося головокружения. Кажется, он потерял сознание в исповедальне. Взгляд в панике забегал по пустым скамьям. Хенджина и госпожи Хван здесь уже не было. Сколько времени он провел без сознания? Сердце волнительно затрепетало в груди. Ёнбок лишь надеялся, что Хенджин не думал, что он отрекся от него. Что он пошел в исповедальню лишь за тем, чтобы рассказать правду. Он бы хотел сказать ему это. Но Хенджина нигде не было.       - … Я подумаю об этом, госпожа Ли, - о чем-то заверил мать пастор. – А теперь идите домой. Вам нужно отдохнуть.       Она кивнула и подошла к Ёнбоку, который уже пришел в себя и сидел на скамье, пытаясь уловить все то, о чем они говорили.       - Пошли, - строго сказала ему мать.       - Где Хенджин? – спросил Ёнбок.       Мать тяжело, будто даже обреченно, вздохнула.       - Хенджин будет дома какое-то время, - ответил за нее пастор. – Теперь вы не сможете друг с другом видеться.       Ёнбок открыл рот, чтобы что-то сказать, но так и не смог, захлопнув его так, что зубы стукнулись друг об друга.       До дома они дошли в молчании. Войдя в дом, Ёнбок вдруг почувствовал, что очень устал. Он ничего не ел и не пил с прошлого вечера, и за это время уже успел два раза потерять сознание. Руки и ноги едва его слушались и казались такими слабыми, словно не настоящими. Ему не помешал бы глоток воды. Он уже направился в кухню, когда его остановил ледяной голос матери. Он даже его не узнал.       - Куда ты идешь?       - На кухню, я хочу выпить воды.       Мать обошла его, первой входя в кухню и с шумом принялась что-то искать в кухонных шкафах. Ёнбок непонимающе за ней наблюдал. Наконец, найдя, что искала, она с непроницаемым выражением лица поставила перед сыном жестяную старую чашку, по облупленным кусочкам краски которой, можно было понять, что раньше она была голубого цвета. А сейчас просто представляла собой ржавую жестянку.       - Что это? – спросил Ёнбок.       - Ты же хотел пить – пей. – мать подвинула ему облезлую кружку.       - Почему я не могу воспользоваться нормальной чашкой? – не понимал Ёнбок.       - Ты еще спрашиваешь почему? – усмехнулась мать и губы ее при этом странно скривились.       Эта незнакомая женщина перед ним все меньше напоминала его маму.       - Ты не достоин даже жить в моем доме после того, что ты сделал! – едко прошипела мать. – Ты осквернил мой дом своим безобразным, мерзким, гнусным поведением. Я не позволю, чтобы ты, после того, что ты делал этими губами, этими руками, прикасался хоть к чему-то здесь… - ее всю затрясло от распирающего гнева.       - Я не могу даже пользоваться своей посудой? – севшим голосом спросил Ёнбок, будто из всех ее обидных слов его волновало лишь это.       - Здесь нет ничего твоего! – взвопила госпожа Ли. – Какой наглец! Грязный, отвратительный…содомит! Извращенец! Да ты просто жалкий г…       - Прекрати! – не выдержав, закричал Ёнбок. До него только сейчас стал доходить смысл всех выпаленных ему слов.       Он отбросил причитавшуюся ему кружку в сторону. С тяжелым звоном она ударилась об кафель и покатилась по полу. Ее перезвон потонул в криках матери.       - Да как ты смеешь еще и повышать на меня голос? Посмотри на себя! В кого ты превратился? Я не воспитывала тебя таким! Предаваться греху с мужчиной в моем доме! Так ты отплатил мне за всю ту любовь и заботу, что я вложила в тебя? – у матери началась настоящая истерика. Рыдания вперемешку с громкими криками не прекращаясь лились из ее рта. – Я воспитывала тебя одна! Ты должен был стать мне опорой! Настоящим мужчиной! А кем вместо этого ты стал? Отвратительным…       - Я не перестал быть мужчиной!       Хлесткие слова матери били его словно тысячи пощечин. Лучше бы она снова ударила его чем говорила все это. Слушать ее было невыносимо больно. Каждое слово ранило словно жгучий удар кнута по оголенной коже.       