sheep’s clothing

— То есть, ты парень? — на выходе из заведения интересуется Тэхен, срезая всем остальным парням путь до Мина и пристраиваясь под бок. — Не трансгендерная женщина, а парень? — Ага, — коротко кивает. С другого бока выруливает Чимин. Скорее всего, потому что Чонгук долбанный джентльмен и вежливости временами в нем уж слишком много. Даже тогда, когда не нужно. — Я ее брат. — Вы похожи, — постно заявляет Ким. — Вы родственники? — В точку, — такой же постный кивок. — Близнецы. — То есть, это ты меня зацепил своей изюминкой, а не она? — Э-э, — любимое многозначительное. Юнги недоуменно косит в сторону Чонгука, чтобы исключить поводы для ревности. Тот что-то усердно рассматривает на земле. — Бинго. Предупреждаю, у меня есть парень. — Вау, я чувствую себя преданным, — с излишним энтузиазмом. Чимин негромко хмыкает. — Случается, — констатирует. — Эй! — возмущенно цедит под едва слышное хихиканье Чонгука. — Да в чем предательство-то? — Мин перестраивается в ряд к Чонгуку. — В том, что у меня есть парень? — показательно берет предплечье Чона одной рукой, а другой — переплетает пальцы и трясет замком из рук. — Вот он, кстати. — Предательство в том, что ты меня так провел. А насчет Чонгука, — машет рукой в его сторону, — я и так знаю, — Юнги непонимающе хмурится. Ким поясняет: — Видел, как вы, бесстыдники, лапали друг друга недавно. Упс. Все-таки прокололись. Такое же любимое, как и «э-э», «блядство» всплывает в черепе. Юнги воровато дергает уголком губ. — Расскажешь всем? — А нужно? — Хороший ответ, — довольно улыбается Мин, хрустя костяшками. На время разговоры смолкают, пока они идут к остановке. Воздух холодный и сырой — зябко. Юнги локтем толкает Чонгука, мол, что случилось, а тот только качает головой. Нос у того покраснел от холода. Новый виток уморы начинает Пак: — Слышь, Ким, — в голосе — профилактический наезд; и походка такая пружинистая на полусогнутых, — только не смей думать о себе слишком многого, просто потому что я тебя на свидание хотел пригласить. — И в мыслях не было, — Тэхен сегодня решает поститься? Почему так эмоционально? — И это не значит, что ты мне очень нравишься, да? — наезд поэтапный и конструктивный. — Да с чего бы, — беззаботно жмет плечами Тэхен, — даже не собирался волноваться по этому поводу. — Вообще? — изумленное. — Ага. — Заебись, — лыбится Чимин, — тогда не хочешь сходить на свиданку? Если будет херово, можно будет потом нажраться в сопли, чтобы не так обидно было за испорченный вечер. — Заметано. Я так-то думал, что ты меня на дух не переносишь. — Это манера общения такая. — А-а-а, — Чонгук с Юнги плетутся позади них, усердно делая вид, что не греют уши, а толкаются, потому что идти неудобно на узкой двухметровой по ширине дорожке вдвоем. — А когда пойдем? — М-м, — Чимин смотрит на невидимые часы на запястье и задирает голову вверх с ухмылкой, — сейчас. — Час ночи же. — И что? — вклинивается Мин, запихивая чоновскую руку в карман своей ветровки, чтобы согреть. Двигает бровями — больше, конечно, для Чонгука. — Если некуда пойти, всегда можно сходить в гости. — И ты хочешь меня позвать несмотря на то, что я сосед Намджуна? — подозрительно спрашивает Ким. — О, умоляю, это просто попытка развеяться с хорошим парнем. Намджун тут ни при чем, хотя если он будет ревновать, я против не буду. Я злопамятный, — усмехается. Тэхен как адресат местного почтового отделения — до него послание доходит с опозданием. Он с умилением переспрашивает, склоняя голову к Паку: — Я хороший парень? — Кто-то явно напрашивается на комплимент, — отстраненно замечает Чимин, отрывая взгляд от неба, чтобы столкнуться с кимовским. И задирает один уголок рта вверх. Довольно скоро Юнги и Чонгук прощаются с Чимином и Тэхеном. Ну как скоро — часа через полтора, а потом еще и топают до их многоэтажки столько же пешком. То, с какой легкостью те принимают решение о свидании и удаляются, восхищает. Юнги понимает, что его уже прижимает к пропасти — нанюхался чужой смелости, заразившись. Сегодня или никогда. Сегодня, в последний день своей другой жизни, он совратит Чонгука — есть в этом хоть капля символизма или же нет. Когда они заходят в дом, то Мин прочищает горло, навешивая на себя пафосную дикторскую интонацию: — Чонгук, я не надевал конверсы. Тот таращится на