bones and birds // кости и птицы

/настоящее

«Кётэ́» был и остается местом, где кончается город. Приторное волшебство улиц Эдинбурга манит к себе туристов и влюбленных, но есть и другая сторона города — узкие переулки, линии, не обозначенные на карте, секреты, спрятанные глубоко в квартальных пространствах. Это не центр города, не его окраина; «Кётэ» спрятан за перекрестком в глубине хитро переплетенных дворов. Красивый и уютный ресторан вечером превращается в бар благодаря неоновой подсветке, специальному меню и громкой музыке. Когда Джу была в нем последний раз, блестки и пайетки на ее платье отражали свет, превращая движения в языки пламени. Сейчас, надежно упакованная в синий деловой костюм, она чувствует себя оказавшейся в другом мире. Реальность, так заботливо взращенная ею за год в одиночестве, трескается пополам, едва стоит увидеть Кэл. Джу опоздала: пробки, поздний час, «Ауди» стоит в гараже, снегопад превращается в дождь, в лужи под ногами; но раскаяния нет — только странное, дикое желание сесть на мокрую брусчатку и зарыдать. Метеориты сгорают в атмосфере, только если они небольшого размера, но четыре года — это больше, чем метеорит, это черная дыра, бездонная пропасть, и за год невозможно скрыться от последствий этой катастрофы. Кэл такая красивая в этом бежевом свитере со скошенным воротником. — Я опоздала, — извиняющимся тоном говорит Джу, быстро снимая пальто. Удивительно, как легко ей это дается — вести себя так, словно человек, которого она любила (любит?), пропал на час, а не на год. — Пробки, хм? — Кэл немного елозит на стуле. Дюйм в сторону от Джу. Невозможно не заметить. — Вроде того. Она так сильно хотела приехать сюда, что не могла заставить себя встать с кровати. Выбирала одежду, которая не позволит провести параллель с прошлым, влезала в узкие полуботинки, вешала на себя украшения. Ей пора соответствовать статусу — глава благотворительного фонда, а не простой финансист со смежным столом. Семь вечера — тонкая грань между работой и отдыхом, деловым перекусом и легким ужином, время, в которое мир может подстроиться под любые события. «Кётэ» тоже подстраивается — подсветка приглушена, желтые лампы сужают пространство, на столах появляются коктейльные карты. Квадратная бутылка «Сантерры» — в самом конце. «Я боюсь того, к чему приведут такие отношения». Зря Джу не боялась того же. Они делают заказ, не смотря друг на друга. Джу берет салат, чашку зеленого чая и бокал белого вина, Кэл ограничивается кофе и рыбой. Тишина, нависающая над ними, кажется градом тяжелых камней. Так глупо — весь год представлять себе их встречу и теперь сидеть, ничего не чувствуя, кроме соли во рту. Джу сдается первой. Вот битва, которую она проигрывает, — женщина, которой она отдала свое сердце, хотя не должна была этого делать. — Итак, — слова слетают с губ, осыпаются пеплом между ними, — как прошел твой год? Как прошло время после того, как ты бросила меня? — В работе. — Кэл удается выдавить из себя улыбку. Она отодвигается еще на один дюйм, будто ей больно касаться стола. — Твой? — Аналогично. Работа, разъезды. Оказывается, город не такой уж и большой, если знаешь его наизусть. — Джу пытается быть дружелюбной ровно настолько, насколько это возможно с человеком, который разбивал ей сердце раз за разом. — Я ездила путешествовать, — зачем-то рассказывает Кэл. Она никогда не носила украшений, но сейчас на шее сверкает тонкая золотая цепочка. Сувенир, наверное. Или подарок. — В горы? — Кэл кивает, и Джу не удерживается: — Одна? — Я хотела отвезти туда мелких, но Арден был занят на новой работе, а другие… ну, ты знаешь. Никто не хочет холодов и снега, когда живет в них. Поэтому — да, одна. — А потом? — Что? Цепочка, цепочка, цепочка, стучит в висках. Памятный сувенир, напоминание о ком-то, важная часть чего-то; Кэл ненавидит украшения, все эти блестки, побрякушки, бриллианты, откуда на ней цепочка? Вино на вкус как плесень. — Где ты была потом? — Это так важно? — Я знаю, что ты вернулась в бои, — едва слышно произносит Джу, размазывая салатные листья по тарелке. Залпом выпитый бокал не пьянит, и она заказывает еще один. — Ты же знаешь, — повторяет Кэл, — это единственное, что я делаю хорошо. О, эти стены, эти дворцы и замки с кишащими воспоминаниями рвами. Джу почти смеется от предсказуемости ситуации, от пылающих бабочек с оторванными крыльями в животе. Кэлидан прекрасно знает, что бои — далеко не единственное, что у нее получается, просто все остальное — все хорошее — связано с Джу. — Мы обе знаем, что это не так. Кэл хорошо объясняет, хорошо готовит, хорошо ладит с людьми. Она может расположить к себе инвестора, поразить его прямолинейностью и без стыда озвучить сумму, которая необходима. Это куда больше и труднее, чем пять тысяч фунтов, но Кэл без проблем выговаривает сложные цифры. Если бы не она, Центра бы не существовало. Вкус еды напоминает бумагу. Джу съедает один лист салата, делает еще глоток вина. Кэл сидит молча, почти не дышит; прошел год, но Джу помнит: так происходит каждый раз, когда переживаний становится слишком много даже для божества. — Зачем я здесь, Кэлидан? — в лоб спрашивает она, когда напряжение становится невыносимым. Джу видит, как Кэл пытается придумать ответ, который устроил бы их обеих. Беда в том, что такого ответа не существует. Она предвидела это, вычислила вероятность молчания, полуприкрытых глаз и бледнеющих щек еще в такси. Кэл звонила ей пять раз, пять — совершенное число; они были вместе четыре года плюс один, который она провела одна. Пять — это перевернутая двойка, двое — это пара, отношения, любовь. Пять — это не их число, потому что они не пара, и Джу не понимает, зачем Кэл решила вернуться в ее жизнь и почему она позволила ей это сделать. Если бы не случайная встреча в «L», они обе жили бы дальше, забыв друг о друге ровно настолько, насколько можно забыть. Повисшими в воздухе одинокими молекулами соли и снега, считающими, что лучший способ пережить расставание — это двигаться дальше. — Я не знаю, — выдыхает Кэл, оторванный, потерянный атом. — Я увидела тебя и… — И решила попытать удачу? — зло перебивает Джу. Боль от обиды слишком сильна, чтобы бесславно разлететься на мелкие кусочки. — О, это низко, — говорит Кэл, и Джу ненавидит себя за каждое сказанное слово, хотя она определенно не хочет испытывать этого чувства. Кэл заслуживает, чтобы ее ненавидели. Но в этой реальности это невозможно. — Низко было нарушать свои обещания, — парирует Джу. Кэл вздрагивает, но совесть умеет исчезать, когда ты финансист и сквозь пальцы каждый день утекают миллионы фунтов. Проходит минута; время расширяется и сворачивается, часы тикают, цифры спешат вперед. Лицо Кэл становится пустым. Она молчит, но это молчание громче крика. — Это первое обещание, которое я нарушила, — шепчет Кэл, взгляд устремлен на стену позади, еда на тарелке не тронута. — Не первое, — качает головой Джу.