Мать продолжала рыдать и сыпать оскорблениями. Ёнбок молча вышел из кухни. Продолжать этот скандал у него больше не было сил. Мучившая его жажда осталась позабытой. ~       Следующие несколько дней оказались настоящей пыткой. Все постельное белье, одежда и полотенца, к которыми пользовался Ёнбок были тщательно выстираны в огромном деревянном чане на заднем дворе. Запах едкой хлорки тянулся с улицы до второго этажа его комнаты. Мать и рада бы эти вещи и вовсе сжечь в праведном огне, если бы были лишние деньги на покупку новых.       Так, из любимого сына за один день он превратился в грязное и отвратительное подобие человека, к которому даже прикасаться было грешно и неправильно. При нем мать теперь всегда натягивала марлевую маску на лицо – словно и дышать одним с ним воздухом она не хотела. Даже посуда, которую все же пришлось ему выделить, чтобы он совсем не умер с голода, теперь всегда мылась в резиновых перчатках. Ёнбоку казалось, что он никогда не знал других запахов, кроме хлорки.       Он знал, что мать его наказывает. Раз уж Бог не помог, то она решила взять все в свои руки. Вот уж действительно, неисповедимы пути Господни.       Все эти дни лишь мысли о Хенджине помогали ему держаться. Он знал, что Хенджин сейчас, должно быть, тоже страдает. И ему тоже больно. Он бы хотел забрать себе всю его боль. Пусть бы он, Ёнбок, мучался. Пусть и дальше бы над ним издевалась мать. Пусть он бы на всю жизнь остался жалким грешником. Не нужно ему Царство Божие если Хенджина рядом с ним там не будет.       Так прошло четыре дня, показавшиеся Ёнбоку веками. На пятый день к ним пожаловала госпожа Хван.       Госпожа Ли впустила ее, словно ждала. Ёнбок слышал ее голос из приоткрытой двери в свою комнату. Женщины устроились на кухне, прикрыв за собой дверь. Послышался свист закипающего чайника.       Ёнбоку нужно было хоть что-нибудь узнать о Хенджине, как он справляется. Он осторожно выскользнул наружу и спустился вниз, бесшумно прошмыгнув в гостиную. Через маленькое вентиляционное окошко под потолком можно было расслышать о чем говорилось на кухне. Он залез на спинку дивана, чтобы достать до него и весь обратился вслух.       - … мой муж считает, что сейчас это единственный выход. – голос госпожи Хван звучал надломленно.       - Я согласна с пастором, - ответила ей мать. Послышался перезвон фарфоровых чашек. – Когда это произойдет?       - Я думаю, уже завтра. Преподобный Шин согласился помочь и прибудет к нам уже сегодня ночью.       Сердце забилось в панике. Что произойдет уже завтра? Какой единственный выход? Кто такой преподобный Шин? В голове роились тысячи вопросов, но Ёнбок будто уже знал, что они задумали. Мать подтвердила его догадки, сказав:       - Очевидно, что эта одержимость от дьявола. Простой молитвой здесь не помочь, а они отказываются покаяться. Остается уповать лишь на помощь преподобного Шина.       Ёнбок сглотнул. Недоброе предчувствие скрутилось внутри.       - Пастор просил передать, что перед обрядом экзорцизма грешнику следует поститься. Сегодня не кормите Ёнбока.       - Он так и ничего не ест, - сухо ответила мать.       У Ёнбока закружилась голова. Позабытое на время чувство страха вновь вселилось в его душу. Никогда еще он не видел обрядов экзорцизма. Только из книг и слов матери знал, что это трудный процесс избавления человека от демонов, овладевших им. Но Ёнбоком никто не овладел. В нем не было никакого демона. В Хенджине тоже. От кого они собрались их избавлять?       - Госпожа Ли, должна Вам признаться. Я знаю, что беру большой грех на душу, говоря это, даже допуская одну лишь мысль об этом. Но я должна сказать. Иначе эти мысли съедят меня. Иногда я думаю, что мой сын… - Ёнбок вздрогнул, плотнее прижавшись ухом к окошку, заслышав, что речь пойдет о Хенджине. - … Он не просто одержим. Иногда мне кажется, что в нем есть что-то такое…что-то от дьявола, – госпожа Хван всхлипнула. Ёнбок живо себе представил, как театрально она поднесла руку ко рту, сдерживая рыдания.       Что за глупости несет эта женщина. Она же знает Хенджина. Как может она чернить его добрый и светлый образ? В Хенджине нет ничего дурного. Он - самое прекрасное божье создание. Она, должно быть, просто тронулась и не ведает, что говорит.       - Понимаете… - продолжала госпожа Хван. – Он рос добрым и отзывчивым мальчиком. Мы растили его, прививая любовь к Господу. Но он всегда был немного…своенравным. Но чем старше он становится, тем больше мне кажется, что в нем есть что-то недоброе. Что-то словно чужое. Иногда я вижу, как в его взгляде пробегает тень. – пауза затянулась, видимо, госпожа Хван собиралась с силами, чтобы продолжать. - Вы знаете, в тот день, когда он должен был появиться на свет, я проснулась рано утром. Заря еще только занималась. Ребенок брыкался в моем чреве, словно пытался пробраться наружу. Но разбудило меня не это. Я проснулась от того, что дятел в нашем саду долбил дерево. Этот звук бился в тишине ночи и ребенок в моем животе толкался, словно бился в истерике. Дятел – тогда вдруг вспомнилось мне – это ведь символ. Символ, что ведет человека к проклятию, разрушает его натуру. Я надолго об этом забыла, ведь вскоре начались роды. Но сейчас я вспоминаю об этом все чаще. Возможно…это мой сын привел и Вашего ко греху. Мне так жаль, госпожа Ли, пожалуйста, если сможете, простите меня. Ёнбок не мог, вы же знаете какой он. Ангел божий. Он совершенно точно попал под влияние дьявола, овладевшего моим сыном…       Ёнбок слез с дивана и бесшумно вернулся в свою комнату. Больше эту ересь он слушать не мог. Распирающие обида и непонимание растерзали его нежное сердце. Он утер выступившую слезу рукавом. Хенджин слишком прекрасный для этого мира. Он не заслужил и доли того, через что они оба проходят. Но как может его родная мать говорить о нем такие страшные вещи. Он мог лишь верить, что Хенджин никогда не узнает того, что слышал Ёнбок. Но надежды эти были размытые и призрачные.       Каждый день мир снова и снова нападал на них, пользуясь их беззащитностью. А им приходилось бороться с ним в одиночку. Их больше некому было защитить и помочь. Взрослые больше не были теми людьми, которым можно было верить. Они собрались избавить их от мифических демонов. Но если зло и существует, то сейчас у него есть вполне живые и реальные формы.       Ёнбок устало повалился на подушки с тревогой и волнением думая о завтрашнем дне. Завтра ему придется пройти еще через одно испытание. Об экзорцизме он имел лишь смутные понятия, но будто само это слово уже вселяло в него ужас. ~       Ёнбок проснулся от набирающих яркость солнечных лучей, пробивавшихся сквозь не задернутые шторы. Он недовольно пощурился, прикрывая глаза ладонью. Лицо нагрелось и вспотело. Почему он все еще в своей постели. Разве не сегодня назначена отчитка?       Ступни коснулись теплого пола. Он сонно потер глаза. Мягкий солнечный свет обволакивал комнату, обнимая его своим теплом. Жаркий летний день уже вступал в свои права, распуская повсюду свои яркие лучи. Птицы радостно щебетали о чем-то своем, спрятавшись в тенях деревьев. Жизнь вокруг цвела и продолжалась, словно Райский сад и впрямь существовал на Земле. И были лишь свет, добро и любовь. И никаких демонов. Словно утро наступило для всех, но не для него.       У дверей своей комнаты он нашел свою «новую» кружку с водой, под ней - аккуратно сложенный лист бумаги. В записке ровный почерк матери просил его не завтракать и прийти в церковь к полудню.       Ёнбок обреченно вздохнул.       Белые стены церкви купались в лучах полуденного солнца. В любой другой день при виде родных стен сердце Ёнбока успокоилось бы в благостном умиротворении. Но сейчас церковь вселяла лишь страх. Этот жаркий летний день с его тишиной и ослепительным светом наводил лишь тоску. Природа жила своей жизнью и, конечно, не знала о том, что происходит на душе Ёнбока. Это словно издевательство. Такому дню, как сегодня, куда больше бы подошел хмурый дождь и затянутое серым небо.       Он собрался с духом, уже больше по привычке, попросил Господа о благословении и толкнул тяжелые двери церкви. Запах ладана ударил в нос – Ёнбок впервые за всю жизнь так долго не был в церкви, что сейчас этот будто уже впитавшийся под кожу запах, показался чем-то чужим. Несмотря на ясный день снаружи, внутри церкви было темно. Цветные витражи закрыли деревянными створками, но мягкий свет все равно слабо пробивался сквозь их щели.       