Лёд треснул. Залаяла собака

      Не секрет, что волки вынашивают своих волчат сравнительно меньше по сроку, чем люди. У оборотней ситуация была двойственная. Их организм имел адаптивность к собственному виду. То есть — будучи человеком, период беременности растягивался до всем известных девяти месяцев (и тоже мог колебаться), и, соответственно, этот же период уменьшался, если беременный находился в волчьем облике. Такие перепады северной медициной были изучены довольно хорошо, хоть и не идеально, потому весь период беременности Антон наблюдался у личного семейного врача, которым, разумеется, был Дима.       Область гинекологии и в целом половая система оборотней ему не нравилась, пожалуй, больше всех остальных сфер медицины. Он был и оставался врачом общей практики с большим запасом знаний из разных областей этой обширной науки и достаточным количеством «связей» — тех людей, которые могли подстраховать его в случае непредвиденной ситуации и помочь с диагнозом. Они же, уже давно, определили, как лучше всего для здоровья и родителя, и ребёнка, нужно переживать этот сложный, нестабильный в гормональном плане период беременности.       Всю первую половину рекомендовалось проводить в облике человека. Когда живот надувался до вида нездоровой по форме тела выпуклости и начинал заметно напрягать спину, требовалось перейти в животный облик и всё оставшееся время вплоть до прошедших первых суток с момента родов ходить в нём.       Уже на этом моменте возникала сложность: будучи уже беременным Антон добирался до Центра иногда перевоплощаясь во вторую форму (несколько дней или даже неделю он в ней провёл), а большую часть обратной дороги, то есть около полумесяца, он шёл исключительно в этом облике. Из-за чего стандартные рекомендации стали неприменимы к его случаю. Диме пришлось уговаривать Антона провести несколько неприятных процедур, вновь доверить своё тело его рукам, позволив непонятному пульту поскользить сначала по животу, а затем и в заднем проходе.       Лёжа перед ним на кушетки с задранными ногами, Антон ощущал себя невероятно унизительно и радовался, что его не видел супруг, а то у Димы уже давно бы голова болталась на плечах, чудом держась на туловище сломанными шейными позвонками и нитями уцелевших мышц. Впрочем, он с трудом сдерживал себя от этого желания расцарапать своего «обидчика», как казалось тогда всему его существу.       — Антон, пожалуйста, прекрати так елозить, — умолял его Дима, осторожно прикасаясь к нему ладонью, одетой в синюю медицинскую перчатку. — Ещё буквально три минуты, не больше.       Антон чуть ли не рычал там, или даже рычал, крепко сжимал зубы, вертел головой, фыркал, мычал и едва не плакал от собственной беспомощности, точнее от распирающих грудную клетку чувств. Ему хотелось просто свернуться клубочком рядом с Арсением. Происходящее на него давило и ощущалось настоящей изменой, от чего ему только плохело.       Когда процедура закончилась, от Димы он буквально сбежал, бросив на него лишь один короткий волчий взгляд, нашёл сидящего с почти нетронутой бутылкой настойки в кабинете Арсения и, пока никто не видит, сел к нему на колени, уперевшись лбом в плечо, да сжался под его руками до минимального из возможного для его комплекции и растяжки состояния.       — Барсик… — ласково и удручённо шептал Арсений, поглаживая его по волосам. Виконд тоже подошёл, стал тыкаться мокрым носом в его ноги, руки, проскулил. — Ну что ты?       Как только послышался шум за дверью, Антон слез с него, выпрямился, огладил свою одежду и наконец перевёл дыхание. От присутствия Арсения, его тёплых касаний, запаха, вида и слов постепенно становилось легче. Он смог вновь натянуть на себя маску безразличия ко всему происходящему, будто не испытывал парой минут назад дикий стресс.       Дверь приоткрылась медленно. Дима засунул сперва голову, затем и тело. От недовольного уставившегося в его сторону Арсения он поджал губы и с печальным вздохом проследовал к своему столу.       — Сложно с вами оборотнями, — поделился он меланхолично. Устроился в своём месте, но говорить больше не стал, пропал в рабочем ноутбуке. Так как сфера была не совсем его, для более чётких указаний ему требовалось немного времени обсудить ситуацию с коллегами.       Вынужденные гости его не напрягали и не окликивали. Антон устроился на диване в конце кабинета, пропал в телефоне и немного Вике. Арсений постепенно приходил в себя после возникшей волны агрессии. Рациональной частью своего сознания, как и Антон, он пытался доказать своей второй бушующей личине, что это всё обязательно для наилучшего исхода родов. Вспыльчивой натуре это было сделать несколько сложнее, но Арсения уже подгонял возраст и жизненный опыт, так что, довольно скоро отойдя, он залил в себя рюмку настойки и обратился к Диме.       К тому времени он почти выяснил все необходимые ему моменты.       — Так, господа мои, — поправив очки на носу, стал он вещать, но сперва как-то особо, по-врачебному, вздохнул, — Значит так, что мы имеем. Плод развивается нормально. Не то, чтобы прям очень хорошо, но и никаких отклонений нет. По-хорошему нужно дотянуть до первых чисел декабря. Плод к тому времени окончательно окрепнет, сформируется без сбоев, и внутренние ресурсы не будут зажатыми, и никаких генетических отклонений возникнуть не должно. Пока что анализы показывают, что развитие идёт нормально. Что это значит… Здесь сложнее. Практика — не теория. Живот растёт, человеческий, по крайней мере мужской организм точно, к этому не приспособлен. У вас, кстати, мальчик. Фертильный пол сказать не смогу. Род детёныша тоже пока не ясен. Так вот, роды по-хорошему должны пройти в декабре, но по меркам созревания плода переходить в животный облик нужно уже через месяц, а это значит, что роды пройдут где-то в конце октября. Слишком рано. Замедлять процесс медикаментозно или магией — идея плохая, имеем риск отклонения. Поэтому мои рекомендации довольно неприятные будут. Мы с вами ходим человеком ещё два месяца минимум. Будет болезненно, мешаться, хотеться превратиться, но — нет. Приблизительно, когда на животе начнут появляться явные стрии, перейдём в другой облик. Но надо ходить на осмотр будет. Потому что мужская беременность сложнее женской. Организм к ней подготовлен в волчьем обличии больше, чем в человеческом, а пока он тяпает место и от желудка, и от других органов, то есть сильно на них давит, а это дополнительные проблемы, боли, которые не рекомендуется лечить таблетками. Но можно немного магией, я покажу какой. Если же всё равно превратимся раньше задуманного, тогда желательно будет потерпеть немного, удержать ребёнка в себе до декабря. Там уже есть некоторые трюки, которыми я поделюсь потом, если до этого дойдёт. Но думаю, пролонгировать у нас получится, и всё разрешится благополучно.       