Лёд треснул. Залаяла собака

      Волчонок спал на руках Антона, мордочкой устроившись у него на груди, порой он издавал тихие сопящие звуки и пробовал перевернуться. Антон не отпускал его от себя ни на минуту, с трудом передавал Арсению, особо остро реагировал на любой чих и скулёж. Даже по прошествии десяти дней — золотого мерила стабильности родивших омег, — его порой посещали странные мысли. Больше перегрызть малому глотку он не хотел, но вот отторжение к нему, бывало, чувствовал. Со слов Светланы Витальевны это возникало из-за разности видов и скоро должно было окончательно пройти.       Как бы себя Антон ни считал волком по натуре, второй облик у него был кошачий и некоторые инстинкты вытравить из него никаким образом не получилось бы. Кошачий интеллект принимал запах своего детёныша, но отторгал его неправильное внешнее обличие. Несильно: запах всегда преобладал в мире животных, поэтому родную кровь, первое время уж точно, звериная часть трогать не позволяла.       Через две недели после прибытия в башню Антон смог по-настоящему выдохнуть и начать выходить из комнаты. Волчонка, как мягкую игрушку, он всегда таскал с собой на руках, посторонним не передавал, только вот-вот на днях смог на минутку-две дать подержать родителям Арсения и Маше, потому что им доверял чуть больше, чем другим. Но и у тех поспешно забирал детёныша, стоило тому издать хоть крошечный писк.       Сначала он просто наблюдал за тем, как другие работают. Общался, привычно отвечал «нормально» на все вопросы о самочувствии, неохотно показывал спящий на руках чёрный комок, часто садился в угол, ближе к окну, и подолгу бодался о мордочку Адриана своим лицом, улыбался ему, целовал в нос, лоб, да и вообще всего был готов расцеловать и вылизать, не чураясь это делать и в человеческом облике, настолько от близости к родному ребёнку у него срывало тормоза.       После трёх недель он пытался вклиниться в работу, просил научить его готовить, сам помогал, и картошку чистил, и шкуру оленью раздирал, и у плиты стоял. Неизменным был лишь волчонок на его груди, иногда перемещающийся к Арсению, если тот не уматывал в город.       Спустя месяц у волчонка должны были открыться глазки. Вообще у обычного волчонка это должно было случиться спустя дней пятнадцать, но у оборотней время текло странно, и на раскрытие глазок требовался целый месяц. Только после этого события можно было учить детёныша превращаться в человеческого карапуза. Таскать волчонка и заботиться о нём было гораздо легче, чем делать то же самое с человеческим дитя, однако Антон всё равно неимоверно сильно ждал, когда ж его маленький прозреет.       У этого было две основные причины. Первая в некоторой степени романтичная. Ему хотелось узнать, какого цвета получились глазки. Всем сердцем он желал увидеть голубой, а Арсений в шутку настаивал на зелёном, но честно признавался, что для него большого значения это иметь не будет. И второй причиной было желание поскорее начать учить ребёнка магии. Превращение — самая база. Учится за счёт пародии. Совсем ещё неразумное юное существо подражает старшему, кого считает родителем. И Антон вожделел научить этому своего малыша, надеялся увидеть в нём большой магический потенциал и хорошо развитый интеллект.       Они как раз лежали на кровати. Волчонок закончил пить молоко, довольно облизывался, лапками уже уверенно перебирался в сторону грудки, ему там нравилось больше всего спать. Там, и под лапой Арсения, но тоже возле груди. Хотел ближе к сердцу держаться, видимо. Антон привычно стал вылизывать его мордочку. Адриан в ответ отфыркивался, издавал тихие чавкающие звуки, заводной скулёж и смешно поднимал лапки к верху. А потом он стал щуриться. Веки немного задвигались, разошлись. Через прорезь показалось глазное яблоко, однако цвета толком видно не было. На радости Антон остановился в вылизывании, но скоро продолжил его в усиленном виде. Пробуя отбиться лапками, волчонок стал брыкаться, поскуливать и пытаться удрать, но Антон поймал его за шкирку и для удержания на месте положил лапу ему на спинку.       Прорезь с каждой секундой становилась немного шире, и уже через две-три минуты Антон впервые полностью увидел его глаза. Он был в восхищении. Голубые. Снежные. Без какого-либо зелёного оттенка, такие же чистые, как у альфа-отца.       