bones and birds // кости и птицы

/настоящее

Она смотрит в пустое, безжизненное лицо Кэл почти полчаса, а потом наконец взрывается. — Ты не можешь бросить меня, а потом вернуться через год и позвать на ужин, — в отчаянии шипит Джу, бокал вина дрожит, земля ходит ходуном. — Я даже не могу найти слов, чтобы сказать тебе, как сильно злюсь, потому что таких слов, мать его, еще не придумали! Монстры, живущие не под кроватью, разрывают ее кожу острыми зубами; Джу втягивает воздух, в груди хрипит, кости состоят из сухой листвы, голых деревьев и мелких камешков. — Я бы все равно нашла тебя. — Кэл говорит это стене за спиной, не ей, и это уже даже не раздражает. Джу идеально рассчитывает вероятности и строит матрицы, но когда ее умения дают сбой, ошибки оказываются фатальными. Ошибка номер один — прийти сюда. Ошибка номер два — подумать, что что-то может измениться. — Не нужно вот этой романтичной хероты, Кэл. Это смешно. Джу достает сумку и роется в кошельке. Бумажных денег хватит на три таких обеда, но ждать сдачу нет ни сил, ни желания. Она накидывает пальто на плечи, дважды обматывает шарф вокруг горла и, не оборачиваясь, выходит на улицу. Все вокруг серо и мертво — замороженно, — и нет ничего, кроме холодного черного неба и грязного асфальта. Она злится; замки сорваны, сокровищницы вскрыты, ее мир пуст и разорен. Джу шагает по переулкам к Лайден-стрит, к центральной части города, фонари ярко освещают путь, но гнев застилает глаза пеленой. — Джу! О, этот голос, способный разрушать города, стирать материки с лица земли, уничтожать планеты; слова, сказанные этим голосом, раз за разом стирали ее сердце в порошок: «это типа спасибо», «выходи за меня», «так будет лучше». Она останавливается, но не потому, что хочет, а потому, что знает: Кэл настойчива, упряма и на пути к своей цели преодолевает любые преграды. Если понадобится, она побежит за кэбом Джу, залезет в окно третьего этажа, дозвонится с чужого номера. Джульетта определяет ее желания именно так: чем сильнее Кэл чего-то хочет, тем больше стен она способна разломать. Джу ничего не говорит, руки скрещены на груди, брови сведены к переносице, дыхание туманит воздух. Кэл без пальто — только бежевый свитер с ассиметричным воротником-вырезом, цепочка тускло блестит в желтом свете, белый шрам тянется от ключицы к груди, заканчивается чуть выше сердца. — Ты телефон забыла, — запыхавшись, выдыхает она. — Спасибо. — Голос Джу такой же холодный, как и ночь вокруг них. — А ты, видимо, куртку. — Я пришла без нее. — Кэл почти усмехается, но линия рта ломается, когда она отводит взгляд. — Боялась опоздать и забыла. Раскаяние щекочет горло. Ноги мерзнут даже в полуботинках, дыхание превращается в пар, оседает на шерсти светлого клетчатого пальто. Джу делает шаг к Кэлидан, и каждое движение ощущается как огонь, как ножи, вонзенные в кожу, и противно зудит под лопатками мысль о том, что Кэл, вероятно, сейчас еще хуже, чем ей. — Чего ты хочешь? — устало спрашивает Джу, ветер делает из волос сплошное каштановое полотно. — Если бы не встреча в «L»… — Я не хотела беспокоить, — перебивает Кэл, губы сухие и синие, руки обхватывают плечи, цепочка прячется под вязаной тканью свитера. — Но так уж вышло. Мы ничего не можем сделать. — Нет, мы можем! — Джу наклоняет голову вниз, к земле, губы дрожат, сердце валяется в ногах, растоптанное и забытое. — Сделать вид, что ничего не было, и… — Но оно было. Кэл обхватывает себя руками в попытках согреться. Позже Джу подумает, что этот момент слабости был началом, концом, серединой — всем, что не должно было случиться, самым худшим вариантом из всех возможных, но вместо ответной реплики она снимает шарф и одним движением накидывает его на Кэл. Валькирия распахивает глаза от удивления — и среди серости мира их синева оказывается невероятно яркой. — Что ты делаешь? — Кэл не дышит, но позволяет укутать себя в шерстяную ткань, сделать два оборота