bones and birds // кости и птицы

/прошлое

Джу не знает, что с ней делать. Она не уверена, что это вообще законно — принимать такого человека в частной клинике. Для вызова дежурной бригады требуется номер страховки — просто так никто из сотрудников не будет помогать незнакомцу с сомнительной деятельностью: процент дохода, который они с нее получат, равен нулю. А ноль — это плохая цифра. Джу тщетно пытается вспомнить, кто сегодня дежурит. Еще утром она могла с легкостью назвать адрес и телефон каждого, а теперь по памяти словно провели губкой, оставив едва заметные следы. Кажется, сегодня очередь бригады Тенча, а с Тенчем они в довольно-таки неплохих отношениях, если считать отношениями «привет-пока» каждый день; но это в два раза больше слов, чем со всеми остальными. Джу надеется, что это что-то будет значить. Она нажимает на кнопку вызова бригады. Ждет десять-двадцать-тридцать секунд, прежде чем дверь, сшивающая две части больницы, распахивается и появляются четверо мужчин в синих хирургических костюмах. Один их них делает шаг вперед и презрительно смотрит на тело, лежащее перед ними. Незнакомка дышит, но вдохи очень медленные, а на выдохах слышно слабое бурление крови в горле. — Нас подняли, чтоб спасти бродяжку? Я мог спать еще три часа, — ворчит он. — Отправь в городскую или вызови службу спасения, делов-то. Показать, как это делается? — Прикуси язык. — Это уже Хадойя, друг отца и главный хирург, безнадежный герой и постоянно отсутствующий гость в списках домашних вечеринок. Джу не понимает, как они могут так равнодушно смотреть на человека, истекающего кровью у их ног. Больница платит этим людям три с половиной тысячи фунтов в месяц, чтобы половину рабочего времени дежурные хирурги спали на своих рабочих местах, а анестезиолог играл в онлайн-игры на своем телефоне последней модели. По-хорошему, по-правильному — да, она должна извиниться, набрать номер социальной службы, номер городской скорой помощи, да какой угодно, просто сдать им тело — снежно-багряную, почти неподвижную гору — и уехать домой. Это не ее компетенция, не ее проблема и уж тем более не ее головная боль. За сердобольность тут не платят, говорит мать в ее голове. Но нужно же быть человеком. — У нее наша страховка. — Джу поджимает губы и задирает подбородок для храбрости. Ложь дается легко, она похожа на мягкий разрыв резины, на черную крошку, упавшую вниз. У Джу нет навыка общения, социализация — наковальня в ее животе, удары молота вместо пульса. Бри не считается, это просто секс и иллюзия отношений, с ним Джу может говорить что угодно и когда угодно — или не говорить вовсе, вечер все равно закончится в чужой кровати, где слова будут не нужны. Джу не знает, как правильно сформулировать просьбу о помощи для человека, не являющегося клиентом их клиники, поэтому выбирает первое, что слышит любой посетитель, когда приходит сюда. — Ты уверена? — вздергивает бровь Джо, самый молодой из всех сотрудников: только-только окончил колледж, долг за образование висит на плечах тяжким грузом, до работы два часа на автобусе. Джу как-то помогала ему оформить пособие на нетрудоспособного отца: денег, получаемых в клинике, отчаянно не хватало. Жаль, что ему отказали. Джу вспоминает, как мать разговаривает с теми, кто приносит ей плохие новости, и старается скопировать холодный тон: — Мне повторить? То ли ей везет, то ли срабатывает эффект неожиданности, но Хадойя сдается. — Ладно, ладно. Поднимайте ее, парни. Втроем они погружают женщину на каталку и увозят на второй этаж. Маячивший позади них анестезиолог Диккенс — тот самый, недовольный