В некоторой степени Антон был зол на Арсения за то, что стал омегой и теперь мучился с беременностью, которую его человеческий организм откровенно отвергал, но гормональный фон настолько топил за сохранение плода, что Антон быстро успокаивался, чаще гладил себя по животу, смотрел на него, представляя в нём маленького волчонка (он сильно на это надеялся), и проникался к ещё нерождённому существу бешеной любовью, из-за чего был готов на любые процедуры, лишь бы, родившись, тот оказался полноценным, хорошо развитым, без дефектов, умственных отклонений и так далее.       Арсений уточнил у Димы некоторые моменты по передвижению, питанию, режиму сна, прогулок, нагрузок. Удовлетворив свой интерес в полной мере, он собрался уходить. Они с Антоном как раз дошли до дверей, когда от Димы напоследок прилетел простодушный человеческий вопрос «имя уже придумали?», от которого оба словили полнейший ступор. Антон в растерянности даже замычал, однако скоро под шокированно-недовольным взглядом Арсения Дима извинился за этот вопрос, пробормотав «точно, у вас же…» и спешно стал прогонять их, отворачивая в сторону голову.       — Не думай о его имени, — пресёк Арсений сразу, когда они выстроили маршрут до дома и приказали Виконду далеко от них не отходить.       — Я до конца не понял, как это работает у оборотней, — сказал раздосадованно Антон, — но, стой, не объясняй. Не думать так не думать. Я даже не хочу, веришь-нет. Просто меня удивило, что он спросил об этом.       — Человек. Не будем тогда поднимать эту тему, скажи лучше, как себя чувствуешь сейчас?       Всю беременность Антон чувствовал себя странно, потому что абсолютно по-разному. Перепады в желаниях на еду были банальными, его колошматило куда хуже. Иногда он хотел бегать, в другое время отжиматься (а это ему было вообще противопоказано), порой неделю не собирался вставать с кровати, доводил своё уставшее тело до ванной, принимал душ, справлял нужду и уходил валяться обратно. Всю еду Арсений приносил ему в спальню.       По рекомендациям Димы нужно было двигаться как можно меньше, чтобы не тормошить плод и не провоцировать беременность, однако совсем избегать физической активности было нельзя, поэтому он выдал определённый пул упражнений и активностей, которыми можно было заниматься. К ним отлично вписались длительные прогулки — Виконд всеми лапами и хвостом приветствовал такое.       Но и этот разброс не был таким серьёзным. Потому что срывался Антон по мелочам. Ему не нравился запах постели или цвет шкафа, он рычал на материал одежды и одну кофту разгрыз — в человеческом-то облике. Порой он бесился на пыль и недостаточно сверкающее зеркало. И самое страшное — он временами напрочь отвергал Арсения или Виконда. Или обоих. Он не позволял приближаться к себе даже на три метра, рычал, кидался вещами и гнал ором их из дома. В другое же время ластился к ним так, как никогда раньше, становясь настолько восприимчивым в тактильном плане, что лез в своих приставаниях в более интимное русло, но постоянно был останавливаем непоколебимым Арсением. Потому что секс провоцировал приближение родов.       Утром Антон орал благим матом на всё подряд: телефон, Виконда, телевизор, супруга, кровать, унитаз… Вечером он любил это всё до боли стучащего о грудную клетку сердца.       Когда после очередного осмотра, на этот раз только пультом по животу, Дима разрешил превратиться в волка, но лучше дома, Антон вообще забыл, что значит выходить из квартиры.       Сначала они с Арсением привычно пришли, разулись. Тот стал переодеваться, а Антон, вместо долгожданного превращения, сел на край кровати и непонимающим угрюмым взглядом уставился в плинтус.       — И о чём мой барсик задумался на этот раз? — спросил Арсений, продолжая стоять на почтительном от него расстоянии. За всё время беременности он научился не приближаться к нему лишний раз без необходимости.       Антон перевёл свой сохранивший упаднический дух взгляд на Арсения и спустя небольшую паузу проговорил:       — Мы будем здесь, да?.. В квартире?       — Эээ… да? Прости, барсик, но можешь поточнее говорить. Что тебя именно смущает? По улицам можно ходить во втором облике, только вместе со мной, пожалуйста. Или тебе не хочется быть в городе? Мгм, но мы же с тобой уже решили, что рожать и обустраиваться лучше в городе. Здесь есть…       — Да… — протянул Антон. — Дима и так далее… Доставка… все удобства… Да. Да. Ладно.       Ничего не объясняя, прервав дальнейший разговор, он превратился в ирбиса и стал устраиваться на кровати.       В этом облике беременность проходила проще, потому что большую часть времени Антон спал. Другую — ел. Третью — справлял нужду на подготовленной Арсением пелёнке. И редкую четвёртую — гулял рядом с ним по улице. Живот у него не торчал практически, так как плод был только один — для привыкшего в среднем к четырём котятам, а максимум к десяти, организма это было лёгкой задачей. Особо много сил на его вынашивание не уходило.       В нужных числах декабря отдалённо начались схватки. Антон стал беспокойно перемещаться по всей квартире, прогоняя Виконда буквально из каждого места, куда бы тот ни пришёл (в итоге он загнал его в ванну, откуда он долго не вылезал, натурально боясь это сделать), долго устраивался сначала на кровати, затем, перетащил в пасти одеяло, подушку и простынь на пол, к стене, в которую с левой стороны была вделана дверь, но как можно от неё — двери — дальше, ближе к шкафу, комоду и телевизору, но не слишком близко. Ему требовалось больше места. В своеобразном гнезде он забылся недолгим тревожным сном. Поскуливал, мяукал, шипел, царапал ламинат когтями.       