вокруг шеи, вытянуть волосы. Четыреста восемь дней назад рано утром Джу кутала ее так же, как сейчас, — бережно и заботливо, словно в собственную любовь. — Ты замерзла. — Джу вкладывает в эти слова все, что у нее осталось, но не может найти сил посмотреть в глаза. Кажется: предложи ей Кэл взяться за руки и спрыгнуть с крыши — она бы согласилась так же легко, как минуту назад обматывала шарф вокруг чужой шеи. При разговоре на поверхности, а не на глубине говорить стоит вдумчиво и аккуратно, чтобы боль не смешивалась с маковыми зернами ненависти. Астеническое состояние последних шести дней похоже на тотальную форму невроза: вздрагивать от телефонных звонков, плакать каждый день по часам, придерживаться внутренних алгоритмов и привычек, выработанных годами в попытках внушить себе, что мир вокруг стабилен. Тело существует отдельно от разума; оно встает, двигается, ест и спит, но мысли Джульетты всегда возвращаются к Кэлидан, словно валькирия — конечная точка, чистый свет в конце коридора ночи. — Спасибо. Смотреть в глаза — это самоубийство, и Кэл пытается сосредоточиться на клетке чужого пальто, мягком шарфе, мелкой крошке дождя на сырых прядях волос. — Мы можем поговорить? — спрашивает она, голос охрип, силы покидают тело; еще немного — и придется искать точку опоры, платформу для заземления, чтобы лечь на спину и уставиться в серое небо с точками фонарных огней. Нет, почти отвечает Джу, рот приоткрыт в отказе, выдуманная красная нить впивается в ее кожу, обжигает, напоминает о своем присутствии. Год — это слишком мало, чтобы согласиться. Цикл завершен, круг закончен, она почти научилась нормально жить, но Кэлидан стоит перед ней — воплощение страшных героев книг, разрушенная реальностью сказка, и Джу не знает, как ей отказать. На мгновение она снова стоит в комнате, наполненной старыми, отвратительно пахнущими вещами, и ее руки обхватывают рукоять ножа. Она прячет лицо в ладонях, пытаясь найти спасение в темноте собственных пальцев. — Мы можем… — Джу выдыхает, отпуская себя, сердце хрустит под подошвами лакированных полуботинок, окрашивается красным, как их последний закат. — Можем поехать… — Ко мне. — Кэл все прекрасно понимает. — Я снимаю квартиру. Там нет ничего. Место, где ничего нет, — это то, что нужно. Ни одной вещи, которая бы напоминала о прошлом, ни одного доказательства существования их отношений. Пустота в такси, безлюдная Драйден-стрит, тишина в гулких пролетах лестницы, два поворота ключа — в квартире, которую снимает Кэл, действительно нет ничего, кроме низкой полутораспальной кровати, кухонного гарнитура и мягкой подсветки открытого ноутбука. Забытая куртка висит на вешалке, Джу зачем-то тянется к ней, одергивает себя, тихо чертыхаясь. Кэл снимает ботинки, кладет шарф поверх электрической сушилки в ванной, извиняется, что нет запасного комплекта одежды. Джу вешает пиджак под пальто на единственные свободные плечики, дорогие колготки покрываются зацепками от выщербин в полу, в квартире холодно и очень неуютно, и вопрос, зачем она здесь, все еще висит в воздухе. Кэл ставит перед ней чашку с холодной водой и молча разводит руками. Джу склоняет голову набок, прикрывает глаза. Проблема съемного жилья в городе заключается в отсутствии какой-либо еды и посуды, ее проблема заключается в том, что она не знает, что делать рядом с Кэл. Валькирия кажется обессиленной, как свеча, догоревшая до фитиля. Джу видит тусклый огонек в лужице воска и задается вопросом, сколько времени ему нужно, чтобы погибнуть. Отчего-то хочется встать с высокого стула и сделать несколько шагов к Кэл, чтобы посмотреть, что та будет делать, когда между ними останется едва ли больше фута. Раньше она всегда знала ответ, тело тянулось к телу ради мимолетного прикосновения, секундного контакта, а теперь Джу кажется, что Кэл может запустить ей руки в грудь — и пройти насквозь, словно она призрак. — Итак, — говорит она. — Что теперь?