ранним подъемом — напевает под нос причудливую песенку, целиком и полностью состоящую из похабных слов. Диккенс старше Джу ровно на тридцать пять лет, но выглядит и держится лучше любого молодого хирурга: все его тело с ног до головы покрыто татуировками, один висок выбрит, второй выкрашен в темно-синий цвет. На своей любимой женщине Ричард не женится из принципа: ему нравится называть Элеонору молодой невестой, и Джу все время смеется, когда слышит это милое прозвище. Она бы и сейчас посмеялась, но время работает против нее: данные страховки нужны немедленно, иначе мать снесет ей голову. Джу почти слышит тонкий голос в ушах: «Мы теперь будем лечить бесплатно? Хорошо, давай займемся благотворительностью. Отдай мои украшения, продай отцовскую машину. Нам ведь не нужны деньги. Мы ведь государственная контора, правда? Ну, давай. Иди раздавай наше богатство нищим. Что тебе стоит?» Джу стучит по клавиатуре, вбивая пароль. База данных пациентов огромна — хорошая репутация всегда играла им на руку, — а ей необходимо создать страховку немедленно. Можно провести женщину под другим именем, но риск того, что кто-то заметит изменение данных, слишком высок, поэтому нужно открыть новый счет с платежом из депозитного фонда. Джу тяжело вздыхает: завтра придется снова подгонять цифры, иначе декларации для налоговой не сойдутся, а этого никак нельзя допустить. Если банку не понравятся числа, он откажет им в кредите. Сердце бьется в горле, переходит на ноющие виски. Джу любит цифры, они всегда подчинялись ей, не нужно даже прикладывать усилий; но минимальная сумма годовой страховки — почти девять тысяч фунтов, а это огромное число, с которым трудно найти общий язык. Девять тысяч — хорошая цена для бизнесменов, но не для человека с улицы. Голова у Джу горит. Она пробует, и пробует, и пробует — открывает все документы подряд, ищет способы снизить стоимость. Спустя двадцать минут девять превращается в семь, спустя полчаса — в пять с половиной. Пять с половиной их фонд может потянуть, а она сумеет замаскировать пациента так, чтобы никто не придрался. Анонимность стоит дорого, но мало кого волнует, если деньги уже упали на счет. Джу проводит платеж, кое-как заполняет анкету, распечатывает бланки согласия и ждет, пока хитрый офисный аппарат выплюнет голубую пластиковую карту — доказательство, что пациент семь-четыре-девять-ноль существует. Если вдруг женщина умрет, они окажутся в яме, из которой не будет простого выхода: клиника предусматривает огромные выплаты в связи со смертью пациента, пусть и за последние несколько лет у них не было ни одного подобного случая. Еще одна причина не переходить на круглосуточный режим — неоправданные риски и сомнительные гарантии. Да, есть фонды, есть договоры с другими компаниями, им не нужно будет платить тысячи фунтов в одиночку, но даже малый процент может нанести компании непоправимый ущерб. Джу сует карту и бланк к себе в сумку и поднимается на второй этаж. С момента, как женщина появилась в клинике, прошло полтора часа — половина пятого утра, ключ-картой от входа не пользовались уже девятнадцать с половиной часов, ей пора домой спать, но она не может просто взять и уйти. Привыкший все контролировать Бри будет в ярости — и никакого кино и жемчуга, только шестиминутные голосовые сообщения с криками о том, что она опять про него забыла. Джу не забыла, но на диване перед палатами сидеть гораздо удобнее, чем на стуле в приемной, а розетки, чтобы зарядить телефон, здесь нет. Джу считает наличие Бри в ее жизни потребностью, а не необходимостью. Он старше ее, сильнее и выше; в