Его уже ждали. Несколько фигур столпились возле кафедры. В глазах плясали яркие пятна солнца и медленно привыкали к полумраку церкви. Ёнбок несмело двинулся вдоль церковных скамей, чувствуя, как в ушах отдается собственный частый пульс. Дверь за ним с тихим стуком захлопнулась. Свет десятков свечей, зажжённых на боковом алтаре, всколыхнулся и задрожал.       Ёнбок подходил ближе, узнавая в сгорбленных фигурах мать, пастора Хвана, господина Чхве. Рядом с пастором Хваном стоял незнакомый мужчина в черных одеждах. Должно быть, это и был тот самый преподобный Шин, прибывший сюда изгнать из них демонов. Ёнбоку снова стало страшно. Он повел занемевшими вдруг плечами. Ему нечего бояться. Он не одержим. Но густо расползающаяся внутри тревога скручивала его пустой желудок, заставляя его трепетать. Он застыл на половине пути, не решаясь идти дальше. Словно ступни приклеились к полу.       - Ёнбок, - раздался голос пастора, эхом разлетевшийся по церкви. – Подойди сюда.       Ёнбок не пошевелился.       «Это демон внутри него страшится» - услышал он шепот своей матери, свистяще разлетевшийся по всей церкви.       Он вскинул взгляд, различая вдруг то, что сразу не увидел. Сердце в щемящей тоске и глупой радости забилось в груди. Хенджин тоже здесь.       Он сидел на скамье, опустив голову вниз. Даже отсюда Ёнбок мог различить как понуро опущены его покатые плечи. С его именем, тихо сорвавшемся с губ, он быстрее пошел вперед. Ёнбок так давно его не видел.       - Хенджин, - несмело позвал его Ёнбок.       - Не говори с ним, - приказал ему пастор Хван. – Ёнбок, ты знаешь, зачем ты здесь?       - Догадываюсь, пастор.       - Это преподобный Шин, - он указал на мужчину в черных одеяниях.       Он был намного старше пастора – в черных волосах уже блестели нити седины. В жилистых руках покоилась Библия. Преподобный Шин посмотрел на Ёнбока и лицо его будто совсем не имело никакого выражения.       - Недуг, поразивший вас, оказался сильнее, чем мы думали, - продолжал пастор. – Ни тяжесть греха, ни страх перед карой Божьей не помогают вам прийти к покаянию. Демон, овладевший вами силен. И сила его распространяется сразу на две души. Сегодня мы с Божьей помощью освободим ваши души от его темных влияний.       Начали подготовку к обряду. Женщин попросили выйти из церкви. Ёнбоку и Хенджину надлежало встать на колени. Господин Чхве надел им на шею нательные крестики на черном шнурке – обязательный атрибут для грешника, чьей душой овладел дьявол. Затем, им обоим, зачем-то, связали руки за спиной. Не крепко, но и самому развязаться бы не получилось. «Чтобы дьявол не соблазнял вас коснуться друг друга» - пояснил им преподобный Шин. Шелковые ленты стянулись на запястьях и Ёнбок почувствовал себя жалким.       Вокруг стало слишком тихо. Темнее всего перед рассветом, но, казалось, для Ёнбока с Хенджином рассвет больше не наступит никогда. Ёнбок всей душой почувствовал, как темнота пропитывает собой все вокруг, липко расползаясь под кожей. Преподобный Шин приступил к избавлению их грешных душ от происков дьявола.       Ёнбок не знал, чего ожидать, но был до дрожи напуган. Стрелой пронеслась мысль: что будет, если дьявол все же существует и сейчас покажется перед ним во плоти, вышагнув из его собственной плоти? Желудок скрутило от нервов и страха.       Преподобный Шин вышагивал между Ёнбоком и Хенджином, громко читая молитвы и взывая к Господу. Господин Чхве окроплял их головы святой водой. Резко запахло ладаном.       - …и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…– громко тянул преподобный.       Ёнбок зажмурился, ожидая, что вот-вот должно что-то случится, но ничего не происходило. На голову вновь посыпались святые капли. Тонкий дым ладана струйкой опускался под затекавшие ноги.       - … Твоей всемогущей силой сохрани от зла.       