/прошлое

Джульетта не планировала знакомить Кэл с родителями по крайней мере до Нового года, но Рождество перемешивает все, переворачивает с ног на голову: вечером в субботу Джу надевает изумрудное платье, наносит макияж и укладывает волосы, а через несколько скучных часов Кэл берет ее под локоть и прикладывает палец к губам. — Хад одолжил мне старый костюм, — гордо сообщает она. — И даже согласился внести меня в ваши списки. Ну, как я выгляжу? Джу не может отвести взгляда от сине-серого костюма-тройки в мелкую полоску, от собранных в высокий пучок белых волос, от подведенных черным глаз; все, что она хочет, — это немедленно убежать с рождественской вечеринки и показать всему миру, что эта прекрасная женщина — ее. Хад улыбается ей уголком губ, когда они проходят мимо. Удивительно, как Кэлидан находит общий язык со всеми, кого встречает, — непринужденная, грубоватая манера общения открывает ей все двери; Хадойя пьет с ними пиво по пятницам, не пропускает ни одного ее матча, осваивает какую-то социальную сеть, чтобы просматривать видеоролики о бойцах ММА. И пока Джу думает о том, что происходит вокруг нее, пока счастливо витает в облаках и чудом не спотыкается о подол платья, ее мать материализуется из воздуха прямо перед ними. Все проходит удивительно легко и гладко — так, что Джу начинает верить в магическую силу волшебства. Нортон и Ребекка милы с Кэлидан настолько, насколько можно быть вежливым с незнакомцем, появившимся на корпоративной вечеринке. И хотя Кэл ни разу не упоминает своей фамилии, ее все равно принимают за чью-то дочь — когда Ребекка в лоб спрашивает, чем занимается семья Кэл, та не моргнув глазом отвечает: «Бизнесом». К полуночи валькирия уводит ее подальше от посторонних глаз — на узкий застекленный балкон. Сзади слышатся тосты и громкий голос матери, произносящей речь о вложениях и перспективах. Джу знает ее наизусть — год от года слова разве что меняются местами, но суть остается неизменной: вкладывать деньги в клинику — это прибыльно. И Джу как главный — и единственный — финансист не может с этим поспорить. — Твоя мама горяча, — говорит Кэл, обнимает Джу за талию, притягивает к себе ближе. — Теперь ясно, в кого ты. От одного ее голоса мне захотелось переписать на нее все свои деньги. — О, значит, вот кто тебе нравится? Властные женщины с огромным влиянием? — дразнит ее Джу, морозный воздух звенит вокруг них. — Ну, по крайней мере, мы определили мой типаж, — парирует Кэл. — И то, что ты — приятное исключение… Ай! Джу мягко дает ей ладонью по лбу. — Сейчас договоришься, и я действительно стану твоим исключением, — смеется она. — Между прочим, — Кэл наигранно прикусывает губу и закатывает глаза, — ты чуть не выбила из меня свой подарок. — Свой что?.. Кэлидан довольно улыбается, радужки синих глаз словно светятся в балконной полутьме, но Джу видит, как слегка подрагивают ее руки, выдавая волнение. Настоящие последствия дрогнувших скал приходят после первого толчка: Джу вдруг понимает, что Кэлидан смотрит на нее так, будто она — причина, по которой солнце встает каждое утро. — Ну, Рождество же, — пожимает плечами Кэл, но за этим жестом кроется что-то еще — что-то большее, чем просто праздник. Джульетта не дышит, когда валькирия кладет ладони ей на плечи и мягко поворачивает к себе спиной. Хорошо, что ее волосы собраны: сил на то, чтобы придержать их, не остается. Теплый металл прикасается к прохладной коже: алый бутон на подушке из бриллиантов, причудливое переплетение звеньев цепочки. Напоминание о хрупкости, которая скрыта за силой. Это больше, чем мягкие простыни и пуховые подушки; больше, чем поцелуи в нос и завтрак в цветном пакете; больше, чем «L», «Кётэ» и еще десятки памятных мест. — Роза для Джульетты. — Дыхание опаляет шею. — Тебе нравится? Вместо ответа Джу мягко перехватывает руку Кэлидан и осторожно подносит ко рту, целуя покрытые мозолями костяшки пальцев. Нельзя управлять штормом, но Джульетта знает, как его направить, чтобы исход стал правильным. За следующие два с половиной года Джу сделает Кэл десятки подарков, но самый важный всегда остается с ней. Чужое сердце.