него своими большими и невероятными глазами. И перенимает тактику Тэхена, кажется. — Ну я вижу, да. — Чонгук, я не надевал конверсы, — выделяет уже всем чем можно: и голосом, и жестикуляцией, и даже, блин, взглядом. — На тебе ботинки, я понял, — движение головой вверх-вниз. — Уже прохладно для такой обуви. Ты молодец, что заботишься о себе. Юнги от злости лопается и чихает, отфыркиваясь как от шерсти. Шмыгает, втягивая в себя солоноватую воду из носа. — Сучья ты жопа, хорош притворяться. Чонгук улыбается сразу же, из-за чего становится понятно, что специально дурачка из себя строил. — Скажи прямо, Юнги. — Не-е-ет, — яростно мотает головой. — Не-а. Нет. Не дождешься. — Скажи же, — игриво-добродушный. Голову вбок склоняет. Глаза сверкают в темноте подъезда с нерабочей лампочкой. Странно, что тут все не загорелось к хуям от того, как Юнги искрит. «Скажи же», — передразнивает в голове с издевкой. Ну вот как можно было сделать ситуацию еще более смущающей? Юнги выставляет свои руки по бокам от него, сначала не глядя в лицо — собираясь с духом. Накапливая все самое убийственное, что смогло бы закопать Чонгука, чтобы тот аж заикался от вылившейся на него откровенности. В Чонгуке вроде бы ничего сверх того, что могла бы дать природа необычного (яркий профиль, острое лицо или неординарного цвета глаза), но, черт возьми, как же он красив. Бесспорно, Чон Чонгук по-настоящему красив. По-мужски и вообще. Но не рельеф выточенных мышц или острая линия челюсти окончательно делают его таким. Безмолвная поддержка и острый ум, чувство юмора и абсолютно злодейские замашки в краже сладостей из миновской казны. Юнги иногда невольно себя ловит на том, что надолго подвисает в моменты, когда его парень смеется с брошенного им вскользь замечания или колкости. Смеется открыто и показывая свои крупноватые ровные зубы. Смеется громко, беспорядочно прыгая по тональностям. Смеется, зажмуриваясь или откидываясь на близкую к телу поверхность, ища опору от тех буквально сногсшибательных тупостей, вылетающих изо рта Юнги второй-третьей-десятой порцией, чтобы поддержать этот огонек счастья в другом человеке. Зачем он это делает? Тут все достаточно тривиально — Мину ужасно нравится провоцировать симпатичных ему людей на счастье. Чонгук ему нравится. Очень. Как парень — да, как человек — несомненно, но если спросить, будет ли чувствовать он что-то сверх простой симпатии, Юнги не сможет дать внятного ответа на данный момент. Обжигаться о чужие равнодушие и беды с башкой уже приходилось. Обжигать своими — тоже. Повторять заказ не хотелось бы. Слишком уж он прикипел, чтобы быть неосторожным. Ранить того своим характером — медленная пытка, которая разъедала их обоих сразу. — В последнее время, — проникновенно, — меня все чаще и чаще преследуют мысли о том, чтобы долгие минуты мучать тебя предоргазменным состоянием, чтобы ты меня упрашивал о помощи, о том, чтобы я прекратил или вообще не останавливался. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я прямо вижу, как тебе плохо, ты задыхаешься и жмуришься, едва приподнимаясь, весь красный, потный и взъерошенный. Может быть, заплаканный. — Ого, — сглатывает, — звучит по-садистски. — Знаешь ли ты, как сильно меня заводят все твои «скажи прямо», «посмотри на меня»? — Это пот-тому что т-ты чувствуешь ст-трах из-за сложности выполнения? — безбожно заикается, вжимаясь в холодную стенку. Прижимает руки к губам. — Страх, потому что это т-требует честности? — Честности требует только мое немое желание зажимать тебя во всех углах и поверхностях и слушать — слушать-слушать-слушать — всхлипы, тяжелые вздохи и просьбы. А то, как твоя задница так и напрашивается если и не на член, то хотя бы на несколько пальцев… — Святой дух, что за молодежь такая! — визгливо шамкает мимо проходящая бабка, прикладывая руку к груди. Обращается к Юнги — он невольно отрывается от лицезрения набросков чоновского лица в темноте: — Срам-то какой девке такое говорить! Постыдилась бы, — собирает все негодование, чтобы просмаковать, — куртизанка. Юнги пялится на нее несколько секунд со вздернутой бровью. Насмешливо-оценивающе: — Пиздуй отсюда уже, старая, не бубни, — затем ржет в натуральный голос, пугая бабку до усрачки. Та в праведном ужасе дает газу на улицу. Зачем ей в четыре утра