Заметив странное поведение, Арсений сразу уведомил об этом Диму, тот экстренно примчался к ним домой. От чужака на своей территории Антон обезумел. Стал шипеть на него, скалиться, запрещая подойти ближе и тем более трогать свой живот или себя под хвостом. Дима вытирал со лба пот и о чём-то беседовал с Арсением, а Антон даже слов не разбирал, хотя беседа происходила в той же комнате. Обострённый слух позволил бы услышать даже шёпот. И он его слышал, но не воспринимал, не мог обработать. На осторожно заглянувшую в приоткрытую дверь морду Виконда, он чуть не напрыгнул, как на врага, конкурента или добычу, но Дима вовремя закричал:       — Убери собаку!       Чем отвлёк на себя внимание Антона, и спровоцировал Арсения потоком магии быстро запечатать дверь.       — А я думал брешут, что омеги даже близких убить могут и глазом не моргнут, — невесело пошутил Дима.       — Да я и за себя побаиваюсь, — вдруг откровенно признался Арсений, не сводя с Антона настороженного взгляда. — Я ж ему ничего не сделаю, побоюсь. А он вот — нет. По срокам, значит…       — Да-да, всё хорошо. Только вот это пережить. Ну и потом, насколько я знаю, но тут уже моя помощь…       — Да, знаю. Знаю…       Схватки длились долгих три часа. В запахи Арсения и Димы въелся табачный оттенок. Он пристал к их пальцам и волосам. Сперва Антона он разозлил, но затем успокоил. Он сам ощутил себя на время человеком и представил, как на нервах выкуривает сигарету, от чего ему вдруг полегчало, и он даже позволил подойти к себе Арсению и пободался, даже лизнул один раз, приставленную к его морде ладошку.       Себя Антон ощущал крайне и крайне странно. Просто непередаваемо. Он то помнил себя, то не помнил. Тело казалось родным, отторгаемым, слабым, мощным, круглым, тяжёлым, лёгким. Голова гудела, очищалась, мысли то появлялись, скручивались в какой-то тугой блевотный комок, то вообще пропадали. Глаза увлажнялись то от боли, то просто так, то от эмоций. Ему постоянно нужно было двигаться, он просто не мог спокойно лежать. И обязательно нужно было издавать какие-нибудь звуки. Живот часто стягивало, он пульсировал, боль с каждой минутой переходила всё дальше и дальше, сползала к заднему проходу, сильно уже увлажнённому. Он бывало сворачивался и вылизывал себя под хвостом, прикусывал за кончик, дрался с ним, потом выпрямлялся, потому что живот опять начинал болеть. И болеть как-то слишком абстрактно. Полностью, а не в конкретном месте. Боль доходила и до грудной клетки, стягивала лёгкие, давила на все внутренние органы, какие только были.       Сколько времени это продолжалось он не запомнил. Потому что это время показалось ему отвратительной дрёмой. Тем состоянием, когда не спишь, но и не в сознании полностью. Можешь ощущать, запоминать фрагменты вставших перед глазами картин, но понимание времени напрочь ускользает, и всё происходящее кажется бесконечно долгим и невероятно скоротечным одновременно.       Сдерживаемый с одной стороны Арсением, Антон позволил подойти к себе близко чужаку. Расслабиться в его состоянии было сложно да и не требовалось. Наоборот, организм заставлял его напрягаться и выталкивать из себя зародившуюся в нём проблему, довольно долгое время высасывающую из него все силы. Нагло крадущую, как воришка.       — Нормально пошёл, — комментировал Дима, толком не прикасаясь к самому процессу. Он просто контролировал, сидя рядом на корточках. — Нормально-нормально, давай ещё-ещё.       — Хороший мой, барсик, — шептал Арсений, поглаживая Антона по голове, с трудом удерживая себя от поцелуя в макушку.       Виконд за дверью скулил, скрёбся, гавкнул пару раз, но на него никто и малейшего внимания не обратил.       — Та-а-ак, ладно. Держи его крепче, Арс, пожалуйста, — потребовал Дима, руками приближаясь к наполовину вылезшему, покрытому слизью и родовым пузырём существу. Никаких звуков оно не издавало, но выходило правильно — головой вперёд.       Арсений крепче сжал голову и шею Антона, обняв его, но устроившись так, чтобы у того не получилось на эмоциях укусить его — с такой-то пастью это даже при наличии рядом врача грозило необратимыми последствиями. Дима, удостоверившись в собственной мало-мальской сохранности, аккуратно обхватил плод пальцами и стал несильно тянуть на себя, помогая продвижению.       Непонятные звуки, присущие только обезумевшим кошкам, наполнили всю квартиру. Это было что-то между рыком, шипением и фальцетным мяуканьем. Стоило новорожденному окончательно выйти, Антон на секунду-две расслабился, выдохнул ужасающую скопившуюся внизу его тела боль. Но только на секунду-две, потому что потом он зашипел на Диму, и тот моментально, но с осторожностью, положил всё ещё находящегося в родовом пузыре волчонка на одеяло. Теперь было видно точно, что существо принадлежало к волчьему роду. Однако этому обстоятельству никто не радовался: история ещё далеко не закончилась.       Антон подобрался к волчонку, зубами разорвал пузырь, съел его, не осознав этого, и стал вылизывать вроде-как дышащего новорожденного. Наконец тот подал настоящие признаки жизни, запищал, заскулил, заворочался, полез куда-то. Антон не обращал на это внимания, хотя сперва одарил его рыком, продолжил самозабвенно вылизывать его влажную шёрстку.       — Поздравлять же ещё рано? — со вздохом спросил Дима, отходя как можно дальше от недавно родившего зверя, и вообще перемещаясь ближе к выходу.       — Определённо, — отмахнулся от него Арсений, тоже немного отстранившийся от Антона. Он поднялся с пола и медленно переместился на кровать. — Будешь уходить, просто захлопни, — сказал он расплывчато, рассматривая, как мощный шершавый язык проходится по пищащей крошечной волчьей мордочке.       Дима ушёл молча, как и было ему сказано. Только перед уходом потрепал встревоженного Виконда по голове.       Наступило довольно тихое время. Волчонок подполз к родительскому мягкому бело-чёрному животу, нащупал там сосок и принялся кушать, пока Антон невозмутимо вылизывал себя и порой, рефлекторно, не замечая этого за собой, примостившегося к нему детёныша. Подобное умиротворение длилось не очень долго, но дало передышку Арсению собраться с силами и расслабить нервы.       