/настоящее

— Я не могу спать, — вдруг говорит Кэлидан, и это удар ниже пояса, это рефлекс, инстинкт, выработанный за четыре года совместной жизни. — С тех пор, как мы… как все закончилось. Год — это так мало и так много, всего двенадцать месяцев, триста шестьдесят пять дней; но его было достаточно, чтобы усомниться в существовании прошедших лет, забыть, каково это — чувствовать себя целым. — Я тоже, — шепчет Джу, и в этом тоже куда больше, чем четыре буквы. — Но я стараюсь. Знаешь, у меня почти получается. Почти получается — это потому, что ее кровать состоит из одного спального места, будто на втором не ровная простынь и нетронутая подушка, а труп. Она пыталась найти себе кого-то, кто будет спать рядом, но каждый раз понимала: они не Кэл. В ее квартире все пронизано одиночеством. Одна зубная щетка, один комплект полотенец, один стул у маленького стола с одной-единственной чашкой. В квартире, где они сейчас, тоже нет ничего, что бы напоминало о них, но в пяти футах от стола стоит любовь всей ее жизни, а в сумке все еще спрятан металлический обруч с дорожкой сапфиров. Ночь, некуда бежать, и все, что у них есть, — это голые тени самих себя и два разбитых сердца. За окном идет снег, фонарей не видно, и ночь с субботы на воскресенье — по-прежнему самое страшное время. — Я думала, это только у меня, — грустно усмехается Джу. — Что? — Все эти мысли. О тебе. О нас. — Это было предсказуемо, — вскидывается Кэл так, словно защищает больное место. — Прошел всего год после разрыва. Она говорит это небрежно, слишком небрежно, и Джу снова видит тающие лавины, сходящие с высоких гор. Кэл не умеет врать — не привыкла, не было нужно, и в такие моменты она кажется удивительно хрупкой для своих шести футов роста. Но ее небрежность — веревка, страховочная сетка, спасательный круг, и Джу цепляется за это отчаяннее всех, не позволяя себе быть мягче. — Хочешь, чтобы мы поговорили о том, как ты ушла? — отвечает она в тон, голос не дрожит, руки не сжаты в кулаки. — Или хочешь трахнуться по старой дружбе, похлопать друг друга по плечу и сделать вид, что все нормально? Она не хотела говорить так остро, но слова ранят и жгут дотла; все превращается в боль, все становится пеплом, горят огни, кипят лужи, катастрофа прошла, остались последствия, Джу заламывает руки, не в силах остановиться. Кэл выглядит так, словно на нее вылили ведро ледяной воды. — Я никогда не… — Что именно из того, что я сказала, ты «никогда не»? — Джу злится, как злилась все дни после того, как ушла Кэл, как рухнула ее жизнь, как бежала из их квартиры куда глаза глядят. Тогда тоже была суббота, чертова суббота, о, как же она ненавидит этот день недели! — Ты все-таки злишься, — медленно произносит Кэл, ее выдохи медленные, а гласные в словах непривычно растянутые. — В смысле, я имею в виду… Иногда разговаривать с Кэлидан — это как кричать на гору, и такие моменты — самое ужасное в их ссорах и недопониманиях: когда тарелки летят в стену, а валькирия просто сидит на стуле, сложив руки на коленях в самой смиренной позе, напоминая психолога, которого сотрудники клиники Харренфорд проходят каждый год в обязательной медицинской комиссии. И чем громче кричит Джу, тем тише говорит Кэл и тем больше финансист заводится. — Ты бросила меня! — кричит Джу, срывается со стула, перья летят во все стороны, руки распахнуты, болезненно пусты без чужого тела рядом. — Как ты вообще смеешь спрашивать, почему я злюсь, после всего, что натворила? Черт возьми, я ненавижу тебя и тот день, когда мы встретились! Она почти чувствует, как нить, с трудом удерживавшаяся ею и почти резавшая кожу, выскальзывает из пальцев. — Слушай, я… Чашка летит в стену. Единственная чашка в этой квартире разбивается о кафельную стену позади Кэл. — Я не хочу тебя слушать. Все эти штуки, которые ты делаешь, все эти — что? грехи? наказания? отпущение? как ты это называешь? — это неважно, потому что это херня, потому что ты бросила меня через неделю после того, как мы поженились, как ты поставила подпись и поклялась в вечной любви. Уточни, Кэлидан, кому от этого стало