sheep’s clothing

Все выходные Юнги живет в невесомости, никак не понимая, что все. Карусели с визгливым смехом и тошнотворными закруглениями замедлили свой ход и вернулись в исходную точку. Закончилось. Больше он не увидит Тэхена, бедолаг с непрекращающимся сонным параличом, аудитории и университет. По крайней мере, не как студент, у которого есть карта доступа и прочая атрибутика. Читательский билет, порядковый номер в библиотеке. Студентка. Чонгук на уикэнд уехал к родителям в Пусан. И без него в квартире все так же, как и месяц назад. Чон никогда не шумел за стенкой, раздавались за все время только разовые стуки или что-то похожее на присутствие другого человека. Юнги живет, как и раньше. Ночная смена в субботу. Сон до полудня в воскресенье. Время то тянется, то летит. Он то медитирует над паром на кухне у кипящей кастрюли, то делает оригами из испорченной его словами бумаги. Половину шмотья Юнджи, предназначенную для него, он закинул в стирку еще в пятницу, а сейчас оно висит все влажное на сушилке. Рамен. Кофе. Рамен. Кофе. Пару строчек в блокнот. Бережливо отсортированный бумажный мусор после. Что-то, что не разорвано, — на оригами, что разорвал — в утиль к изделиям из картона. Ничего нового. Скука. Вечереет. Юнги что-то смотрит. Что точно — не помнит. (Явно не остросюжетная) дорама про любовь, где по канону очень много пьют и едят. Смотреть приятно, и ладно. Комната то озаряется яркой сценой, то тонет в сумеречной атмосфере. Рука затекает. Юнги знал, что это глупая затея — лежать на животе, опираясь на локти дольше получаса. Поэтому приходится искать другое положение. Взгляд то и дело останавливается на экране телефона. Черный. Без малейшего признака жизни. С Чонгуком они не переписываются, хоть и обменялись контактами. Юнги мозгами не хочет сразу с обрыва в пропасть и заполнить все свободное время одним лишь им. Мин все ждет, когда объявится его сестра. Или подаст, по меньшей мере, один знак. Ближе к восьми вечера не выдерживает: все-таки хочется знать, не спать ему целую ночь или сейчас же срываться ее встречать. @agustd «Во сколько ты приезжаешь сегодня?» @suga «кстати, об этом» «миленький, хороший мой, подмени меня еще недельку, а?» Внутри черепа — свист ветра. Пальцы застывают над экраном: не этого Юнги ожидал в сестринском ответе, а что-то наподобие «место х, время y». Несуразица — бетонная тяжесть в туловище, легкость — в мыслях. Отсутствие мыслей вообще как таковых. Он не успел даже ощутить эту разрушающую тоску, как его снова вернули туда, где он хотел остаться еще хоть на какое-то время. Получается, Мин и не должен был ее чувствовать? @agustd «ЭЭЭЭ» «Надеюсь, что тебе там слишком хорошо, иначе не вижу никаких оправданий для моих мучений» «То есть, пока я не спросил бы, ты бы хер мне что написала?» @suga «сорь ><» @agustd «Че по совести» @suga «хех» @agustd «Что хех?» «Что хех бля?» «Э!» Юнги не говорил Чонгуку, что с понедельника он прекращает быть тем, кем был. Не зря, наверное. Уйти по-английски он не смог бы, да и не планировал. Зато причин для лишних расстройств не добавил. Не любит он этого: расстраивать дорогих людей. Если решался разочаровать, значит человек уже не дорог. Значит Юнги успел — слой за слоем — оторвать от себя, зажить и охладеть. Они сталкиваются в университете ближе к последней общей паре в их расписании. Чимин снова болеет, поэтому Юнги шатается весь день как неприкаянный. Успевает почирикать с рандомными подружками Юнджи, которые казались знакомыми, и так же быстро, как и появиться в их поле зрения, исчезнуть. Чуть замыленный из-за пожирневшего за день лица Мин неспешно вваливается в аудиторию, которая станет предпоследним пунктом в списке мест, которые он должен был посетить сегодня. Тихо здоровается с преподавателем и шагает вглубь по рядам. Чонгук — как грибы. Вот вроде только что было пусто, а уже откуда-то вырос. Сидит себе за столом, что-то наяривает в блокноте для записей. Обещания у них летят в бездну, вырванные из рук как листочек