bones and birds // кости и птицы

/прошлое

Через неделю они закрывают сделку, и Джу празднует победу вместе со всеми. Цифры сошлись, расчеты оказались верны, банк одобрил еще один кредит. Ребекка сияет от гордости, Нортон наливает виски на два пальца и щедро засыпает стакан льдом. Все сложилось, безрадостно думает Джу, споласкивая кружку в раковине. Она пробыла на вечеринке полтора часа — за это время гости выпили слишком много, чтобы обнаружить пропажу. Брантсфилд Плейс — гордость города, старинная улица с магазинами и особняками. Здесь парк с площадками для танцев и шахматными столиками, пекарни с вкуснейшим хлебом и завышенными ценами, магазины с витражами вместо витрин и множество причудливых уличных фонарей, освещающих улицу лучше, чем лунное небо. Почти полночь, но людей достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Джу достает наушники, настраивает порядок песен и задается вопросом, можно ли сегодня побаловать себя лимонным пирожным. Решает, что да. Бросает горсть мелочи нищему, сидящему на картонной коробке. Белоснежный пес виляет хвостом, когда монеты сыплются в старенькую шляпу, и Джу добавляет еще пару фунтов. Пожилой мужчина благодарит ее так, словно она спасла ему жизнь. Круги на воде — причина, по которой она игнорирует покалывание в затылке, когда поворачивает на Лимингтон Террас. Дальше и дальше от дома, людей меньше, фонари реже. Тревога превращается в жар, льется по позвоночнику, холодит кончики пальцев. До пекарни — семнадцать шагов, два фонаря и ни одного человека. Джу оборачивается быстрее, чем успевает испугаться. Валькирия стоит за ее спиной, шаги приглушены громкой музыкой, дыхание ломает барабанные перепонки. Она прикасается к наушнику, возвращает себе способность слышать и слушать, бархатный пластик падает на ладонь. Валькирия скрещивает руки на груди, и Джу не может отвести взгляда от ее напряженных мышц. Теперь, когда они устойчивы, когда стоят друг напротив друга и ни одна из них не истекает кровью, разница в росте становится особенно заметна — валькирия выше Джу на две головы. — Финансист, — нараспев произносит Кэл. — Было несложно тебя найти. Сердце колотит прозвище, буквы попадают в желудок, кипят в кислоте. Кэл в той же одежде, в которой была две — три — недели назад, только теперь она выглядит чище и не умирает. Окошко входящего сообщения мигает, но Джу не торопится отвечать. Момент игнорирования упущен, диалог не закрыть просто так, поэтому она ждет, что будет дальше. Нет ни одной причины, по которой Кэл может свернуть ей шею одним движением сильных рук, но есть одна проблема: причины, по которой Кэл этого не сделает, тоже нет. Спасенная жизнь не считается. — Смотрю, денег у тебя больше, чем слов, — усмехается гора мышц. Джу долго подбирает слова, прежде чем нажать «отправить». — Это такое «спасибо»? Кэл прищуривается. — Это я проверяю, умеешь ли ты разговаривать как нормальный человек. — То есть сыпать оскорблениями направо и налево? — почти сразу парирует Джу. Кэл делает шаг к ней, и Джу с честью выдерживает это, не отступая назад. — Разве в том, что я сказала, есть неправда? — вкрадчиво спрашивает скала. Финансист поджимает губы. Ее подловили, но она умеет обращаться с цифрами, а значит, знает, как обернуть счет в свою пользу. — Ты пришла сюда ради спора? — Мне нравится, что ты не отвечаешь ни на один мой вопрос. — Забавно. Мне кажется, что я ответила на все. Разум тоже состоит из цифр. В нем миллиарды нейронных связей, миллионы импульсов, проносящихся по тысячам сетей. Если долго думать об этом, можно попытаться расшифровать лабиринт чужого мозга, но найти оттуда выход будет куда сложнее. — Как ты себя чувствуешь? Сообщение вдогонку предыдущему. Спасибо, что доверяете нам; подскажите, куда вам будет удобнее перевести деньги? Если Кэл и удивлена внезапной сменой темы, то не подает виду. Она переминается с ноги на ногу, прежде чем ответить: — Неплохо. Это хорошая благодарность — знать, что ты помог кому-то, даже если поначалу сомневался. Круги на воде окрашиваются в снежно-белый, мягко расходятся по