Потом началось перемещение. На полу Антону не нравилось. Был день, но окно по Диминому совету Арсений завесил непроницаемой чёрной тканью. Свет был искусственный, благодаря стенам более нежный, ласкающий глаз, и более тёмный, привычный для ночных животных.       Поскитавшись по спальне, Антон всё-таки вернулся к изначальному месту, удобнее разложил одеяло, подальше откинул окровавленную часть, переместил за шкирку к себе поближе отбившегося волчонка и лёг спать. Проснулся скоро. Огляделся рассеянно, стал облизываться, зашуршал одеялом, поднялся. Волчонок тоже проснулся, упав с него, задёргался, заскулил.       — Пить хочешь? — тихо спросил Арсений, поднявшись с кровати. Он выглядел плоховато, невыспавшимся, с синяками под глазами, совсем растрёпанный. Отреагировал быстро, сон у него был некрепкий, просто не мог быть таким в нынешних обстоятельствах.       Антон облизался, кивнул, коротко тихо мяукнул. Арсений принёс ему и воды, и отварную тушку кролика. Кролик был при жизни увесистым, но съелся за пару укусов. Напившись, наевшись, Антон мурлыкнул, вытянул лапки и свернулся клубочком. Волчонок застрял где-то в складках одеяла и никак не мог подползти поближе. Арсений было дёрнулся переложить его, но не стал этого делать. Лёг обратно спать.       Спустя час Антон проснулся от скулежа и копошения. Рыкнул, переместил назойливое существо за шкирку поближе к своему животу и вновь улёгся спать, недовольно фырча на ощущения от стягивающей сосок крохотной пасти.       К трём часам ночи Антон вновь стал шататься по комнате из угла в угол. Арсений не мешал ему, отходил, когда нужно, к одиноко спящему в складках одеяла волчонку не подходил, но часто на него смотрел. На этот раз ни одно место Антон не смог назвать подходящим. Он долго крутился на кровати, разорвал когтями матрас, и всё равно остался недовольным.       — Тебе, может быть, что-нибудь надо?       Антон поднял морду на Арсения так, будто впервые его увидел или забыл вообще о том, что тот умеет говорить. Облизался, нахмурился, сделал ещё один круг по выпотрошенному матрасу, спрыгнул на пол, огляделся. Стал человеком, сел на кровать и вздохнул, схватившись за голову.       — Я не понимаю, — сказал он удручённо. — Здесь не так. Мне здесь не нравится.       Арсений аккуратно сел на кровать с той же стороны, но другого её конца.       — Почему? И… прошло немного меньше суток, лучше не превращаться пока в человека, а то молоко может свернуться.       Антон натурально нарычал на него, но быстро остыл, понурил голову, поглядел на волчонка и подумал, что загрызёт его от той подавленности, которая на него сейчас навалилась.       — Я не знаю, Арс… здесь не так. Не так. Неправильно. Запахи не те. И как будто тесно. И температура не та. И всё не то! Я не знаю, Арс! — взвыл Антон, сильно сжав свои волосы и став тянуть в сторону, не придавая значения возникшей яркой боли. — Не знаю… — он готов был либо заплакать, либо загрызть кого-нибудь.       Некоторое время Арсений ничего не говорил, обдумывал ситуацию. Возникшая идея ему не совсем понравилась, это отобразилось на его лице, но он предложил:       — Тебе обычно нравилось проводить время в башне…       Антон поглядел на него так заинтересованно, что Арсений поперхнулся словом.       — Но сейчас… Зима, ночь и раннее утро — это очень холодное время, а ты только вот-вот…       — Да, — вдруг восхищённо сказал он и поглядел тем заинтересованным взглядом уже на волчонка. Он облизался и воодушевлённо сказал: — Пойдём!       Не терпя возражений, превратился в ирбиса и схватил волчонка за шкирку. Тот сперва поскулил, побарахтавшись, но вскоре безвольно опал. У него были плотно закрыты глазки, на пухлый немного розоватый из-за более жидкой шерсти животик свисали чёрные крохотные лапки, на мокренькую грудку падала тяжёлая вытянутая мордочка с маленькими ушками. Арсений залюбовался этой картиной. Отмер от длинного на трубу похожего хвоста, разъярённо бьющего по полу.       — Ты уверен? — только и спросил он тихо.       В ответ получил рык. Больше задерживаться они не стали. Антон торопился скорее выскочить из дома, но не мог это сделать во втором облике, а превращаться обратно в человека не хотел совершенно. В коридоре он всё так же мотал хвостом, смотрел недобро, рычал сквозь приоткрытые зубы. Звук получался более устрашающим. Виконд к нему боялся и на пять метров подходить. А Арсений подгонял сам себя, спешно одеваясь и разглядывая творящийся вокруг хаос, пытаясь припомнить, не нужно ли чего с собой взять.       Выходили длинной вереницей. Антон выбежал первым и остановился только возле подъездной двери. Арсений долго упрашивал Виконда выйти из квартиры, но тот только опасливо пятился в сторону ванной комнаты. Оставлять его одного на неопределённый срок после такого стресса Арсений считал ужасным поступком, поэтому он продолжал свои попытки до него достучаться. Но приказной голос выходил худо, слишком слабым и тревожным казался. На ласковый, он же упаднический, Вик тоже не вёлся, только скулил вопросительно. Тогда Арсений применил на сторону двери ванной заклинание. Дверь с громким стуком раскрылась, испугав Виконда и заставив его сбежать в более безопасное место — к ногам хозяина.       Одна из сложностей была улажена, но они не прошли и половины пути. Закрыв дверь, Арсений применил, как никогда не делал, магический поводок. Он появлялся из-за окружающего шею зверя воздуха и несильного воздействия на его внутреннюю магию. С дикими белыми волками такое, например, вообще не прокатывало, но на домашних животных, особенно городских, действовало. Внутренний запас сил и умение должны были быть на достаточном уровне. Серёжа так держал Виконда одно время. Теперь к этому низкому приёму опустился и Арсений, не видя другого выхода не потерять своего верного любимого питомца.       — Поверь, дружище, не один ты сейчас на нервах, — бормотал он, тащя Виконда за собой по лестнице.       На первом этаже тот напрочь отказался идти и упирался всеми конечностями, потому что увидел напряжённого глядящего в его сторону ирбиса. Чуть обратно не сиганул, но Арсений успел открыть дверь, чтобы Антон выбежал наружу, и каплю успокоившись Виконд позволил повести себя к выходу.       Догнать погнавшего на максимальной скорости Антона с упирающимся псом в виде балласта Арсению было практически невозможно, поэтому он подгонял одного и останавливал другого магией. Пугал и тормозил потоками воздуха или ледяными скалами соответственно.       