ветром. Увиваются и исчезают. Юнги мягко въезжает задницей на скамью, подсаживаясь чуть ли не под бок. — Привет, сладость моя, — едва слышно басит. Чонгук дергается от испуга, сжимая ручку в кулаке. И шумно выдыхает, когда узнает в обладателе голоса Юнги. Расплывается в улыбке — этот процесс растяжения уголков губ запечатлеть бы у себя на карте памяти навсегда. Или пока Юнги не доживет до такого состояния, что будет способен только ходить под себя и напоминать овощ с пролежнями. — Привет, — теряется в звонке и дальнейшей перекличке. Удручающе сильно нужно прикоснуться всем собой к парню. Ошеломительно крепко его вмазывает в воображаемую столешницу переносицей от ненавязчивого чоновского парфюма. Чонгук украдкой кидает на него задумчивые прищуры с разных ракурсов. Много налипших волос на лбу? Замаслившиеся щеки? Чон долго его рассматривает, и это даже не раздражает. Мин отвлекается на учебный материал, теребя мочку уха между пальцев. Треск бумаги, долгий и тщательно контролируемый по пределу допустимых децибел. Чонгук отрывает чуть ли не по сантиметру в минуту — это смешит. Юнги почти что любовно наблюдает за всем этим, все еще борясь с желанием сжать его в своих руках до хруста ребер. «Классная помада», — пишет на тетрадном листке. Юнги мельком сцепляется взглядами с Чонгуком, ехидно вскидывая бровь. — Она стойкая, — бубнит, а в дальнейшем красноречивом молчании «не такая легкостираемая, как у Джиен, хотя тебе бы была к лицу». «Я не буду трогать помаду». Юнги приходится очень тихо и быстро втянуть в себя воздух, когда он чувствует горячую ладонь чуть выше колена. И с напряженным свистом выпустить обратно, безуспешно пытаясь расслабиться и невозмутимо пожимая плечами, мол, ну не будешь, так не будешь. У Юнги дыхание перехватывает от Чонгука (всегда), но он лишь с мольбой прикрывает веки, чувствуя из всего себя только ту область кожи, где вибрацией расходится тепло. Пульс замедляется. Чоновская рука сжимает бедро интенсивнее, из-за чего дыхание сбивается. Хочется ноги свести, но Юнги же мужик, где его достоинство, в конце концов? Он что, застенчивая десятилетняя принцесса, чтобы смущаться по такому пустяку? (Вообще-то, на данный момент чисто внешне — да, но он предпочитает это опустить). Кладет свою руку поверх и заводит под юбку. Не была бы аудитория огромной и полупустой с плотным рядом коробок-столов, и он не был бы он таким смелым, наверное. Подпирает рукой щеку и криво улыбается: — Правильно, лучше потрогать что-нибудь еще. Чонгук деревенеет, в таком же молитвенном порыве закатывая глаза, бормочет что-то отдалённо похожее на «надо язык тебе к чертовой матери оторвать», затем подсаживается близко-близко, так, что Юнги может спокойно дышать одним с ним воздухом, что и делает с завидной жадностью. Тот пару секунд медлит, затем отклоняется к уху и шепчет: — Я весь день об этом думал. И, если честно, вот нихера Чонгук лучше не делает. У Юнги не то что член дергается, его корежит так сильно, что хочется умереть вот прямо сейчас от внезапного удара молнии. Исчезнуть, распасться на атомы и что-нибудь еще уничтожающее под корень. — Пиздеж, — уверенно и дерзко, потому что выпендреж на пустом месте — это вся защита, которая у него осталась. — С момента, как ты проснулся, прошло всего часов восемь. Юнги мечтает послать всё к херам собачьим и зацеловать соседа по парте-подъезду-этажу до отключки, но лишь пытается сохранить остатки самообладания и каменной маски безразличия. Они в приличном обществе, в котором явно заметят неладное: заваленного «девушкой» Чонгука на стол. Чонгук склоняет голову, морща лоб. Мин ловит себя на том, что следит за пульсирующей артерией на открывшейся шее. И с большими душевными тяготами отвлекается на трещины в потолке. Он попытается дожить до конца рабочего дня, ладно? А Чонгук как будто издевается, шебуршит чем-то, как специально отвлекая от занимательного капиллярного узора на потолке. О, паутина на люстрах. Господи, блядь, Юнги еще и локтем толкают, заставляя