лучше? Тебе или мне? Кто так делает? Кто вообще, блядь, так делает?! …А сейчас ты вернулась в город. — Ярость спадает, сходит на нет; прыжок, воздух, бездна. — Ты же уехала, Кэл. Я знаю, что ты сбежала на свою арену или что там у вас, в эту вашу яму, из которой ты так отчаянно хотела вылезти. Ты уехала с ними, потом в горы, потом еще куда-то, и вот ты вернулась. Ты знала, что я в этом городе, знала, где сможешь меня найти. Это нетрудно, ты же не настолько глупа, не нужно отрицать. И вот мы встретились. Что дальше? Ты хочешь услышать, что я тебя простила? Я не простила. Я никогда тебя не прощу. Можешь жить с этим, можешь не жить, можешь делать что хочешь. И если это все — действительно все, — то давай закончим этот цирк, потому что я, знаешь ли, устала. Кэл тяжело дышит, смотрит ошарашенно, подбородок прижат к груди, губы дрожат от чужих эмоций, но плечи все еще остаются ровной линией. — Зачем же ты тогда приехала? — только и спрашивает она. Слова хлещут, как ветки в сухом лесу. — Я не знаю, — честно отвечает Джу, и во рту — вкус горьких ядовитых ягод. Между ними стена, острые колья, круг из соли. Раскаленная боль кусает ключицы, ломает ребра, призывно раскрывает грудину: посмотри на эту пустоту, как она прекрасно держалась год, как выживала в холоде ночи и жаре дня, посмотри внимательно, потому что эту пустоту после себя оставила ты. Слова, отрепетированные за двенадцать месяцев ожидания чуда, звучали совсем не так, как в голове Джу; удовлетворение, которое должно было настать, не приходит, и она чувствует себя измотанной, словно после многочасовых деловых переговоров, которые закончились ничьей. Частицы воспоминаний были разбросаны по последнему году ее жизни, словно мины. Она натыкалась на них постоянно, но вместо того, чтобы обойти, лишь позволяла им взрываться под ногами. Она думает о том, что целовать Кэл — это как окунать пальцы в золото: тягуче-мягко и немного горько; что сердца у валькирий сделаны из стекла, льда и пламени. Когда-то она могла держать его в руках и подносить к губам, словно святую воду, — Джу почти чувствует, как зудят кончики пальцев, умоляя о прикосновении к чужой коже. Но чтобы преодолеть расстояние между ними, понадобится куда больше, чем несколько шагов. Когда она возвращается в реальность, во фразах Кэл гнев, печаль и сожаление. — Так было лучше для нас обеих… — О, замолчи. — Джульетта закатывает глаза. — Заткнись, Кэл. Это было твое решение, а не мое. Ты забрала у меня все, включая возможность выбора. Любую гору можно обрушить, если знать ее слабое место и иметь при себе домкрат; ледяные ручьи станут кровью, снег обернется пеплом, украсит собой дно бездны. Джу шагает, летит, но не разбивается — и это заставляет ее ослабить границы, чтобы Кэл наконец заговорила. Слова даются валькирии медленно, выталкиваются изо рта непослушным языком, превращаются в сгустки сукровицы у самых губ: — Я знаю, что это не было похоже на выбор, я знаю все, что ты мне скажешь, и ты будешь права, и я заслужила все эти слова. Но мы обе понимаем, почему я это сделала, и дело не в решении, что так будет проще. И — ты снова права — дело было не в твоей безопасности. Я испугалась, слышишь? Что кто-то может тебе навредить. Что я могу тебе навредить. Все слишком сильно поменялось за четыре года, ясно? Ты, я, мы… — Кэлидан обводит пространство вокруг себя рукой, и Джу видит очертания чужой кухни, чувствует кислый запах алкоголя. — Помнишь, о чем ты спросила меня? «Почему ты не делаешь даже шага?» — это то последнее, что я запомнила. У меня был год, чтобы подумать, какой правильный ответ, чтó нужно было сказать, чтó ты хотела услышать, а потом я поняла, что тебе не нужны были слова, ты просто хотела, чтобы я осталась, но было слишком поздно что-то менять. Я ненавижу себя за это так же, как ты ненавидишь меня. Ты ведь не верила, когда я говорила, что не создана для серьезных отношений, потому что все ломаю, — горько говорит Кэл. — Я все еще так считаю, но прошел год, а я думаю о тебе каждый чертов день. И — послушай, я не знаю, что тебе сказать. Я скучала. Мне без