сторонам. Джу осторожно выдыхает, чувствуя, как к онемевшим от страха ногам снова приливает кровь. — Я рада, что тебя подлатали, — честно говорит она. — Постарайся больше так не калечиться. — Ничего не обещаю. — Кэл проводит рукой по светлым волосам. — Ну, в любом случае твоя карта действует еще год и ты знаешь, как нас найти. Так что… — Я принесла билеты, — перебивает Кэл. — На завтрашний матч. Первый ряд, сливки общества, все дела. У меня нет столько денег, как у тебя, поэтому это типа спасибо. Она вручает Джу два смятых прямоугольника. На глянцевой обложке — ринг, перчатки и штрих-код; на обратной стороне — адрес, написанный небрежным почерком: Крейгкруг-роуд, 7. Джу хмурится: это противоположный конец города, район с сомнительной репутацией. Изнанка волшебного Эдинбурга, чьи улочки для туристов пропитаны волшебством, а для обычных жителей несут в себе безопасность. Блэкхолл — не самый благоприятный район, не криминальный, но бедный: плотно застроенные домами улицы, пара магазинов и старая, почти заброшенная библиотека. Джу была там однажды с родителями — и то проездом, когда срочно понадобилась заправка. — Ты бы хотела, чтобы я пришла? — Она прикусывает нижнюю губу. Валькирия улыбается, обнажая верхний ряд зубов. В желтом освещении улицы ее синие глаза кажутся болотными, и Джу видит опасные огоньки, которые манят ее пойти на свет. — Я тащилась сюда из Блэкхолла, крошка. Сама догадаешься? Джу догадывается верно: вечером субботы натягивает джинсы и черный свитер, находит самое старое пальто, которое не привлекает внимания, засовывает ключи, телефон и кошелек во внутренний карман. Сумку оставляет дома, подальше от чужих глаз. Она не знает, для кого второй билет, но наугад — наудачу — приглашает Хада. Они не то чтобы хорошо ладят, просто Хадойя кажется ей самым надежным спутником — высокий, очень худой и в том возрасте, когда проявляют уважение не к старости, а к мудрости. Именно Хадойя подсказывает ей заказать такси так, чтобы до пункта назначения нужно было идти еще минут пятнадцать. Хада Брайер — имя явно красивее, чем Сьюзен Боунс. Джу редко с ним разговаривает, но много переписывается — то согласовывает зарплаты, то выкраивает лишние выходные для рыбалки. Манера поведения темнокожего мужчины вызывает у нее благоговейное покалывание в затылке: Хадойя заботливо одалживает зонт в непогоду, выполняет обещания и — что покорило ее окончательно — всегда пишет сообщения с большой буквы и со знаками препинания. Если бы ему не было за пятьдесят, сердце Джу лежало бы у его ног, но Брайер трижды разведен и жениться в четвертый раз не планирует. Как она знает из деклараций, своих жен при разводе он не обидел. Шагая рядом с ним, Джу чувствует себя окруженной комфортом — Хадойя еще раз благодарит за билет, коротко рассказывает правила боя (не щипаться, не царапаться, не бить в лицо и пах), интересуется, бывала ли она на таких мероприятиях раньше. Джу отвечает так развернуто, как только может, и под конец их пути окошко мысленного чата сменяется непринужденным потоком слов. Бой проводится на территории бывшего конного центра. Проклиная темноту и желание стать ближе к другой части мира, Джу спускается по старой лестнице — Хад заботливо подает ей руку — и оказывается в темном помещении, заполненном людьми. Сиденья первого класса сделаны из нагроможденных досок, вся остальная публика вынуждена стоять. Тяжелым смогом висит запах пота, дешевой кожи и табака. В центре огромного подвала установлена арена: пол в ней засыпан песком, ограждение — хлипкая решетка. Больше Джу ничего не видит; вежливо отказывается от ставок, пива и сигарет сомнительного качества. Брайер занимает место слева от нее — по-королевски вытянутая спина, плащ перекинут через локоть. В тусклом свете седые волосы у висков кажутся почти белыми. — В последний раз я был на боях еще с твоим отцом, — говорит он, опираясь ладонями на ручку зонта. — Это было лет десять назад. Удивительно, что их еще не прикрыли. Кто-то бьет ее в плечо, заставляя наклониться вперед и инстинктивно обхватить себя руками. Грузный