ресторанах на него часто заглядываются другие женщины, а официантки оставляют номер, игнорируя спутницу. Джу это выводит из себя — иногда настолько, что она резко взмахивает рукой, прерывая очередной рассказ о трудном рабочем дне. Бри слишком любит, когда его слушают, поэтому подобный жест раздражает его до чертиков, и Джу это прекрасно знает, потому что с самого начала разложила Бри по полочкам: завышенное самомнение, беспрецедентный эгоизм, неоправданное упрямство. Но Джу нужен секс, а Бри нужен кто-то, кто умеет слушать, поэтому они иногда вместе. В моменты, когда ее игнорируют, Джу вспоминает о том, что у нее тоже есть чувства. Не к нему — красивому павлину в костюме-тройке, — а к себе. И она на голову выше, чем официантка, пошло облизывающая губы при взгляде на ее мужчину, а значит, стоит куда дороже. Это ужасные мысли, но они кажутся ей правильными. Поэтому она ведет ладонью по воздуху, показывая, что ужин закончен, и просит Бри рассчитаться. Бумажки с номерами исчезают в его карманах быстрее, чем конверты, выданные сотрудникам, но Джу пока может это стерпеть. Все, что у нее есть, — это маленькая месть, уязвленное мужское эго и секс два раза в неделю, а на большее она и не претендует. Джу кладет голову между коленями, обхватив ноги руками, и съеживается. Она не верит в любовь — не в двадцать шесть, когда пройдена треть жизни (половина, если быть честной), а романы можно пересчитать по пальцам. Была Клэр, были Адам и Ник, теперь вот Бри, а до него, между Ником и Адамом, была мимолетная интрижка с Элайной. Не так уж и много. — Джульетта? — Тенч возникает в дверном проеме. — Было трудно, но мы закончили, — легко говорит он. Никакого хождения вокруг да около, никакой деликатности. Слова выбивают у Джу почву из-под ног, заставляют хватать ртом воздух. Возможно, она уснула. — Положили в седьмую палату. — Тенч проводит рукой по своим растрепанным волосам. Он красивый и молодой, не женат, нет кредитов, долгов и детей. Джу хотела бы с ним выпить пива или чего-то покрепче, но Тенч на таких, как она, смотрит только с жалостью. — Можешь навестить, но ненадолго, — без слов понимает он. Еще одно бесценное качество хирурга. На большом стеклянном окне подняты жалюзи, поэтому видно, как чужая грудная клетка поднимается и опускается. Огромное количество трубок для внутривенного вливания и аппаратов, подключенных к телу, сжимает палату реанимации до размера яблочного зернышка. Маска закрывает лицо, почти скрывает входящую в горло трубку, волосы убраны под плотную шапочку. При подготовке к операции кровь и грязь смыли, и все синяки и травмы ясно проступили под бледной кожей. Женщину, лежащую перед ней, нельзя назвать красивой. В ней нет хрупкости и легкости, ее тело словно выточено из камня или выбито в скале, но, несмотря на мускулы, она выглядит нездорово худой и совершенно не похожа на спортсменов, которые регулярно обследуются у них в клинике. Но что-то в ней притягивает Джу, заставляет всматриваться в необычный разрез глаз, бледную кожу и серые, лишенные цвета брови. Она видела подобные портреты в фильмах, читала описания женщин-воинов в исторических романах, но увидеть подобную внешность в жизни — это большая удача. Скандинавия, вспоминает Джу. Валькирии-воительницы, не знающие пощады, — вот кого напоминает ей незнакомка. Если, конечно, окончательно не перестанет есть. — Скоро очнется. — Тенч возникает за ее спиной. — Хадойя, кстати, тоже очнулся и требует бланк страховки. Джу достает из сумки сложенный вдвое лист с официальной печатью клиники. — Отцу не говори, — просит она. Тенч понимающе кивает.