Ни на какой пост они не пошли, Антон целенаправленно двигался к нелегальной части, которую из-за расширения границ города немного прикрыли. Это позволило Арсению подойти к нему и убедиться, что волчонок согревается чарами.       — Ты от меня убегаешь, я не могу его согревать, — сказал он не то строго, не то моляще. — Следи, пожалуйста, за этим, хорошо? И не беги слишком быстро. Останавливайся иногда. Тебе нельзя сейчас много двигаться, дай пройти ещё хотя бы суткам. И… не рычи, пожалуйста. Сейчас пойдём. Ох, Белая Волчица, я так с ума сойду. Барсик, мы сейчас пойдём. Не перегоняй, оборачивайся на нас иногда, согревай волчонка и себя, пожалуйста. Там холодно. Очень холодно. Бури нет, и то хорошо. Слышишь?       На очередной рык и раздражённый взмах хвостом, Арсений протяжно вздохнул, но послушно стал распечатывать выход из города. Дыру на самом деле оставили, просто немного замаскировали и уменьшили. Как только путь полностью открылся, не став никого ждать, Антон рванул в нужную сторону.       — Вик, бегом, — скомандовал Арсений, почувствовав в зимней стуже хоть какую-то уверенность в себе.       Виконд отреагировал тут же, беспрекословно побежал за ним, ставшим большим чёрным волком. Путь длился не так долго, как должен был, потому что бежали все трое не щадя себя. Иногда, в проблесках сознания, Антон замедлялся и поворачивал голову назад. Где-то среди снегов, тумана из медленно выпадающего острого снега и кучи понатыканных деревьев он замечал знакомые черты и сразу продолжал движение. Но один раз, когда было пройдено больше половины пути, он полностью остановился и огляделся в поисках укромного места.       Нашёл его рядом с упавшим деревом. Ветки завалило снегом, но они оставались такими же широкими и вытянутыми. Выкопав небольшую ямку, Антон устроился под ними, как под зонтиком или одеялом, отпустил пищащего волчонка и подставил ему живот.       Пока волчонок кормился молоком, Арсений с Викондом неподалёку от них переводили дыхание.       — Главное, не засыпай там, — сказал Арсений единственное, стоило ему увидеть их под ветками.       Спустя минут десять или немного меньше они продолжили дорогу. Антон гнал на скорости, забывая о своём хвосте в виде ещё двух существ, иногда даже забывая про того, которого нёс в собственной пасти. Один раз не нарочно уронил его в снег, второй раз успел на лету поймать, но чуть не прокусил кожу на загривке до крови.       Притормозил он только возле ворот. Минуты три простоял. К этому времени Арсений с Виком успел добежать до него. После этого ворота распахнулись, показались удивлённые лица двух стражников.       Антон побежал в башню, а Арсений всё же нашёл секунду для превращения в человека и обмена любезностями. Коротко, совсем без деталей, объяснил, почему они ни свет ни заря оказались в башне, когда должны были нежиться в тёплой городской квартире. Буквально в пару слов, затем он, обратившись волком, рванул в тепло.       Природа постепенно просыпалась. Солнце лениво выглядывало из-за деревьев, потягивалось своими лучами во все стороны, заставляя снег искриться. На утреннее великолепие, ровно как и на утренний дичайший мороз, превращающий дыхание в лёд, он не обращал внимания. В холле уже стоял Антон. Стоял человеком, прижимая волчонка к груди. Он со странным выражением лица смотрел на огромную картину на стене с волками, ирбисами, песцами и медведями. На какое-то время он ушёл в себя. Это позволило Арсению передохнуть, а Виконду сбежать наверх. Некоторых людей он разбудил лаем. Среди них была и Маша, и Светлана Витальевна с Сергеем Вениаминовичем. Небольшая толпа любопытных вышла поглядеть на гостей, но всех их, завидев совсем мелкого волчонка, Светлана Витальевна грозным тоном погнала обратно спать.       Вниз спускались они втроём, как самые близкие — Маша, и родители Арсения. Они с самим Арсением крепко обнялись, а к настороженно поглядывающему на них Антону даже пробовать подступаться не стали.       — Когда родил-то? — обеспокоенно спросила Светлана Витальевна. — Он маленький ещё такой. И чего вы так рано, так спешно? Неспокойно тебе, дорогой? — спросила она, посмотрев на Антона.       Тот хмурился, поджимал губы, но в целом кивнул.       — Вчера около двенадцати родился, — оповестил Арсений. — Я здесь бессилен, — сказал он вдруг, подняв руки. Выглядел он пришибленно и объяснять никак не хотел. К нему не приставали.       Светлана Витальевна попросила Машу проверить комнату, в которой они обычно останавливались, быстро смахнуть из неё лишнюю пыль, если она там была, а сама пошла за зачарованными предметами в кладовку. Антон, поняв, что его присутствие необязательно, ему всё устроят, вновь посмотрел на картину своим отстранённым взглядом. В тот момент у него даже мыслей толковых не было, только одно всепоглощающее ощущение величественности, древности и как бы уюта, падало на него от картины.       Сергей Вениаминович отвёл сына в сторонку и стал довольно мягко разговаривать. Как бы спрашивая подробности, но по сути успокаивая, давая высказаться. Арсений не мог стоять ровно, глаза его едва фокусировались на одном месте, мимика лица не совсем соответствовала настроению, эмоциям, словам и действиям. Руки то нервно сжимались, то разжимались и теребили первое, в них попавшееся. Выговорившись, обнявшись с отцом, он почувствовал себя легче. Полегчало. К тому времени вернулась Светлана Витальевна и повела их за собой в комнату. Сама ставить ничего не стала, выдала несколько покрывал, одно из шерсти оленя, другое — из шкуры, третье из шкуры белого волка. Сверху положила зачарованный камень, заключённый в небольшую статуэтку волчицы, глядящей вверх.       — Это ты сам лучше дашь ему, — заявила она тёплым тихим тоном, накрыв ладони сына своими. — День ещё маленький, близко не подходи, но и не уходи надолго. В поле зрения держись и вот, трогай вещи иногда. Твой запах тоже быть должен. А то за своего не примут. Давай, хороший мой, не раскисай. Всё будет хорошо, — она положила свою ладонь ему на щёку, нежно провела сверху-вниз, по-своему, по-матерински, посмотрев, и со всей любовью к ним двоим договорила: — Не долго ещё терпеть, золотой мой. Сам знаешь, вот десять дней пройдёт первые, и легче станет. А тепер давай, иди-иди к нему.       