мужчина садится рядом, перекидывает сигару из одного угла рта в другой; кислый запах дыма проникает в нос, и Джу отводит взгляд. Ровно в одиннадцать раздается громкий звук, похожий на удар гонга, и помещение погружается в темноту. Желтые лампы гаснут, вместо них включаются крупные белые светильники, освещающие песочницу в нижней части склада. Переполненные и тесные трибуны наполняются восторженным шумом, то и дело вспыхивают огоньки сигарет и раздается шипение пива в банках. По другую сторону ограждения над песком медленно проявляется силуэт человека, стоящего на высоких картонных досках. Он держит микрофон, шнур которого тонким ужом обвивает ноги. Улыбка на лице удивительно радостная для нынешней обстановки, и от нее у Джу по спине пробегают мурашки. Она ежится. — Я не очень люблю насилие, — отвечает она на безмолвный вопрос Хадойи. — Люди платят бешеные деньги за то, чтобы увидеть чье-нибудь поражение, — говорит ей на ухо Хад, пока ведущий источает сладость приветствия. — Но вся эта толпа будет радоваться вдвойне, если здесь кого-нибудь убьют. Трибуны вдруг тонут в криках, аплодисментах и топанье сапог. По обе стороны от мужчины появляются две фигуры, одну из которых Джу знает слишком хорошо для той, кто в первый раз на подобном мероприятии. Валькирия ниже, но гораздо тяжелее соперницы — ее плечи шире, руки в перчатках без пальцев выглядят устрашающе внушительно. Кэл обводит толпу широко раскрытыми глазами и возвращается к противнице. Губы шевелятся, но слов не разобрать — хотя толпа поднимает одобрительный вой, когда вторая женщина пытается накинуться на Кэл еще до начала матча. Время останавливается, словно готовясь к чему-то, и звуки вселенной гаснут, едва ведущий отступает назад за тонкую решетчатую проволоку, объявляя бой. Босые ноги шаркают по песку, выцветшие пятна чужой крови липнут к коже и теряются в песчинках. Беспорядочные, скоординированные атаки, серии коротких ударов ногами, захваты до посинения губ; Джу чувствует, как сердце гулко бьется о стенки груди, грозясь вырваться. Байер смотрит на бойцов, не отводя взгляд, и героически терпит, когда она вцепляется в его колено в тот момент, как Кэл впервые за матч оказывается брошенной на песок. Она быстро встает на ноги, но теряет время — еще одна подсечка, и Кэл снова лежит в песке, кашляя и отплевываясь. Между ней и Джу — пара метров, и финансисту видно капли крови, стекающие на подбородок из разбитых губ. Это еще одно напоминание о том, как могут быть хрупки скалы, если на них обрушивается стихия. Женщина, чье имя Джу прослушала, наклоняется и обхватывает горло. Кэл бьется, пытаясь вырваться из захвата, но это не приносит ничего, кроме песка, пыли и громких хрипов. Глаза почти закатываются, но она все еще пытается наносить кулаками удары по телу душащей ее соперницы. Скала разрушается под действием земной силы. Двенадцатибалльное землетрясение, падение астероида, гибель всего живого. Когда Кэл почти прекращает борьбу, Джу подскакивает с места и делает шаг к решетке — еще немного, и она выскочит на арену, не в силах наблюдать, как из кого-то медленно, сантиметр за сантиметром вытягивают жизнь. Это слишком даже для нее — повидавшей бесчисленное количество травм, почти искупавшейся в изумрудной крови из фунтов и пенсов; насилие, которое невозможно предугадать, приводит к бессильным попыткам остановить. Кого — себя или Кэл, — Джу не знает. Она думала, что ее сердце сделано из камня, но ударная волна расколола его пополам, превратив трещину в эпицентр катастрофы. Толпа ревет, смешиваются возмущенные крики и возбужденные возгласы; песок пропитывает воздух, мешает сосредоточиться, но Джу отчетливо слышит, как огромная женщина безустанно твердит: «Сдавайся», продолжая усиливать хватку. Кэл заносит руку, чтобы дважды хлопнуть по песку… В груди у Джу звенит. Кэл открывает глаза, смотрит на нее в упор, а потом хватает горсть песка и бросает его в лицо сопернице, заставляя ту ослабить зажим. Удар ногой по нижней части тела, подсечка — и Кэл, перекатившись на бок, захватывает шею женщины между подмышкой