Снова ничего. Снова святая вода, неприятной каплей скатившейся за шиворот. Снова запах ладана. И ни намека на демона. Преподобный Шин продолжал.       - … Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы…       Заученные молитвы повторялись снова и снова. Ёнбок не знал, сколько это уже продолжалось. Быть может, уже несколько часов. Он давно потерял смысл каждого сказанного слова. Колени и руки затекли и неприятно заныли, но он боялся пошевелиться.       - Отрекаешься ли ты от греха?       Неизменно, словно заведенный, задавал один и тот же вопрос преподобный, закончив читать молитвы. Ему никто не отвечал и он начинал сначала. Святая вода стекала по лицу, полностью пропитав волосы. От запаха ладана кружилась голова. Очень хотелось сделать глоток свежего воздуха, вдохнуть полной грудью ничем не пахнущий легкий ветер. Подставить лицо теплым лучам, чтобы они иссушили мокрые щеки. Но на головы вновь и вновь проливался святой дождь, и казалось, этому не будет конца.       В церкви стало темнее. То ли на солнце набежали редкие тучи, то ли день близился к закату. Ёнбок не мог точно сказать и давно потерял счет времени. Стиснув зубы, он молча сносил этот бесполезный и полный фарса обряд. Силы медленно покидали его, колени и запястья он уже перестал чувствовать. Он прикрыл глаза, чтобы больше не видеть дощатый пол под ногами, не успевающий высохнуть от бесконечно окраплявшей его святой воды.       - Отрекаешься ли ты от дьявола?       Снова надоедливый, как заевшая кассета, вопрос и вновь лишь тишина в ответ. Преподобный Шин вдруг замолк и звук его шагов стих. Дождь из святой воды тоже прекратился. Выждав немного, Ёнбок осмелился поднять взгляд. Мужчины в рясах отошли к алтарю и негромко переговаривались. Грешники оставались глухи к молитвам, дьявол не показывал свою сущность и весь процесс экзорцизма явно пошел не по плану; им нужно было решить, что делать с заблудшими душами дальше.       Ёнбок перевел взгляд на Хенджина. Тот, как и он стоял на коленях, вперив взгляд в пол и не моргал. С влажных слипшихся волос капала вода.       - Ты в порядке? – тихо спросил Ёнбок, едва шевеля губами, склонив голову к плечу.       - Нет. А ты? – прошептал в ответ Хенджин.       - Тоже, - Ёнбок украдкой посмотрел на взрослых, и убедившись, что пока они не привлекают внимания, осторожно спросил. - Что теперь будет?       Ёнбок боялся услышать ответ. Голос Хенджина дрогнул. На Ёнбока он так и не взглянул.       - Ёнбок…Покайся.       Ёнбок метнул в него испуганный взгляд. Хенджин не дал ему ответить.       - Отрекись от меня.       - Нет!       - Скажи им то, что они хотят услышать.       - Не хочу.       - Скажи и все закончится.       - Я не могу…Это неправда, я не хочу от тебя…       - Я знаю. Но только так они поверят. Тебе поверят.       Губы предательски задрожали.       - Хенджин…       Ёнбок хотел сказать Хенджину, что ему страшно. Но не успел. Взрослые закончили переговоры и белые одежды пастора вновь метнулись перед глазами. Преподобный Шин вновь затянул молитвы.       Казалось, по-новой затянувшаяся пытка не закончится уже никогда. Они просидят в этой пыльной и душной церкви до тех пор, пока гнев Божий не поразит их молнией и они не упадут замертво, непрощенные и не познавшие искупления. И никто не придет им на помощь - даже Господь здесь был бессилен. Сколько бы не взывал к нему Ёнбок в немых молитвах, он оставался глух к нему, словно покинул его навсегда. Господь и был тем, кто наказывал Ёнбока сейчас, своей карательной рукой в обличии взрослых – матери, пастора, преподобного, за грехи, которых он не совершал.       События последних нескольких дней беспорядочно кружились в памяти, сдавливали сердце. Ёнбок чувствовал себя донельзя униженным и оскорбленным. Все те, кто должен был защищать его, протянуть руку помощи, этой самой рукой теперь наказывали и порицали. Предательство всех, кому он верил, отрезвило его увесистой пощечиной. Им никто не сможет помочь.       