Подпускать к себе чужих и отпускать далеко от себя недавно родившегося волчонка Антон не собирался. С Машей они разминулись, но её присутствие резануло Антону по носу. Он почти бросил волчонка на кровать, обратился ирбисом и стал ходить по комнате, выискивая укромный уголок или удобное место. Арсений тоже вошёл в спальню, дверь за собой прикрыл, не запустив Виконда (он не особо рвался), но из прохода никуда не двинулся.       Прошло минут сорок, прежде чем кое-как Антон всё же устроился на постели, выкопав как бы небольшую ямку из покрывал, и попробовал уснуть. Арсений обессиленно опустился по стене на пол. Ему не хотелось ни спать, ни есть, ни двигаться. Он попал в состояние прострации. Из него его попыталась выгнать приоткрывшаяся дверь. Это была его мама. Она оглядела спальное место. Лицо у неё было хмурое, стало таким ещё больше, когда Антон вновь стал перекладываться, безжалостно перетаскивая волчонка за шкирку или даже спину, когда тот ему мешался. Никакой аккуратности и родительской нежности от него не исходило. Арсению было сложно за этим наблюдать, будто на кровати лежал не его малыш, не волчонок, а пустая игрушка, иногда пищащая. Омерзительное чувство коробило грудную клетку.       — Дорогой мой, — шёпотом обратилась к нему мама. — Пойдём на пару слов. Мне не нравится кроватка. Антон мальчик крупный, да и ты…       Они ушли за дверь. Шёпот прекратился, Антон вновь попытался устроиться, но не выдержал, рыкнул, стал стягивать одеяло со шкурами на пол. О лежащем на них волчонке он не позаботился. Тот упал с кровати, довольно высокой для такого маленького существа, не ушибившись только благодаря тем же самым шкурам. Но запищал очень громко и жалостливо, из-за чего Антон склонился над ним мордой и стал рычать, не понимая, как его заткнуть. Он даже клацнул над ним зубами, чуть не оторвав ухо, но тот всё скулил.       От одного раздражителя отвлёк второй — открылась дверь. Антон ошкерился, бросил волчонка дальше одиноко скулить, а сам продолжил перетаскивать шкуры на пол, к стене под окном. Пока он создавал подобие гнезда, волчонок запутался в ткани и заскулил своим самым высоким плачущим голоском. Арсений хотел подойти и достать его из своеобразной ловушки, но Антон опередил его: двумя лапами, как на охоте за рыбой, накинулся на трепещущий снующий из стороны в стороны комок, очерчиваемый простынёй.       Арсений перестал дышать: писк либо прекратился, либо стал совсем тихим. Наконец он смог сделать вдох. Не особо бережно раскопав плачущего волчонка, Антон за шкирку поднял его и переместил в сделанное гнездо. Улёгся клубочком, даже не подставив живот, но волчонок к нему сам приполз и приткнулся к одному из ближайших сосков.       — К таким переживаниям меня ни одно выступление в СЕМС не готовило, — проговорил Арсений, отсутствующим взглядом смотря в пол. Он вздрогнул от прикосновения ладони к своему плечу. Обернулся, увидел отца.       — Самое сложное в жизни любого альфы, — сказал тот понимающе. — Не падай духом.       — Это только второй день, а я уже не вывожу, — едва выговаривая звуки, ответил Арсений.       — Брось, так только кажется. Я знаю, ты очень его ждал. К тому же у вас смешение видов, но… ты ведь мой сильный сын, вожаком стал. И это переживёшь, будь уверен. Давай лучше делом займёмся. Оно отвлекает. Я близко подходить не могу, сам делать будешь. Надо кровать увеличить, помнишь?       Арсений безвольно кивнул. Отец ответил тем же.       — Значит, я затаскиваю доски, ты собираешь. Только сначала нужно эту разобрать. Тебе напомнить заклинание? Я вот книжечку принёс, обнови. Нечасто его используют.       Работа неторопливо пошла. Хотели управиться побыстрее, но боялись мельтешить лишний раз перед глазами неотрывно всё это время за ними блюстящими ирбиса. Антон не мог ни успокоиться, ни лечь спать, пока в зоне видимости находились чужие. А чужим на это время стал даже Арсений. Он мог позволить себе его присутствие где-то недалеко, но тихое. А они шумели. Негромко переговаривались, перетаскивали доски, разбирали каркас кровати, потом новый собирали. На все возню у них ушло часа полтора или два. В шкурах возле живота Антон опять почувствовал возню, зарычал, поднял зубами волчонка, переложил его к себе в передние лапы и ожесточённо стал вылизывать. Мелкое существо было ему на один укус. Но убивать его пока не было нужды, хотя желание такое не покидало голову. Пока что инстинкты требовали только защищать его от посторонних, чем он и занимался.       Во время работы Арсений старался не смотреть в их сторону. От одного косого взгляда на волчонка у него уже сбивались сердечные ритмы, дурные мысли заполоняли голову, накручивая нервы сильнее и сильнее. Но физический труд в целом помог ему расслабиться.       Когда в спальне стало свободно, все непрошенные гости столпились возле двери наблюдателями, Антон позволил себе подняться, принюхаться, оглядеться и присмотреться к новой лежанке. На полу места стало поменьше и воспринималось оно по-другому, так как кровать переехала на противоположную сторону комнаты. Это решение ему пришлось по сердцу.       Тонкие слои матраса из оленьей шерсти сидели неравномерно, как стопка оладушков, однако все дырки были забиты более мелкими кусками ткани, из-за чего равномерность поверхности сохранялась. Побродив вокруг кровати, принюхавшись к её дереву, к матрасам, Антон запрыгнул на неё и стал кружить, выискивая удобное пристанище. Увеличение места ему понравилось, он смог лечь в околоклубочное состояние и вытянуть вперёд лапки, там ещё оставалось достаточно до обрыва. Позволяло лечь другому существу, чей запах отчётливо чувствовался им на большей части предметов. На чужеродные он старался не обращать внимания, помечал всё своим, кувыркаясь по постели и вытираясь о неё шеей, бёдрами, лапами, животом — самыми оснащёнными железами сторонами.       