/настоящее

— Ну, как ты? Мысли разбегаются. Бывало лучше; херово; отвратительно; рассыпаюсь на части; ненавижу снег; ненавижу субботы; ненавижу тебя. — Нормально. Мир неустойчив. Пол плывет, потолок обрушивается на голову, дамба пробита, новую не возвести. Потоком свежей речной воды Кэл сбивает ее с ног, и требуется явно больше минуты, чтобы Джу вцепилась в пластиковую столешницу и добавила что-то еще к своим словам: — А ты? — Да тоже неплохо. Они обмениваются мягкими вежливыми улыбками. Почти нормальными, если не считать того, что четыреста дней назад Джу думала, что никогда уже не сможет снова по-настоящему улыбаться. Старые шрамы, неаккуратно скрытые новой кожей, горят от воспоминаний. Джу почти прижимает руки к груди — дергается, с силой останавливает себя, но улыбка гаснет быстрее и резче, чем положено, и выдает ее с головой. Там, где утром еще была дыра, теперь болит, и разговор все больше напоминает археологическую экспедицию: Кэл с легкостью может достичь дна пропасти, если захочет. — Работаешь где-то? — Джу пытается выглядеть и говорить нормально; она не думает, что ответ может открыть рану — одним движением содрать корочку, заставить ныть и зудеть то, что содержится в провале, образовавшемся на месте сердца. — Давно ушла, — коротко отвечает Кэл.

/прошлое

Джу не идет домой. Она сидит, положив локти на чужую больничную кровать, и считает часы. В половине шестого утра проваливается в сон, но сразу же просыпается. Незнакомая женщина — имя вылетело из головы, хотя Джу уверена, что слышала его, — пытается приподняться на локтях, но сил хватает только на то, чтобы снять кислородную маску. Это везение чистой воды: если бы в женщине оставалась интубационная трубка, она бы разорвала себе горло, но Тенч отключил ее от всех аппаратов, едва показатели стабилизировались. Женщина издает странный звук — шипение, смешанное с проклятием, и Джу по-совиному моргает, пытаясь сосредоточиться. — Я сделала тебе страховку, — невпопад говорит она первое, что приходит на ум. — Там карточка. — Джу показывает на синий больничный столик. — Теперь ты наш пациент. Ее игнорируют настолько показательно, что это вводит в ступор. Не обращая внимания ни на какие слова, женщина все еще пытается встать, даже откидывает простынь и ставит одну ногу на пол, но силы кончаются, и она снова опускается на подушки. Тенч сказал, что она очнется к полудню, но сейчас едва ли шесть. Какого черта? — Да постой ты! Швы могут разойтись. — Джу вновь пытается привлечь внимание. — И тогда ты точно не выйдешь отсюда. Ее все еще не замечают, и это выглядит жалко; она выглядит жалко, хотя просто старается быть любезной. У нее нет медицинских навыков, чтобы определить, насколько успешно прошла операция, но иглы, воткнутые в руки незнакомки, говорят сами за себя: потребуется время, чтобы полностью вылечиться. Что с ней делать? Что вообще надо делать? Надо вызвать Хадойю. Но тогда он быстро поймет, что никакой страховки у этой женщины нет, — и следующие полчаса потратит на то, чтобы лично выбросить ее на улицу. У их хирургической бригады вместо сердец машинки для счета денег, поэтому Джу нельзя нажимать на красную кнопку у изголовья кровати, пока она не расскажет женщине о своем плане. К тому времени, как Джу определяется с линией поведения, незнакомка все-таки поднимается на ноги. Она держится за кровать для поддержки, пытается балансировать на правой ноге: левая надежно перевязана выше колена и почти не сгибается. Наступать на нее больно — над верхней губой выступает пот, а лицо дергается при каждом движении, но женщина отчаянно пытается сделать хотя бы шаг в сторону выхода. Последнее препятствие на ее пути — прозрачные трубки капельниц, мешающие двигаться. Джу в отчаянии тянет к ней руки. — Что ты делаешь? Ее голос — назойливый шум, но Джу все еще хочет, чтобы ее заметили, поэтому собирает всю смелость, что смогла найти, — и удерживает незнакомку за предплечья, не позволяя выдрать иголки из кожи. Как же ее зовут, она же знает имя, она же помнит, как одна гора победила другую, что-то колкое, похожее на лед, на заснеженную вершину Эвереста. — Ты Кэл, да? — наконец-то вспоминает Джу, чувствуя облегчение. — Ты не могла бы… — Пошла на хуй, — говорит Кэл.