И Ёнбок не выдержал. Слезы потекли горячими ручьями по бледным щекам. Это все было слишком невыносимо. Он устал. Устал от боли, от унижения, от обиды, от несправедливости. Господь не посылает человеку испытаний, которых он не может вынести. Но, с ношей Ёнбока, он, кажется, просчитался. Для его хрупкого сердца груз был слишком тяжек.       Слова Хенджина, брошенные торопливым шепотом, добивали и больно сжимались внутри. Ёнбок не хочет врать. Не хочет отрекаться даже на словах. Израненная, опаленная горькой обидой душа изнывала от боли. Сдерживать слезы больше не получалось. Исхудалое тельце задергалось в беззвучных рыданиях. Ослабшие ноги подкосились и Ёнбок упал бы навзничь, разбив себе нос, если бы крепкие руки преподобного Шина не подхватили его, уберегая от падения. Ёнбок дрожал и уже почти ничего перед собой не видел, глаза застилали слезы, и он, полный отчаяния, разрыдался в голос.       Кто-то помог ему встать – сам он уже не мог, затекшие ноги перестали его слушаться, да он их почти и не чувствовал. В голове все кружилось, Ёнбоку казалось, что он снова вот-вот лишится сознания. Словно где-то за стеной, глухо и отдаленно, он слышал чьи-то голоса и яснее всех из них слышался только голос Хенджина, отчаянно просивший, чтобы Ёнбока отпустили и вывели на воздух. Должно быть, так и произошло, потому что вскоре в нос ударил свежий запах летнего вечера, легкий ветер обдул его мокрые щеки и волосы.       Ёнбок все еще смутно осознавал происходящее – в голове и глазах кружилось, а его самого трясло и колотило. Он хватал ртом воздух, как утопающий, выбравшийся из воды на сушу, а затем резко повалился на колени. Тело содрогалось в конвульсиях, его тошнило, но кроме воды и вязкой слюны, ничего не выходило. Он не ел и не пил несколько дней и сейчас организм отвечал на пережитое слишком большое нервное напряжение. К Ёнбоку медленно возвращалось сознание. Закашлявшись, он утер губы ладонью и тяжело повалился на землю. Небо над ним догорало оранжевыми и розовыми огнями, и он хотел бы всегда видеть перед собой лишь один невозможно прекрасный закат и забыть обо всем, что было. Но теперь ничего и никогда не будет так, как он хочет. Рядом послышались обеспокоенные возгласы, руки матери распростерлись к нему с объятиями, поднимая и прижимая к себе.       - Все хорошо, Ёнбок-а, теперь все хорошо, - причитала она, покачивая его в своих руках. – Не бойся. Все закончилось. Это демон покинул тебя. Теперь все будет в порядке. Теперь ты свободен. Свободен. Теперь все хорошо.       Она качала его, как будто он снова был маленьким, гладила его спутанные волосы, прижимала к своей груди, повторяя, что все хорошо. Но Ёнбок знал, что никакого демона не было и нет, и хорошо тоже больше не будет. Все это ложь, обман и притворство.       Он огляделся вокруг – несколько прихожанок, пришедших на вечернюю службу, с ужасом и любопытством смотрели на развернувшуюся перед ними сценку. Господин Чхве попросил их удалиться и дверь церкви за ним снова закрылась. Ни Хенджина, ни пастора не было видно.       - Что с Хенджином? – спросил он у матери, освобождаясь от ее объятий.       - Он не покаялся, и демон не оставил его. Преподобный с пастором будут молиться об его освобождении и дальше, - сообщила ему мать, снова пригладив его волосы. – Тебе нужно постараться забыть о том, что с тобой случилось и жить дальше. Бог простит тебя, как прощает всех своих детей. Он помог твоей душе освободиться. И он позаботится о Хенджине. Но это уже не твоя забота. Забудь о нем.       Мама попыталась ему улыбнуться. Ёнбок с болью смотрел на белые стены церкви, в алом закате, казавшиеся зловещими, словно в отблесках адского огня. Там все еще заточен Хенджин, и это место навсегда утратило для Ёнбока свой спасительный смысл. Теперь, при взгляде на закрытые массивные двери, сердце сжималось в ужасе.       - Пойдем домой, я приготовлю твое любимое, - мама помогла ему встать, осторожно взяв под руку.       Ёнбок ненавидел себя за то, что свободен. Дорога домой горела под пятками и еда, силой проглоченная под уговорами матери, не имела для него ни вкуса, ни запаха.