/прошлое

Суббота — очень плохой день. Худший из всех, потому что в субботу Джу засыпает одна, долго мучаясь темными мыслями и прижимая подушку к животу так сильно, словно у нее открытая рана. Будто это ее впечатывают кулаками в песок, перемешанный со стеклом и кровью. Кэл редко получает серьезные травмы — разбитые руки, сломанный нос и огромные синяки по всему телу не считаются, к ним валькирия относится как к данности, продолжению себя. Однажды она сломала запястье, трижды не могла шевелить плечом из-за сильного вывиха и как-то неделю не выходила на связь потому, что вместо коленной чашечки у нее была каша из крови и костей. Джульетта была на стадии обзванивания моргов, когда Кэл прислала ей СМС: «Я приеду?» Она не имела права закатывать скандал, но впервые за — тогда еще — шесть месяцев их отношений повысила голос. Я тебя искала, черт возьми. Я не знала, где ты. Я думала, ты умерла. Тебе было сложно написать мне? У тебя бы отвалились руки? Ты не можешь запретить мне переживать. Убирайся к черту и гантели свои забери. Кэл пообещала — заверила всеми способами, скрепила клятву поцелуями и чашкой горячего чая, — и больше не было ни одной субботы, чтобы валькирия забыла ей написать. Джу бесчисленное количество раз становилась свидетельницей пьяных букв, непонятных голосовых сообщений, странных видео с черным экраном и мерцающими зелеными точками, но все они содержали в себе одно и то же: «Я в порядке, крошка». Но сейчас половина пятого утра. Ни одного сообщения. Выключенный телефон. Тишина, похожая на комочки просоленной ваты. Лето в самом разгаре, жара заставляет выкручивать кондиционер на максимум и бояться простыть. Джу обмазывается кремами, но кожа все равно сохнет и трескается; Кэл звонко смеется и напяливает смешные солнцезащитные очки. Солнце село десять часов назад. Автобус отошел в одиннадцать; бой закончился в два часа ночи. Кэл должна была написать ей чуть меньше трех часов назад, но она пропала, и ее телефон выключен, хотя, когда она уезжала, батарея была полной. Джу не находит себе места. Садится, встает, ложится, начинает уборку, бросает на трети, закладывает стирку, сушку, посудомойку, сходит с ума от тишины. Надевает футболку и джинсы, дрожащими руками долго застегивает босоножки. Щиколотки еще хранят тепло губ Кэл: заняться любовью сегодня не вышло, но это не мешало им разговаривать на своем языке в темноте спальни. Раннее утро, город еще не проснулся, Джу шагает осторожно, словно по яичной скорлупе, бормочет слова песни вполголоса. В наушниках громко играет радио — попсовая волна должна была заглушить мысли, но приносит только головную боль. Дважды пройдя улицу от начала до конца, к пяти пятнадцати она звонит Хадойе. Хирург берет трубку после первого гудка — до того, как Джу передумает и сбросит вызов. Она просит приехать к клубу, к месту битвы, к полю брани, захватить аптечку и что-то, что стоит дороже пятитысячной страховки. Хад долго слушает ее путаные оправдания, молча дышит в трубку и гремит инструментами. Джу никогда не набирала его номер, предпочитая СМС или почту. Блэкхолл окружен тьмой — густой, вязкой, толкающейся в нос и уши. Джу глотает ее, переваривает, позволяет кружиться в желудке, при каждом вдохе горло словно забивается свежей землей. У смерти есть свой вкус, запах и звук — она селится на востоке города, вьет гнездо под конным центром. Хадойя шагает рядом — якорь, спущенный посреди океана, удерживающий Титаник на плаву. Джу цепляется за рукав его пиджака, впивается ногтями в тонкую ткань. Волнение выбрасывает эмоции на поверхность, словно мертвых рыб. Когда они спускаются в подвал конного клуба, Джульетта чувствует привкус меди во рту. Вечеринка в самом разгаре. Люди разговаривают, смеются, рвано танцуют — делают все то, что положено