Лежбище с пола Антон переносил на кровать. Волчонок вновь оказался ненужным и мешающим, поэтому сначала покатался на шкуре, зацепившись за неё лапками, затем упал с неё, перекувырнувшись по полу раза три. На возникший плачевный писк Антон первое время не обращал внимания, сосредоточенно переносил шкуру за шкурой, плед за пледом, подушку, простыню, всё, из чего можно было устроить уютное гнездо. Волчонок стал последней частью. За шкирку он легко взмыл в воздух и пролетел, даже упал, в свою новую лежанку. Антон устроился прямо на нём, чуть не передавив его шейку и пузико лапами. Поёрзав, широко зевнув, он за загривок выволок волчонка из-под себя и стал вылизывать. Вылизав, подоткнул в сторону живота и под его довольное попискивание стал засыпать.       — Вот это хорошо, — тихонечко прикрыв дверь, сказала Светлана Витальевна. — Ему понравилось, быстро устроился. Молодцы вы мои. Главное сделано, осталось только немного подождать.       — Девять дней это много, — убито сказал Арсений. — У меня голова не варит.       — Ты ж не спал, небось, — ласково защебетала та, — Давай я тебе свой чай заварю, выпьешь, поспишь. А как выспишься, сразу легче станет. Ну тише ты тише, волчонок ты мой. Давно не видела тебя таким.       — Слабым, разбитым, никчёмным? — заперечислял Арсений без всякого выражения в голосе и лице.       — Потрёпанным мальчишкой, — нежно ответила ему мама и, как маленького сынишку, прижала к своей груди. — Ты не переживай так, дорогой. Если не сейчас, то потом. Значит, сейчас не время. Ты ведь знаешь.       — Знаю… Но так… противно от этого всего. Я даже подойти к ним не могу. Потрогать.       — Не привыкай пока, — осадила строговатым тоном его мама. — Я ведь понимаю, о чём ты. Пойдём на кухню, дорогой, поговорим.       Они втроём прошли на вымершую в это время суток кухню. Светлана Витальевна заварила свой любимый чай, отправляющий в сон, поставила горячую кружку перед сыном, села с супругом напротив и продолжила разговор:       — Ты нам можешь и не рассказывать всё, но скажи честно, тебе есть из-за чего переживать? Ты ведь знаешь, детишек перегрызают только из-за нервов, если в голове блок стоит. Но вы у нас были один разок, оба счастливы были, хотели его. По глазам же видно. Я помню, в самом начале, когда вы только-только начали ходить к нам, вы как-то сторонились друг друга. Я надеялась, что вам просто непривычно, не хочется распространяться, это понятно. Но о чём ты так переживаешь? Перегибал что ли?       — Наверное да, — зачёсывая чёлку из раза в раз назад, сказал Арсений. Он полулежал на столе, смотрел в лужицу в кружке, локтем опираясь на стол и только за этот счёт не падая на него грудью окончательно.       — Ты у меня можешь, конечно. Мальчик какой, шебутной очень вырос. Расскажешь конкретнее? С чем хотя бы перегибал? Намекни, я же не прошу всё говорить. Как матери скажи, и отцу вот. Можешь ведь, дорогой.       Арсений вздохнул, сглотнул перед ответом, глаза закрыл — с силами так собирался. И негромко сказал:       — В одно время… мгм, как раз с беременностью мог перебарщивать, — он неровно выпрямился, сложил пальцы странным жестом, друг к другу прикасаясь ими. Попробовал продолжить осторожно высказываться, всё ещё не желая делиться их довольно интимными подробностями личной жизни, но имея острую необходимость в поддержке и совете со стороны. Или даже не совете, а просто поддержке. — Переживал, что из-за разницы видов не получится ничего. Мы… могли крупно поссориться… из-за этого. Если коротко.       — Очень крупно? — уточнила мама.       Арсению вспоминать не пришлось, инцидент с побегом в лес возник перед глазами моментально. Он поджал плотно губы. Кивнул.       — Я бы сказал очень.       — Маленький мой, ну чего ж ты так? — на лице у Светланы Витальевны отобразилось особое состояние, какое бывает перед плачем. Глаза заслезились, а губы стали подёргиваться, выпирать далеко и, наоборот, глубоко западать в рот. — Нельзя ж с такими вещами играть. Но в итоге он сам ведь хотел ребёнка, да?       — Да. Он перестал пить противозачаточные. Мы это толком не обсуждали, но… выглядел он довольным от новости про беременность.       — Головой тебе иногда думать надо всё же, — осудительно покачав головой, сказал молча сидевший до этого Сергей Вениаминович.       — Не дави на сына, — отмахнулась его супруга. — Знаешь что, дорогой. Всё решится так, как надо. Вот, что я тебе скажу. Если ждали, если нужен он сейчас, то Антоша ему сохранит жизнь, я в этом уверена. А если он ещё будет не готов к этому, то… ну ещё раз попробуете, когда уже точно-точно будете готовы. И себя ты сейчас сильно не кори. Хорошо этим ни себе, ни ему не сделаешь. Выспись, рядом будь, оно разрешится, как положено.       Арсений со вздохом кивнул и приступил к чаю. В спальню он вернулся только когда его начало рубить ко сну. Помялся немного перед дверью, тихо приоткрыл её, увидел ласкающую глаз и царапающую грудную клетку картину: Антон в облике ирбиса, свернувшись клубочком, спал в вырытым им гнезде, а по центру, между его мощных пушистых лап, из-под хвоста, торчала мордочка слепого волчонка, также мирно посапывающего. Ему захотелось обратиться волком и лечь с ними рядом, но позволить себе такой выходки он не мог, она грозила плохо завершиться, поэтому волком он лёг рядом с дверью.       Спали довольно долго. И в следующие дни тоже. Арсений немного пришёл в себя, часто бегал в столовую за едой и водой, будто за настоящей добычей, приносил её, осторожно приближался, протягивал, запрещая себе как-либо дотрагиваться даже до шерсти Антона. Тот в свою очередь немного присмирел. Больше не перемещался со своего места, иногда ходил по комнате, разминался, часто вылизывал волчонка до его жалобного писка, порой придавливал его собой, но всё обходилось. Близко он к себе подпускал только приносившего полезные вещи Арсения, на остальных пялил из своего укромного места пристальным взглядом, иногда мяукал, шипел, рычал, прогоняя. К нему изредка решались зайти только трое человек (не включая супруга), и пару раз просовывалась морда Виконда.       На седьмой день Антон привык к волчонку и стал глядеть на него немного другими глазами. Он увидел в нём живое существо, а не игрушку, которую требовалось охранять, и начал заниматься с ним уже более трепетно. Много бодался, пробовал успокоить любой скулёж. Однако мысль умертвить его голову не покидала. Он не был уверен в собственных силах. Что справится, вывезет, что ему вообще нужно это создание, что он готов его воспитывать, кормить, в жизнь потом взрослую отпускать. Он вспоминал тогда про Арсения, и когда вспоминал, испытывал не небывалую нежность с щемящей любовью, а горькую настороженность. Близко к себе Антон Арсения подпускал, но вот к волчонку — нет. Не доверял. По-прежнему видел в нём врага.       