Антон превратился в человека, поднял Адриана на руки и сел с ним на подоконник, под уличный свет, чтобы получше их разглядеть. Волчонок задёргался, попытался удрать.       — Какой же ты уже толстенький, большой такой, — засюсюкал Антон, подбросив его немного вверх. Поцеловав в пухлый живот, он вновь перевёл взгляд на его глаза. — Ну в отца, в отца красивым будешь. Не дёргайся, Адри, покажи мне себя.       На пороге комнаты появился Арсений с чашкой топлёного оленьего молока. За его ногами вертелся Виконд. Он до сих пор предпочитал входить в комнату только после кого-то, а желательно с Арсением, хотя никакой агрессии в свой адрес больше не получал. Антон продолжал сидеть на подоконнике абсолютно счастливый, он подозвал их к себе и повернул волчонка в сторону подошедшего и чуть приобнявшего его за плечо Арсения.       — Видишь? Красивые.       — Будто в зеркало смотрю, — пошутил Арсений, но у самого от первого взгляда сбилось и дыхание, и сердечный ритм. Он аккуратно взял Адриана к себе на руки, сел рядом на подоконник и присмотрелся повнимательнее. — Всем в меня пошёл. Интересно, а на внешность какой. Он только открыл, да? Рано ещё.       — А вот пускай уже учится, — переняв его из рук, сказал Антон. — Да, Адри? Мой ты хороший, ну чего скулишь? Только что кушал. Пойдём учиться.       Он устроился с волчонком на кровати, стал объяснять ему что-то на человеческом, превращался на его глазах несколько раз. Воздействовал на него чарами. Арсений первое время со стороны с улыбкой на лице наблюдал за этим уроком, потом пошёл на кухню, по своим делам.       Уже на следующий день Адриан понял механику и превратился в малыша. От удивления он заплакал так громко, что к ним прибежал Виконд. С тех пор начался период, когда Антон расслабился. Будто основную свою часть он выполнил, теперь мог отдыхать. Поэтому всё чаще позволял таскать на руках Адриана относительным чужакам: Маше, Сергею Вениаминовичу и Светлане Витальевне. И каким-то трофеем вручал его каждый раз Арсению, стоило тому появиться в поле зрения.       Свою роль отца Арсений принял прекрасно. Он сам от Адриана не желал отходить, часто сюсюкался с ним, играл в волчьем облике, баюкал в человечьем, показывал чары, в тайне надеясь, что малыш сможет их скопировать, хотя в таком маленьком возрасте это было просто невозможно. Однако примером он питался, у отца на руках сидел спокойно, по первому намёку на превращение из одного облика в другой — превращался. Большая часть времени у него проходила, конечно, в волчьем виде. Ему так было проще. Он уже мог более-менее нормально бегать, тогда как человеческое тело не хотело даже ровно стоять на ногах, однако ему требовались оба облика для равномерного развития. Всей этой частью занимался Арсений, на радостях отцовства научившийся делегировать всё, что только можно.       Антон всё чаще стал пропадать за работой. Помогал то на кухне, то с псарней, то с пастбищем. В некоторой степени отдалялся от ребёнка, но не забрасывал его полностью. Спали они все втроём, зверями, порой вчетвером — пристраивался Виконд.       — Анто-о-н! — дёргала его за ноги уже подросшая Алёна. Он со вздохом поднял её на руки и спросил, что она опять хотела. — Мне в школе сказали, что у нас лес на вопросы отвечает, представляешь?       — Мгм, так, может быть, они волчицу имели в виду? Помнишь, у неё же можно спросить о том, что гложет сердце, и она скажет, хорошо ли дальше будет или нет.       — Да-а! Точно! А я могу, получается, спросить у неё про оценки!       — Ну, безделицей её не занимай, ты сама по себе умная девочка, всё с оценками у тебя хорошо будет, здесь и спрашивать не о чем.       Они стояли на кухне. Некоторые работали у плиты, другие, немного уставшие, сидели за столами, кто просто разговаривал, кто перекусывал, Арсений с волчонком на ногах нарезал овощи для супа. За разговором с любопытством наблюдали все без исключения. Каникулы давались не так часто, так что родители вернувшихся детей проводили с ними всё своё время, чтобы насытиться теплом до следующего момента встречи.       — Правда? А ты у неё что-нибудь спрашивал?       — Мгм, да, спрашивал, — спокойно ответил Антон, удобнее обхватив её под попу, Алёна крепче обняла его ногами, чтобы удержаться.       — Правда?! И как? Она ответила?! — на кивок Алёна с блестящими от восхищения глазами затребовала всех деталей. Антон кротко рассказал её о появлении волков, об их ответном вое, а потом тем же тоном отвечал на её дополнительный вопрос «сбылось ли предсказанное». Оглядев своих, глядящего на него с мягкой улыбкой Арсения, спокойно полулежащего на нём волчонка, остальную семью, в том числе и Машу, и саму Алёну, он с абсолютной искренностью ответил:       — Сбылось.       О том, что конкретно тогда тревожило его сердце, он не рассказал, ограничившись одним «это личное», никто с подробными расспросами к нему лезть не стал. Отпустив Алёну на пол, Антон пошёл к плите помогать Светлане Витальевне.       — Ты вот это пока перемешай, — командовала она, указывая на сковородку, и быстро перебегала к другим блюдам. Арсений принёс нарезанные овощи и получил новое задание нарезать кубиками оленье мясо. Отправился обратно за стол.       — Мам, а это через сколько уже выключать можно? — спросил Антон, указываю на одну из сковородок.       — Тут ещё… минуты три, Антош. Хорошо, что напомнил, последи пока, а мне надо в подсобку заглянуть, — Светлана Витальевна быстро побежала на выход из кухни, но прежде поцеловала Антона лоб и перескочила через развалившегося мордой лежащего на Белле Виконда.       Таковыми были их будни.       На второй месяц жизни Адриана Арсений поднял вопрос их жизни в башне.       — Мы сюда совсем переселились или ты всё-таки планируешь возвращаться в город?       Они тогда гуляли в лесу. Как раз пришли на озеро, где впервые встретились. Январь подходил к концу. Стоял крепкий мороз. Снег не шёл. День был солнечный, благоприятный для длительных прогулок. Виконд игрался с волчонком-Адрианом на снежном берегу, иногда забегал на лёд. Антон устроился на снегу, поправив под собой мантию, взглядом следил и за играющими, и за природой. Ему нравилось любоваться ровной гладью льда, поблёскивающего на солнце. Наблюдать за медленно плывущими облаками.       — В город мы переедем, когда Адри пойдёт в школу, — ответил он спокойно, без раздумий.       Арсений присел за его спиной, обнял, носом провёл по шее. Не удержался, поцеловал и полез целовать выше, нарочно задевая кожу зубами. Антон со смешком откинул голову, блаженно прикрыв глаза.       — И куда мой волк лезет?       — К барсику своему, конечно.       Резко отклонившись назад, Антон повалил Арсения в снег, протянул руку к его румяному лицу… обманчиво погладил по щеке, чтобы ловко переместиться за ухо и начать чесать. Арсений простонал от наслаждения, подался вперёд и в какой-то момент откровенно перелез Антону на ноги, подставляя свою голову разным царапающим поглаживаниям.       Этот прикол Антон заметил не так давно. После некоторого воздержания в сексе и в близости в целом, они стали больше просто ласкаться друг с другом. Гладить, целовать, массировать, почёсывать. И оказалось, что Арсений был падок на банальные почёсывания за ушком. С этого факта в первый раз Антона вынесло, он расхохотался прямо лёжа в кровати, представив, как такой серьёзный вожак огромной стаи, один из сильнейших магов Северного по мнению всех авторитетных изданий, щеночком извивается у него в руках от бесхитростных манипуляций.       Довольно часто он оглядывался назад. На прошлое, даже не веря с чего всё началось и какая из этого сложилась история. Он стал взрослым. По-настоящему. Теперь с его мнением считались, от него натурально зависели некоторые оборотни, он был вхож в политику, знаком с разными влиятельными людьми или созданиями, но куда важнее: обрёл понимание себя, смысл жизни и семью.       Из Арсения и Адри, из Виконда и Димы, из Светланы Витальевны и Сергея Вениаминовича, из Маши и Серёжи, из всей стаи. Он был безумно рад тому, к чему всё пришло.       Лёд не треснул. И не залаяла собака. А вот Арсений упал на Антона окончательно, придавил его к снегу и поцеловал.       — Люблю тебя, барсик, — незатейливо поделился он, будто это всё ещё требовалось.       Антон ничего не стал отвечать. Он удобнее устроился на снегу, лежал, улыбался, щурился, глядя в его глаза. Он был счастлив.       

Разбился лёд, и лай собачий О переменах громко сообщил. Бывало нервный срыв маячил, Совсем уж не хватало сил. И жизнь сменилась новой, Остались люди позади, Что в сердце били, но вой Из леса завлёк и подсадил На переосмысление всех Воззрений. Он также дал, Почуяв запах, увидев мех, Понять приятель иль беда Лукаво смотрит и зачем. Чертою снежной проведя, Он знал, что прожил за тем Всё это, чтоб умереть любя.