/настоящее

Кофе жжет нервно искусанные губы, отвратительно кислит на кончике языка. Ответ присыпан горькой яблочной кожурой, не дает радоваться переменам. Кэл любила свою работу, она любила всех, кто окружал ее, кто часами учил помогать и исцелять, а потом рассказывал о том, что тело может быть не таким уязвимым, если за ним ухаживать. — Почему? — только и спрашивает Джу. Кофе в ее стаканчике все еще горячий. Кэл выдерживает ее взгляд удивительно легко. Даже не вздрагивает, словно готовилась к этому моменту и заучивала ответ дома перед зеркалом. — Так вышло. — Она пожимает плечами. Мягкая ткань куртки издает приятный, успокаивающий звук. — Как — так? — Что я ушла. — Кэл усмехается. Джу закатывает глаза. — И Хад тебя не убил? Это простой вопрос, но он рождает провал в синих глазах, прорезает материю времени с легкостью скальпеля. Джу проникает в чужую голову, роется в воспоминаниях и стирает усмешку — вот на что способно одно предложение из пяти слов. — Нет, — отстраненно отвечает Кэл, рассматривая грязную столешницу. — Он просто не понял.

/прошлое

— Очень вежливо. — Джу держится за нити капельницы, как за спасательные тросы. Женщина — теперь уже Кэл — бросает на нее злобный взгляд. — Ты из этих, что ли? Из кого «этих», Джу не уточняет — радуется, что трубки больше не натянуты до предела. — Меня зовут Джульетта. Я финансовый менеджер. Кэл пытается расправить плечи, но сил хватает только на нервное подергивание. — И что здесь делает финансовый менеджер с тупым именем? — Работает, — аккуратно отвечает Джу, даже не пытаясь обидеться. — Ты отсталая, что ли? Что делает финансист в моей палате? — Спасает твою жизнь, — огрызается Джу. — На хера? — Что? — На хера ты ее спасаешь? На мгновение Джу теряется. В книгах о правильном общении с людьми не было ответа на такой вопрос, но Джу не зря поддерживала переписки с десятками напыщенных бизнесменов. Большинство из них даже не предполагает, что, когда Джу строчит подробный ответ на глупейший вопрос, она представляет себе ребенка, которому нужно объяснить, почему лучше перечислить деньги в больничный фонд напрямую, а не через посредников. Потому что тогда ребенок не сможет получить еще одну игрушку на Рождество. — Потому что тебе требовалась помощь, а до городской больницы ты бы не доехала, — терпеливо объясняет она. В голове вместо слов серый фон исходящего сообщения. — Кроме того, там бы тоже понадобилась страховка. А если сбежать, не заплатив, тебя объявят в розыск. Вот так, думает Джу, наблюдая, как Кэл медленно садится обратно на кровать. Боль и деньги — лучшие точки воздействия на человека. По крайней мере, так говорит мать каждый раз, когда увеличивает сумму годовой страховки. — И сколько стоит ваша страховка? — Кэл хмурится. Входящее сообщение. Вопрос, на который не нужно отвечать прямо, потому что дело уже сделано, а ответ не понравится в любом случае. Джу знает, как обойти. — Я использовала депозит. Кэл сама набрасывает на себя тонкую простынь. Ее лицо все еще представляет собой смесь гнева и боли, но, по крайней мере, она больше не пытается сбежать и — что еще более ценно — превратить Джу в фарш. — Ты реально тупая? Или хорошо прикидываешься? Исходящее сообщение. Ребенок, Рождество, игрушка. И здесь еще нужна скидка на то, что существуют люди, не знающие слова «деликатность». Их не так много, но они попадаются. — Это деньги, которые можно положить в банк, чтобы затем получить проценты, — как можно мягче объясняет финансист. — Или использовать их для кредитов. — Благотворительность, что ли? Джу кивает, решив, что так будет проще. — А ты типа дева Мария? Может, накинешь еще пару сотен пива попить? На стене в палате есть прямоугольное зеркало почти в полный рост. Отец настоял, что пациент должен видеть, как он поправляется, как исчезают синяки, белеет кожа вокруг швов, как бледность сменяется румянцем. Джу считает это хорошей идеей. Считала, потому что сейчас зеркало показывает ей, насколько она вымотана и истощена. У нее нет сил на словесные перепалки даже в форме оконных диалогов, хотя еще утром она могла вести переписки одновременно с десятком компаний — даже тогда, когда на каждое исходящее сообщение появлялось еще три входящих. Но ее пугает мысль о потере контроля над тем, что находится в пределах досягаемости. Включая женщину, которую она спасла своей ложью. Если Джу поторопится, то успеет замести следы своего пребывания в финансовой системе. Если хирурги будут держать рты на замке, то Нортон и Ребекка даже не обратят внимания на ночную операцию. Если Кэл покинет больницу до вечера понедельника, то у нее будет шанс выйти сухой из воды. Слишком много «если». Цифры условий не любят. — Ты оглохла? — Скажи Хадойе, чтобы он провел тебя по карте. — Брелоки на сумке громко звенят, когда Джу идет к выходу. — Поправляйся.