понадобилось выходить на прогулку — сам Бог знает. Они молча заходят к Юнги. Мин включает свет, мельком глядя на мысленно отсутствующего Чонгука, жующего губу и чуть ли не физически исчезающего из реальности. Гладит по затылку — из-за чего Чон крупно дергается — и мягко уточняет: — Перестарался, да? — Нагрубил прилично. Чонгук разувается — Юнги подходит и обнимает со спины. Бубнит в худи, елозя руками по животу (чувствуется, как Чон напрягается): — Я про тебя. Ватная тишина. Юнги боится скидывать свои ботинки с ног, потому что шумом разрушит всю хрупкость момента. Но шуршание куртки все равно слишком явное и не тихое, когда он отстраняется, чтобы стать лицом к лицу. Чужой взгляд рассеянно сканирует пространство. — А, ты про это, — доходит до Чонгука. Он алеет. Прикрывает руками уши. — Ну. Я-я, ты… — пауза. Жмурится. — Ты, я, — повторяет за Чонгуком, кивая на каждое слово, сокращая расстояние. — Ты злодей, — обличительно тычет пальцем. Юнги, распуская волосы в парике, нежно трогает чоновскую щеку. — Чтоб тебя. Мин приближается к парню впритык крадучись. Мягко трогает за свитер, кокетливо закусывая губу. — А у тебя какие мысли по этому поводу? Или ты обо мне в таком ключе не думаешь? Не думал? Чонгук стонет и скрывается за челкой. Пытается спрятаться, по крайней мере. Однако видно мученический изгиб губ. Ожоговыми пятнами на щеках проступающее смущение. Совсем уже дымится от стыда. Вбивается лбом в лоб и едва слышно выдает интимное и застенчивое: — Думаю конечно. Дурак. — Расскажешь? — Юнги касается чужих губ своим шепотом, собираясь дышать поглубже, но как-то не выходит. — Не уверен, что смогу подобрать слова, — легкое разочарование даже не успевает поселиться в теле, как Чон разрушает Мина до основания следующим, — но попробую показать. Дыхание сбивается. Мин не знает, кто первым тянется. Вещи летят как жухлая листва с деревьев. Юнги хочется запомнить каждую родинку, но он не успевает почувствовать четко очерченной эмоции, сливаясь со всем происходящим в белый шум. Только отдельные детали, которые он не успевает ясно обмозговать — все, как двадцать пятый кадр, остается простой картинкой на подкорке, которую осмыслить не получается из-за скорости появления и исчезновения. Горячие щеки под ладонями, влажные губы, не поддающийся трясущимся рукам Юнги галстук, мягкие волосы, стена за спиной, руки под оставшейся майкой и… Грохот хлопушек. Юнги, дезориентированный, отрывается от Чонгука и мотает головой в поисках источника шума. — Сю-юр… — Юнджи начинает за здравие, а заканчивает за упокой; интонация рушится на дно, — …при-и-з. Действительно: сюр. Действительно, думает Юнги, подставляя руку под летящее конфетти, приз. Сестра возмущенно обращается к незнакомке, стоящей слегка позади (видимо, та самая, которая работает диджеем и должна была быть парнем), тыча на взмыленных парней пальцем: — Это вот так я выгляжу, когда набрасываюсь на тебя? Жесть, — обходит Юнги еще с разных сторон. — Я создала монстра, который слишком на меня похож. Мин усмехается, скрещивая руки на груди. — Вообще-то, это сделала твоя мать. — Она и твоя тоже! Чтобы не смущать незнакомку, они сначала знакомятся, а потом сливаются к Чонгуку в квартиру, чтобы переодеться и все в таком духе. Но на этапе принятия душа Юнги вспоминает о своем «сегодня или никогда». Естественно, если он совратит Чонгука сегодня, это будет завтра, послезавтра и пока его запал не закончится. Но голова пульсирует от маниакальной идеи и ничего с этим — кроме как претворить в жизнь — не сделаешь. Можно попытаться игнорировать, но разрастающаяся неудовлетворенность и разочарование — то, во что не хотелось бы окунаться. Чонгук как будто перестает быть стесняшкой, когда прижимает его к стенке после того, как они по очереди моются. Юнги ловит короткий страх, теряя землю под ногами в момент, как его подкидывают выше, кладя руки на бедра. И в самый ненужный момент, когда стоило бы заткнуться и взять дело в свои руки, он становится сентиментальной и искренней размазней. — Ты простишь меня, если я не могу сказать, что люблю тебя? — тяжело дышит вымытый Юнги, обвивая чужую талию ногами. Он не будет строить из себя недотрогу и отрицать то, что ему нравится реакция тела Чонгука, которую он чувствует. Потому что с ним происходит похожее. — И