и предплечьем, сцепляет руки в замок и давит на сонную артерию и трахею. Пресекая все попытки вырваться, валькирия на мгновение отпускает одну руку и ударяет кулаком так сильно, что голова противницы уходит глубоко в песок. Это победа, но вкус ее давно перестал быть сладок. Пошатываясь, Кэл встает на дрожащие ноги и поднимает правую руку. Крик ведущего быстро тонет в ликовании зрителей, прожектора дрожат от гула и громкости. Несколько минут аплодисментов — и толпа начинает расходиться, обсуждая матч. Джу кажется, что она умирала снова и снова вместе с ударами чужих кулаков. Остатки самообладания смешиваются с песком под ногами. Когда зажигается основной свет, Кэл все еще стоит, кашляя и отплевываясь; песчинки вокруг нее быстро окрашиваются бордовым. Она больше не в свете софитов; теперь Джу видит, как она ощупывает себя, пытаясь оценить ущерб, причиненный телу. Ее руки дрожат, пальцы рвано дергаются, но буря миновала, землетрясение прошло, и теперь это только один или два балла по шкале Рихтера. Воздух пропитан ржавчиной и солью. Джу с трудом сдерживается, чтобы не сорваться с места и не побежать; останавливает только то, что она пришла не одна и будет невежливо бросить своего спутника. Но Хадойя быстро надевает плащ, забирает зонт и негромко говорит: — Возьми хорошее такси обратно. И будь осторожна. Джу быстро-быстро кивает, а потом за мгновение преодолевает метры, оставшиеся до теперь уже открытой дыры в ограждении, и оказывается рядом с Кэл. Она не находит в себе слов. Кэл даже не смотрит на нее, а Джу бегло осматривает ее серое от усталости лицо. Кэл вдруг поднимает взгляд — и Джу не выдерживает: в тяжелых глазах есть что-то пугающее и глубокое, будто Кэл пытается вспомнить ее, но никак не может. — Кто пришел, — хрипло выдыхает та. Песок слетает с губ при каждом слове. — Понравилось? Трещина в скале зарастает мхом и покрывается ледяной крошкой. Джу скрещивает руки на груди. — Я против насилия. Особенно такого. За ее спиной мужчины лопатами убирают грязный песок и досыпают новый, и Кэл медленно отступает к выходу с арены. Ее ноги не сломаны, но она все равно шагает очень осторожно, будто поврежденные кости могут рассыпаться внутри кокона из мышц и кожи. — Но ты все равно пришла, крошка. — Кэл отряхивает ноги и быстро обувается в валяющиеся у стены кроссовки. — Видела, как я ее? — Ага. — Джу вздыхает. — Видела, как она тебя. — Ой, да брось. — Кэл сдергивает черную джинсовую куртку с настенного крючка. — Щас я заберу свой выигрыш, и поедем куда-нибудь отметим. Она говорит это так, словно провести остаток ночи вместе — что-то само собой разумеющееся. Словно она не посылала ее к черту в палате две недели назад, не преодолевала расстояние длиной в полтора часа, чтобы вручить билет. Все слова Кэл эфирны и беспечны, будто она даже не задумывается об их последствиях. Вопреки опасениям, воздух, которым пропитана гора, — кристально чистый и свежий, и если долго стоять рядом, то от переизбытка кислорода начнет кружиться голова. Джу прекрасно ладит с цифрами, но сейчас сложить один плюс один она не может. — Куда ты собралась ехать в таком виде? — Ее брови ползут вверх. — Решим по дороге, — бросает Кэл.

/настоящее

Джу нервно постукивает ногтями по стаканчику с кофе. Она думает, что это пытка — это абсолютное молчание, эта расплата, это ожидание, — и если бы это был кто-то другой, кто угодно, она бы уже давно встала и ушла. Люди редко стоят такого большого труда и неловкости. — Я все еще занимаюсь Центром, — наконец из ниоткуда говорит она. Взгляд устремлен вперед, на заснеженное стекло, плечи ссутулены, а спина под плотной тканью пальто выгнута колесом. — Мы открыли несколько больниц. Последняя будет здесь, в Сайтхилле. Все по плану. Кэл стискивает зубы и смотрит в сторону. Они обе очень хорошо умеют игнорировать последствия своих действий, но у Кольер это получается в сто раз лучше, чем у Джу. — Думала, ты забьешь на эту идею, — удается сказать ей, зубы ноют от каждого слова. — Это же шутка была, нет? Джу пожимает плечами: — Видимо, я плохо понимаю юмор.