тебя херово, и я надеялась, что, если я уеду, все кончится, но стало только хуже. Я… Кусочки разбитой чашки хрустят под ногами, впиваются в тонкую ткань носков; Кэл чертыхается, рана неглубокая, но неприятная, бордовое на белом, кровь на снегу. Она наклоняется вытащить осколок, шрам от ключицы до сердца выставлен на обозрение — еще одно напоминание о том, что случилось год назад, — ткань свитера спадает вниз… Цепочка на шее блестит, показывается подвеска, и сердце дробится на осколки. Кольцо — это круг. Начало, конец и середина; безопасность и данность; это луна, солнце и звезды; клятвы на небесном языке, написанные годами на их телах. Белое золото любви, сапфиры страсти и бриллиантовые искры нежности. Кольцо — это круг, сияние во тьме съемной квартиры, в которой нет ничего из прошлой жизни, кроме двух переломанных людей. В комнате кончается кислород; Джу не может сделать и вдоха. Кэл никогда не носила украшений, предпочитая держать руки обнаженными, — привычка, выработанная часами изнурительных тренировок и смертельных боев. Браслеты, серьги, кулоны она считала ненужными безделушками, еще одной бесполезной тратой в графе расходов у богатых людей. Единственная вещь, которую валькирия надела, — переплетение дорожки драгоценных камней и светлого золота, — продержалась на ее безымянном пальце ровно семь дней. И внезапно все в мире становится реальным. Кэлидан, кольцо на шее, некрасивый шрам, яма, образовавшаяся между ними. Теперь Джу знает, что было скрыто на дне, чем на самом деле заканчивается бездна. Три фута между ними — безопасная зона. Если ее не пересекать, то они смогут продолжить разговор и к чему-то прийти; но три превращается в два, а двойка раскладывается на единицы. Джу преодолевает расстояние между ними за мгновение, которое кажется ей вечностью, и замирает, не решаясь прикоснуться к чему-то настоящему. Четыре дюйма — это куда опаснее. Джу ощущает запах парфюма Кэл — белый перец, кардамон, красные ягоды; видит ее глаза — черные, глубокие; синяки превращают их в звезды на астрономических картах, и забытый на четыреста восемь дней рефлекс вдруг просыпается. Хада как-то сказал, что если люди созданы друг для друга, то один из них всегда найдет другого — это будет лишь вопросом времени. Джу может учиться забывать год, выбрасывать вещи и рвать фотографии, но все равно всегда будет тянуться туда, куда предначертано. И будь она проклята, если Кэл не чувствует того же. — Джульетта, — предупреждающе хрипит Кэлидан, кольцо на бежевом свитере, ночное небо и снег у подножья гор. Они слишком близко друг к другу — настолько, что можно разглядеть гравировку на внутренней стороне металла; это слишком много и одновременно катастрофически недостаточно. — Мы не… — начинает Джу, но слова не слышны, как будто она даже не знает, что собирается сказать. Как будто ее разум уже начал формулировать подкрепленный аргументами отказ, даже не подумав должным образом, хочет ли она этого вообще. — Остановись, — предлагает Кэл, выдерживая ее взгляд. Ее зрачки настолько расширились, что от радужных оболочек остались только узкие серебристо-голубые кольца. Это опьяняет. Кэл опьяняет. Джу всегда была бессильной перед ней, и даже если бы могла, она не хотела бы сопротивляться. Медленно Джу подносит руку к — свитеру, груди, кольцу, ключице — подбородку Кэл, осторожно поднимает его, чтобы их лица оказались на одном уровне. Кэлидан льнет к прикосновению в надежде получить немного тепла. Еще один рефлекс. Способ выживания зимой. Прижиматься — и желать. Сердцебиение учащается, адреналин кипит в венах, желание и страх образуют еще один замкнутый круг: Джульетта отчаянно нуждается в Кэлидан, но боится, что все это рассеется с приходом утра. Их разделяет дыхание, и за долю секунды до поцелуя Джу думает о том, чтобы отстраниться, но после года разлуки, одиночества и холодной постели это не кажется возможным. После всего, что она пережила. После кольца. — Ты уверена? — Кэл ласково скользит губами вверх по линии ее челюсти. И Джу зажмуривается, потому что может сказать все что угодно, кроме «нет».