автоматически повернуть голову в сторону поврежденной области. Чонгук стянул свою рубашку, оставаясь в вроде-бы-безобидной-свободной-футболке. Только вот как объяснить лукавую улыбку на вопросительно-голодный взгляд Юнги в сторону огромного рукава? — Душно, — просто и банально; нежно — плотность желудка приравнивается к плотности черной дыры. Рука спускается ниже — обратно к колену. Мин тонет в обратнопропорциональном гаснущему азарту разочаровании. — Ты зануда. — А ты совратитель. Чонгук сжимает его коленку одобрительно несколько раз для бодрости духа. Юнги аж распаляется то ли для того, чтобы сурово отчитать его, то ли для того, чтобы вмазать хорошенько под дых. Уже когда они будут дома, естественно. Звонок в дверь — Чонгук слишком вежливый для того, чтобы просто ввалиться к Юнги без стука и приветствий. Или может ему это нравится: видеть, как ему открывает дверь хозяин дома с кирпичной рожей. — Заказ на столик тринадцать: паста в сливочном соусе с креветками, а на десерт — Чон Чонгук в костюме официанта. Юнги недолго сканирует взъерошенного парня с подносом и глубокой перевернутой тарелкой поверх плоской (как аналог стальной крышки) взглядом, а затем хохочет на весь подъезд, падая на пол с прижатыми к животу локтями в неконтролируемом приступе смеха. Еще и эти пушистые тапки с котиными мордами так хорошо подобраны к домашним штанам и фартуку с голым женским телом поверх бежевой футболки. Чонгук даже ручку и блокнот с какой-то мазней поверх подноса положил. С костюмом, правда, прогадал, но Мин все равно одобряет выбор. Юнги легонько пинают под ребра — урон от тапка был сокрушительный, если честно, — и радостно восклицают, перешагивая его, как дверной коврик (спасибо, что не вытирая ноги): — Столику тринадцать больше не наливать. А если еще хоть секунду ты проваляешься на полу, то я все сам съем, зай. Юнги, ухохатываясь, сгибается в три погибели, пробуя подняться. — Ты какой-то неправильный официант, Гук-а. — Юнги, время, — доносится из глубины квартиры. Долгие секунды он лежит, вдавленный в ламинат. Он давно перестал воспринимать реальность так, словно она непосредственно относится к нему. Что-то среднее между тем, что он ощущает и то, что должен был бы, будь он полностью вовлечен, как и другие люди. Юнги то ли оптимист, то ли бесчувственный ебанат, потому что даже если бы Чонгук его отшил и отбил почти все, то вряд ли бы Мин переживал слишком долго и затяжно. Все, как правило, было всегда либо плохо, либо нормально, так что забивать на слабые оттенки чувств казалось логичным. Но как, мать его, приятно чувствовать это расползающееся по кубосантиметру тепло по телу. Как приятно чувствовать отдачу. Как приятно быть тем, на кого обращают внимание и заботятся в какой бы то ни было форме. — Иду! — весело. Резво вскакивает с места, закрывая дверь. Время до четверга летит чуть ли не на первой световой скорости. Мин это понимает, ловя чувство дежавю в который раз, когда просыпается разбитым и уставшим, а на дисплее почему-то не вторник или среда. Те словно проскочили в трубу стремительно и беззвучно. Наверное, стоит хотя бы обмолвиться, что период бесплатной подписки на чужую жизнь у Юнги подходит к концу и в пятницу они с Чонгуком в последний раз увидятся на территории университета, а не только у дверей дома. Потом Юнги вновь начнет вести затворнический образ жизни и редко выходить куда-либо за пределы квартиры, пока Юнджи его не выгонит. Юнги смотрит на заспанное лицо Чонгука, находящегося в полудреме из-за недавнего сигнала будильника. Губы у того синюшные — Мин вчера явно перестарался. Слишком много энтузиазма было в том, чтобы завалить их обоих на пол и целоваться, пока не начнут саднить губы. И как-то мало внимания к тому, зажили ли у него все проколы или нет. Сейчас же Юнги это волнует, но спросить он не решается. Это, как минимум, странно, первым после пробуждения услышать не «вставай, мы опаздываем» или «доброе утро», а «я тебе там серьги в губах не сдвинул с орбиты