делать в шесть утра воскресенья, когда выпивка еще осталась, а силы на веселье уже на исходе. Они пробираются сквозь толпу — пьяных, счастливых, улыбающихся людей, — осматривают каждый угол, заглядывают под лестницу, дергают ручки дверей. Неон обволакивает кожу, обжигает ядовитыми укусами. Никто не зовет на помощь, никто не просит позвать врача, и надежда, что, может, Кэл просто уснула дома или где-нибудь по пути, начинает слабо сиять в груди. В ее жизни очень мало случаев, когда она добровольно позволяет себе ускользнуть от реальности. Джу — приземленный человек, она твердо стоит на раскаленных углях жестоких и очевидных истин и не сходит с них, потому что именно так люди и страдают. Но мир трясется, шкала Рихтера показывает двенадцать, катастрофа наступает незаметно и без предупреждения. У причины, по которой Кэлидан не написала ей, светлые волосы, смуглая кожа и татуировки по всему телу. Причина сидит на коленях Кэл, обвивает ее тело тощими руками и целует валькирию в обнаженные ключицы. Чужой смех оседает тяжестью в груди и громко звенит, заглушая все остальные звуки. Кэлидан редко смеется вот так — громко, остро, навылет, и вся Джу превращается в боль, становится мыльной горечью на языке. Одна ночь превращается в две, две ночи ведут к шести месяцам, грозятся перерасти в год… Не перерастают. Она тяжело дышит, глотает кислород маленькими, жадными порциями. Желудок переворачивается, тьма окрашивает внутренности в стыд и разочарование. Ревность липкой слюдой облепляет горло, проникает в рваные комья земли; светловолосая женщина — красивая, подмечает Джу тем уголком сознания, до которого еще не добралась катастрофа, — медленно поворачивает голову и смотрит на нее. Якорь ударяется о камень, не находит песчаного дна, волны разбивают стальные корабельные бока; Кэл сделала все, чтобы ни одна из них так и не добралась до правды, — теперь, когда рядом с ней другая, это и вовсе стало невозможным. Джу даже не злится на красивую женщину; не ревнует, не может ревновать, не может дышать, слова растворяются в воздухе, повисают между ними гулкими ударами отвратительной музыки. Радужка глаз Кэлидан — сине-черная, как вода на глубине океана, как льдинки на вершине Эвереста, как небо в ту ночь, когда они впервые встретились. — Я… — начинает Кэл, но затыкается резко, словно выключили звук. Губы изгибаются в ненатуральной, кривой усмешке, в глазах паника пополам с обреченностью. — Рада, что ты в порядке, — только и выдавливает из себя Джу. Слова царапают горло, черный песок высушенного моря. Кэл открывает рот, но Джу не слышит, что она говорит. Это не имеет значения. Больше ничего не имеет значения, даже испуганная блондинка, упорхнувшая с чужих колен. Джу не винит ее — вряд ли Кэл сказала, что у нее кто-то есть, потому что — на самом деле — у нее не было никого. — Пойдем. — Брайер обнимает ее за плечи, и у нее хватает гордости просто развернуться и уйти. На воздухе Хадойя подхватывает Джульетту прежде, чем она падает на колени, и Джу становится не чем иным, как горсткой истоптанного грязного снега у подножья горы. Если они ничего друг другу не обещали, если они ничего друг другу не должны, если они — просто секс, развлечение на пару ночей, нелепым образом превратившихся в семь месяцев, то почему так больно? Джу не плачет, но смотрит на горизонт, не позволяя себе моргнуть: там, где небо уже успело окраситься красным цветом разбитого сердца, прорываются первые солнечные лучи — настолько яркие и светлые, что замораживают соленую воду на ее лице. — Мне очень жаль, — шепчет Хадойя, придерживает ее руками, бережно усаживает в подъехавшее такси. Тогда они тоже ехали обратно на желтом кэбе. — Ты с этим справишься. Джу прислушивается к пульсации осколков в груди и надеется, что нет.