/прошлое

— Слушай, когда ты сказала, что мы где-то отметим, я не думала, что ты имеешь в виду мою квартиру, — хмуро говорит Джу. Она еще не определилась, насколько сильным должно быть ее возмущение. Определенно, ей нравится вид обнаженной женщины, без стеснения разгуливающей по квартире, и, определенно, ей нравится перспектива провести с ней ночь, но Джу точно не хочет думать о том, что еще два часа назад эта голая женщина, бесстыдно уничтожившая половину ее холодильника, могла умереть в богом забытом подвале конного центра. — Ты же сама сказала, что в таком виде мне нельзя в бар, — парирует Кэл, открывая железную банку «Бада». — Кроме того, я не знаю ни одного места, где в такое время можно выпить пива и поесть, чтоб тебя не доставали всякие уроды. Кэл ведет себя так, словно ходить голой перед малознакомым человеком — самое естественное, что только может быть. В ней, ее облике, ее манерах, жестах, поведении, есть толика какой-то необъяснимой бесстыдности. Но не той, что заставляет неловко отворачиваться: эта бесстыдность развязывает язык и кружит голову, ею хочется любоваться и восхищаться. Они обе прекрасно знают, чем закончится эта ночь. В Кэл бушует сладость победы, за Джу говорят адреналин и мартини; и это будет осознанный выбор для обеих — спасенная жизнь в обмен на хороший одноразовый секс. Валькирия расслабленно упирается в дверной косяк плечом, зажимает и разжимает кулак, крутит запястьем, проверяет, не пострадали ли сухожилия. Смотрит проницательно и цепко, с едва различимой усмешкой на тонких губах, и выглядит много старше, чем казалась на первый взгляд. У нее такие удивительные глаза, думает Джу. Светло-голубые, а у радужки почти синие, словно спокойное море. Джу не видела моря уже семь лет — ровно столько она работает в клинике отца без отпуска. Кэлидан похожа на море — бушующая и грозная в шторм, она может быть спокойной и серьезной после катастрофы. — С такой женщиной, как ты, мне никакие уроды не грозят. — Слова срываются с языка прежде, чем Джу успевает подумать. Наполовину обнаженная, она выглядит так же естественно, как и в одежде. Мышцы, проступающие на животе, небольшая грудь — белая полоска наросшей кожи в области сердца, — руки в шрамах от запястий до плеч. Шрамов много — один, особенно страшный, начинается у шестого ребра и заканчивается почти у бедер, концом уходя под ткань полотенца. Скала, испещренная сколами и трещинами — следами войн и сражений, свержений и теократических смен. Это выглядит почти чудовищно — воинственная сила не должна быть настолько изранена. Почему-то именно это слово кажется Джу наиболее верным. Но даже так она выглядит надежно. Безопасно. Правильно. — Вот как. Кэлидан приближается. Полотенце, обернутое вокруг бедер, держится только силой мысли, банка пива отставлена на кухонную тумбу, забыта посреди темных мыслей, и с каждым шагом Джу ощущает приглушенную силу, спрятанную глубоко внутри Кэл. Это не просто мышцы и мускулы, не просто шрам от виска до уголка губ, это что-то другое, от чего она чувствует темноту, проникающую вглубь. Во рту пересыхает, воздух становится горячим и вязким. Тишина звенит в преддверии взрыва. — Захотелось адреналина, мисс Харренфорд? — спрашивает Кэл. Глаза у нее темные, хотя обычно они удивительно яркие. И если это вызов, если это то, чего она может еще желать, если это тьма, разворачивающаяся перед ней и проглатывающая ее целиком, если это ослепляющая ночь и верхушки заснеженных гор, то да, Джу готова принять это. — Да, — шепчет она, обхватывая рукой шею Кэл сзади и приближая их лица друг к другу. Когда Кэл целует ее, шкала Рихтера показывает тринадцать.