/настоящее

— Но ведь Хад так любил тебя. — Сердце Джу разваливается на куски прямо в грудной клетке от одной мысли о том, что Кэл легко оставила любимую работу и людей, которые ее любили. — Возможно, — уклончиво отвечает Кэл. Тонкие косички у висков не позволяют спрятать лицо, поэтому она слегка наклоняет голову. Она глубоко вдыхает, грудь дрожит от вспышек воспоминаний, пламени, которое так и не погасло. — Центр без тебя не центр, — горько говорит Джу. — Жаль, что так вышло. — Жаль, — эхом откликается Кэл.

/прошлое

Следующие две недели ничего не происходит. День сменяется ночью, солнце восходит и заходит, Джу спит, приложив ладонь к груди, отчаянно пытаясь заземлиться. Она делала так много плохого в своей жизни, что теперь, когда произошло что-то хорошее, она не знает, как это пережить. Джу выключает кондиционеры, прячется под теплыми одеялами — одно, второе, третье, почти семь килограммов пуха и перьев, — плавится под их тяжестью. Концентрируется на биении сердца, считает цифры — семь-девять-одиннадцать, — складывает и вычитает трехзначные числа. Она не навещает Кэл, чтобы не привлекать лишнего внимания; не спрашивает Тенча, когда та выписалась и выписалась ли вообще; Джу ведет себя так тихо, что снова сливается с черным офисным стулом, напитывается компьютерным светом и зеленым чаем. Но каждую пятницу, когда Сьюзен Боунс включает бои без правил, одним глазом смотрит на соседний монитор — и выдыхает, узнав, что Кэл в них не участвует. Это странное чувство — спасти кого-то, получить горсть оскорблений в лицо, но все равно волноваться настолько, что думать об этом даже тогда, когда Бри втрахивает ее в кровать. Механические движения, монотонные стоны, дорогой подарок утром. Джу думает об этом, пока идет домой, а на следующий день продает все драгоценности, которые он ей подарил, — и получает сумму, равную чужой жизни. Она заметает следы осторожно, шаг за шагом, используя виртуальные счета оплаты. Создает человека из пустоты, используя данные, полученные в сети. Кэл — это Кэлидан, у нее даже есть фамилия — Кольер, и родом она из Ставангера, города норвежских фьордов и суровых зим. Валькирия, усмехается Джу, и тепло, не имеющее ничего общего с простым любопытством, разливается в ее груди.