случаем?». Он мягко, едва касаясь, притрагивается к подвивающимся волосам, вчесываясь в них пальцами. Когда он выискивает причину того, почему все не может довести дело в совращении Чонгука до конца (а тот, как будто, и не пытался сделать чего-то похожего), то явно зря сравнивает все со всеми предыдущими партнерами. Пока что ему большего и не нужно. Хватает и этой близости, которая есть. В конце концов, зачем идти по проторенной дорожке, которая никогда не приводила его хоть к каким-то положительным эмоциям, которые перевешивали бы отрицательные? Приятно — слой за слоем. Не с разбегу в пропасть. Ненавязчиво гладит волосы, переходя на виски, щеки, брови. Чонгук во сне морщит нос — очаровательно. Юнги решает отвернуться от Чонгука (и вообще, лучше начать собираться), пока не разбудил или запачкал его своим взглядом, сохраняющим все до последней детали в памяти. Чонгук переворачивает его обратно, обхватывая поперек живота. Теплый такой. За окном хлещет. Плотной стеной. Редкой дробью. Рассыпчатой ледяной галькой по оконным откосам. В кровати слишком хорошо, чтобы куда-либо идти, но. Приступы прошлых дуростей иногда забираются в голову, поэтому на данный момент кажется, что лучше немного отдалиться от Чонгука. Совсем чуть-чуть. Он же не хотел сразу и много, но близость квартир все равно урезает большое количество шансов на одиночество. Близость квартир? Или то, что Чонгук каждый день зовет его поужинать или приносит еду? То, что Чонгук помогает разобраться в предмете, хоть и не должен, хоть Юнги и не обязательно все это знать, потому что Мин надолго не задержится в университете? То, что Чонгук задает всякие вопросы, которые показывают уровень вовлеченности в его жизнь и удивленное «ого, ты запомнил»? — Не-е-ет, — растягивает капризно, — не уходи. — У Юнджи пары, — бубнит Юнги в чужую ключицу, едва укладывая нос в такое положение, чтобы мочь дышать, а не безуспешно втягивать кислород через плотную майку Чона. — Я знаю, — лепечет в висок. — Пять минут и я тебя отпущу. Юнги даже нечего возразить. Он одобрительно сопит, расчесывая переносицу об ткань из-за невидимой щекотки. Кроме разве что: — Пиздеж. — Честное слово. — Съела корова, — продолжает он. — Коровы не едят слова, — вяло возражает Чон. — И это я зануда? Чонгук хихикает и честно держит свое обещание. Он вообще чересчур идеальный для кривого мирка Юнги. С грустным вздохом, оттопыренной губой и с большим нежеланием Чонгук убирает самые лучшие грабли, на которые когда-либо натыкался Юнги. Только вот через пять минут уходить не хочет уже он сам, потому что вырубается под мерное биение сердца в чоновской груди. Никуда они, в общем и целом, не идут. Пятница. Чавканье с шорохом влажного песка под подошвами. Излишне шумная проезжая часть неподалеку из-за мокрого асфальта. — Тэхен, нет, — почти что рычит «Юнджи», когда тот резво лезет обниматься, потому что Мин в качестве прощания приглашает его в караоке вместе с Чимином и Чонгуком. То, что это прощание, никто, собственно, и не знает. — Юнджи, да, — твердолобо. Басит. Бесит. — Убери свои отростки, — злобно. — Прими же мои чувства! — драматично. Даже на колено почти становится (чтобы создать видимость, но не намочить штаны) и ветки свои, растущие из плеч, тянет к выглянувшему солнцу. Проходящие мимо мирные граждане-студенты оборачиваются на них как на не совсем вменяемые единицы общества. Юнги скрежещет зубами, стирая эмаль в пыль, и покрепче впивается пальцами в сумку, чтобы случайно не звездануть Тэхену по лицу, годящемуся не куда-нибудь в офис в проперженное кресло, а на экраны телешоу или большого кино. Естественно, Тэхену он об этом говорить не будет. — Блядь, ты можешь идти спокойно? — вопит, когда Ким все-таки жмет его к своему боку. — Почему ты не любишь объятия? — капризничает. — Их все любят! — Тэхен-а! — рычит, растягивая последнюю гласную и впиваясь пальцами в светлые волосы. — Да? — с довольной рожей он останавливается, стопоря и Юнги одновременно. Подходит так, чтобы получилось