Как-то раз Арсений подошёл близко к кровати, сел перед ней на колени и стал любоваться. Антон по направлению взгляда понимал, что смотрел тот на волчонка. Рычать на него он не стал, шипеть предупреждающе тоже. Пригляделся сам, пытаясь разобрать, насколько вообще доверяет этому существу себя и своё продолжение. Готов ли разделить с ним не просто совместную жизнь, но и воспитание другого оборотня. Вытянул голову, принюхался. Запах вообще много для него стал значить. Он строго делил всё окружающее на две вещи: своё и чужое. Арсений пах своим. Волчонок тоже. Остальные пахли чужим. Даже Виконд, хоть тот всё ещё не решался подходить к нему близко. Но запах Виконда оставался и на Арсении, поэтому всё равно постепенно становился правильным, своим.       — Мрм, — коротко сказал Антон, глядя Арсению в глаза. Он вытянул морду и довольно замурчал, когда влажноватая горячая ладонь начала его гладить по лбу.       — Я так рад быть с тобой рядом, — тихо сказал Арсений, цепляясь пальцами за шерсть за его ухом. Антон различил блеск в глазах. Не тот воинственный, задорный или идейный, а самый банальный и приземистый — блеск от увлажнения из невыплаканных слёз. Немного печальный, но скорее трепетный, крайне осознанный. Делающий спокойное на вид лицо чувственным, живым и в своей откровенности притягательным.       Вывернув морду, Антон боднулся лбом ему о руку, коротко лизнул и кивнул в сторону волчонка.       — Можно? — почти одними губами уточнил Арсений.       — Мрмяу, — ответил Антон и фыркнул.       Арсений осторожно стал тянуть ладонь к спящему пузатому чёрному комочку. Он коснулся пальцем лапки и не смог сдержать поражённого выдоха. Дотрагиваться до собственного волчонка было по его мнению самым восхитительным чувством из всех. Он сглотнул, придвинулся чуть ближе и аккуратно погладил одними пальцами его то по головке, то по бочку и надутому животику.       — Он прекрасен. И ты тоже, барсик.       Антон вновь боднулся о его руку и удобнее устроился для сна. На девятый день он позволил Арсению волком забраться к ним на кровать, даже увеличил специально для него гнездо. А на десятый позволил приблизиться к себе Виконду. И впервые за долгие дни обратился в другую форму. Он оглядывался так, словно разучился за эти дни быть человеком. С трудом удержался на ногах, сел на постели и привлёк волчонка к груди.       Арсений появился на пороге с не совсем положительными новостями.       — Мне нужно сгонять ненадолго в город.       Получил полный укора взгляд, к которому был готов. Поджал губы, подсел рядом и обнял Антона за плечи.       — Барсик, я довольно долго уже не был в городе. Когда мы уходили, я Серёже только одно сообщение короткое скинул. Я проверю, что всё хорошо. Никто ни на кого не нападал, судов нет и так далее, хорошо?       — Тебе же стражники со стены должны рассказывать, — насупленно отозвался Антон.       — Мгм… Да… Барсик…       — Они и доложили, что что-то произошло? — догадался он. — Понятно. Ладно. Иди. Молчать. Волк мой, я помню, что ты вожак стаи, нечего на меня так пялить трагично. Переживу. Ты только ненадолго. Я пока… не знаю. Не хочу быть один, без тебя. Поэтому быстро, понял?       Арсений с кроткой улыбкой кивнул, подскочив, чмокнул в лоб и в дверях уже добавил:       — Вик составит тебе компанию. Не переживай, я скоро. Бурь не намечается.       Антон одним жестом прогнал его от себя, а Виконда, наоборот, подозвал, чтобы тот не удумал пойти за Арсением. Он разрешил ему запрыгнуть на кровать, хотя смотрел на это ещё с опаской, и стал знакомить его с волчонком. Повертел этим маленьким, в ладошку помещающимся, созданием, показал его со всех сторон, дал обнюхать и убрал обратно к себе на колени. В дверях появилась Светлана Витальевна. Они обменялись кивками, и она тогда спросила:       — Как ты, дорогой? Ничего не болит? Грудь как, не сильно тревожит? Внизу не тянет? Лучше себя уже чувствуешь?       Антон оглядел её опасливо, одним лишь взглядом запрещая преодолевать порог комнаты, но на вопросы ответил довольно ровно.       — Всё нормально. Чувствую себя немного «упавшим». Будто задницей упал на лёд и ушиб при этом голову. Но в целом нормально.       — Очень этому рада. Вы как там, подумали уже с Арсюшей по поводу имени? Он так в город быстро умотал, ничего и не сказал толком. Но оно и понятно. Я вообще думала, он раньше сорвётся. Всё же, а стая там живёт в основном.       Антон не стал говорить про то, что Арсению нужно немного больше доверять окружающим и научиться делегировать некоторые вещи, не требующие его прямого присутствия. Об этом они плотнее поговорят позже, как порой говорили во время беременности. У тех разговоров и плоды появились — целых десять дней тотального игнорирования городских проблем. Огромный по его меркам срок. Но и говорить про имя ему было нечего. Заблаговременно они это не обсуждали, не принято такое. Только на десятый день наступало время штиля. Какой случился только вчера. Ничего обсудить они элементарно не успели. С этой темы он тоже съехал. Мучить другими вопросами Светлана Витальевна не стала. Кивнула да ушла, прикрыв за собой дверь.       Когда ближе к вечеру Арсений объявился на пороге спальни с едой, Антон простил его за долгое отсутствие, дал наиграться и насюсюкаться с волчонком, пока кушал, а перед сном, когда они уже устроились, спросил об имени.       — Я думаю, что-то такое же красивое и редкое, как у тебя, — поделился он.       Арсений задумался и в этой задумчивости не глядя гладил лежащего между ними волчонка.       — Можно и так. Мне хотелось на «А», как наши с тобой имена. Я думал насчёт какого-нибудь Артемия.       — Только не Андрей. На «а», да?       Переборами, обсуждениями спустя час они дошли до компромисса. Устроившим их обоих именем стал по итогу «Адриан». Коротко: «Адри» или «Рин». Принюхавшись к волчонку, Арсений тогда впервые осознал — и потому удивлённо уставился на Антона, — что у них родился не просто волчонок, не просто мальчик, а альфа по фертильному полу.