я. — Что будем делать? Чонгук долго и увлеченно оттягивает мочку уха зубами, сопя в ухо в то время, как Юнги тает-млеет-распадается на атомы. Не то чтобы такая увлеченность и то, с каким натуженным вдохом и нежеланием Чонгук отвечает, не заводила его похлеще, чем он уже: — А что-то надо? — Не знаю. — Давай тогда ничего менять не будем, пока что? — водит руками по спине. — Тебе же хорошо? — Да. А тебе? — И мне. — Давай. Чонгук аккуратно отрывает его от стены и несет к дивану. Приступы любопытства у Юнги непрошенные и, если честно, он сам не до конца понимает, зачем терроризирует обоих. Пытается унять беспокойство? Такой символизм он видит в последнем дне пребывания другим человеком? Что Чонгуку нравится именно он, а не образ? — И ты не хотел разорвать на мне колготки, к примеру, или задрать юбку? — Чонгук тяжело выдыхает, утыкаясь в ключицы лбом и останавливая череду поцелуев. — Ну, пока я носил это, а ты знал, что я это я. — Нет. — Но почему? Запретные вещи разве не привлекают? Чонгук недовольно пыхтит, приподнимая голову и утыкаясь носом в нос. Севшим голосом произносит: — Гораздо более горячим ты выглядишь, когда ты сидишь в растянутых штанах и куришь, а еще грозишься Чимину, что «набьешь ему его еблет». Или как залихватски засовываешь ручку в блокнот, когда я палю тебя за тем, что ты что-то пишешь. Юнги почему-то становится спокойнее. Он с улыбкой обвивает руки вокруг чоновской шеи, чтобы притянуть поближе и увеличить площадь соприкосновения. — Допрос окончен? — улыбается в губы. — Пока да, — смеется Мин, откидывая голову. Чонгук поворачивает ее обратно, целуя вновь. Проводя своим языком, зажимая зубами нижнюю. Вытворяя привычные гадости, но с флером того, что это не закончится простой дрочкой или постепенным остыванием, когда им нужно будет расходиться. — Приятно чувствовать твою улыбку губами, знаешь? Приятно чувствовать отдачу, Чонгук, знаешь? Юнги смаргивает какое-то наваждение и начинает сомневаться насчет своих ранних слов про то, что не может сказать про то, что любит. Если сосед продолжит в таком духе, то у Мина большие проблемы. — Полтора часа? — ухмыляется сестра, встречая Юнги на пороге. Тот уже приготовился рычать и вырывать ей волосы за то, что кто-то просто не умеет предупреждать вовремя и славится своей внезапностью, но его останавливает Чонгук. — Мы решили потом в шахматы, — дерзко отвечает Чон. Юнджи присвистывает, становясь уже на две ноги, а не на одну, скрещенную с другой. Протягивает руку, чтобы уважительно пожать. Юнги горд за своего парня. — Приятно познакомиться поближе, сосед, — обращается к нему, словно Юнги тут и нет. — Он все знает, — напоминает Мин. — Как там в универе? — Да как обычно. — Это хорошо. Меня сегодня днем на ковер вызывали в деканат, — фырчит. — Мы с тобой крупно прокололись, Юнги. — Где? Почему? — поджимает губы. Хмурится, внезапно принимая к сведению информацию. — Как мы вообще разминулись, если ты сегодня была в универе? — Когда на самолете летишь, то в базе появляются данные о пересечении границы, если таковая имеется. Меня чуть не исключили. На остальные вопросы она решила не отвечать — как всегда. Сколько ты клещами не тяни. Зато понятно, почему они дружат с Чимином: одного поля ягоды. — То есть, это все было зря? — несчастный вдох. — Ну… почти? — виноватая улыбка. Юнги почти накидывается на сестру, пытаясь выдернуть ей все имеющиеся волосы. Их уже разнимают Тэян — девушка Юнджи, темноволосая, с раскосыми глазами и нахальным видом, — и Чонгук — парень Юнги, с большим сердцем и ответным занудством. — Тебе хоть было весело? — волосы каскадом спадают на лицо, когда Юнджи выглядывает из-за плеча защищающей ее Тэян. Перед тем, как задать вопрос, с громким чмоком оставляет отпечаток своих слюней. А Тэян заметно плывет. Юнги криво улыбается. Чонгук, стоящий за его спиной — что-то больше, чем веселье. Во что выльется это веселье — необозримое будущее, которое нет желания торопить. Мин не знает, сколько ошибок и трудностей из-за своего неудачного прошлого им придется перетерпеть и пережить. Как надолго этот неожиданный и незапланированный союз. Чонгук звонко чмокает его влажную макушку — почти зеркалит Тэян и Юнджи. Юнги хочется, чтобы это как можно дольше не заканчивалось. Чимин, Тэхен, Юнджи, Тэян. И, конечно же, Чонгук.