ухватиться за миновские щеки и, по всей видимости, превратить их в ссаные тонкие блины размером с ковер. Но взвывает сразу же, как только Мин усиливает натяжение у волос и невнятно выцеживает: — Хочешь остаться лысым? Тэхен смеется сквозь боль, но по итогу отпускает. Щеки красные от натяжения. Юнги любовно и аккуратно растирает кожу после такого садистского обращения, делая ложный пинок под зад — все-таки юбка не такая уж свободная, чтобы размахивать ногами. Юнги специально подготовился — притащил полтора охранника под видом дружеской посиделки, чтобы выбить гадости из Тэхена в случае чего. Пока Чимин кусал бы штанины, обездвиживая, Чонгук смог бы спокойно одним ударом утихомирить Кима. Зачем такие меры? Вопреки всем своим мыслям о том, что Тэхен точно с Юнджи будет нормально общаться после того, как произойдет подмена, он решает рассказать ему. Не то чтобы они стали друзьями и все такое. Чтобы не было проблем у сестры и всяких недопониманий, связанных с отсутствием трансгендерности и наличием другого характера. Несмотря на то, что они близнецы, нельзя отрицать их явную разницу при более детальном рассмотрении. А Тэхену только волю дай детально рассмотреть — не поленится и микроскоп со скальпелем притащит. Сказал ли он Чимину и Чонгуку о том, что собирается раскрыться Тэхену? Юнги давит в себе странную улыбку, поднимая банку пива, пока Чонгук что-то красиво мычит в такт песни, под которую воет Ким. Никто этого великого и пафосного жеста не замечает, поэтому приходится немного неустойчивой походкой пробираться через сидящего Чонгука к Тэхену, чтобы вырвать из рук микрофон и под недоумевающие взгляды ребят дождаться конца песни. Еще зрительный контакт решает удержать для более сильного драматического эффекта. Песня заканчивается, Юнги под оглушительную тишину начинает новую: — Тэхен-а, — краем глаза Мин видит: Чимин лупит свои глаза из-за того, что голос в микрофоне совсем не женский. Рот Чонгука шокированно раскрывается. Тэхен все еще недоумевает, но молчит. — Я… Чимин по-рыцарски вскакивает с места (а до этого, между прочим, все те два часа, что они здесь, подло-ехидно стрелял в них с Чонгуком глазами — оба как решето уже, наверное) и пытается вырвать микрофон, зажимая рот рукой. Юнги не знает, что этот герой себе там навыдумывал, но если догадался, что задумано — это что-то из разряда паранормального. Теперь расширяются глаза уже у Тэхена. Он блеет тонкое: — Да? Они проводят в этой борьбе за право голоса несколько минут, Юнги успевает несколько раз укусить пальцы Пака, которые тот случайно пихает ему в рот, когда пробует закрыть пищеприемник, и Мин решает выкрикнуть раньше нового подхода дегустации чужого эпидермиса: — Тэхен-а, я люблю пельмени! Миг всеобщей темноты. Юнги опять протирает пол, вытирая выступающие от смеха слезы рукавом кофты, жутко довольный тем, что устроил. — Я-то думал, что ты скажешь, что я его хочу на свиданку пригласить, — с почти осязаемым разочарованием бубнит Чимин во включенный микрофон. Смотрит на агрегат. Осознает. Проходит стадию немого ужаса и стыда, глядя на стоящего в собственном гробовом молчании Кима. Чонгук хохочет на пару с Юнги, отбивая такты своего припадка по столешнице. Сказал ли он Чимину и Чонгуку о том, что собирается раскрыться Тэхену? Теперь уже очевидно, что только Чон и знал. Названный берет в руку другой микрофон, включая его, и максимально сосредоточенно и артикулированно выговаривает: — Вообще-то, Юнджи хотела сказать, что мужчина. И не Юнджи, а Юнги. Потому что Юнджи еще не вернулась. Тэхен, весь оторопевший и растерянный, с восхищенным придыханием выдает: — Вау. Мин в очередной раз сталкивается с чувством дежавю, но в конкретный момент — тянет только на истерический гогот. — Блядь, Чонгук, — одышка, приступ, локти под туловищем как опора, взгляд на парня, — там все время был микрофон? — сквозь бесконтрольный ржач спрашивает Мин. — Ага, — довольно отвечает. Вечер пошел немного не по плану, но кто сказал, что анархия — всегда плохо?