/настоящее

— Одна ошибка, — шумно вздыхает Кэл, стыд и вина разливаются по ее телу, как масло по тарелке Джу. — Ты знаешь, что я сожалею. Джу смотрит на ободок кольца на пальце, на синюю ткань делового костюма, на квадратную бутылку текилы в конце специального меню. — Знаю, — наконец говорит она. — Ты ясно дала это понять.

/прошлое

Женщина, которая сидит перед ней в «Кью», — красивая и, что самое главное, обыкновенная. Она не ищет связей на одну ночь, не имеет большой семьи и не принимает участия в кровавых шоу; ее имя — сложное и красивое: Фарласа, бархатом стелется на языке Джу. Темные волосы до плеч (не белые), зеленые глаза (не льдисто-голубые), алое платье в цвет помады (не черная джинсовка). Фарласа мило улыбается, пьет игристое вино (не пиво) и разбирается в фондовом рынке. К моменту первой смены блюд они уничтожают половину бутылки, и Джу позволяет взять себя за руку (не переспать в первые часы близкого знакомства). Разговор перерастает в легкий, ненавязчивый флирт, Фарласа выходит курить, Джу увязывается следом — посмотреть на звезды, подышать осенней эдинбургской ночью. Ничего большего не происходит — ни поцелуя, ни одного на двоих такси, ни секса, и сердце не поет при мысли о том, чтобы увидеться завтра снова, но Джу старается изо всех сил: макияж идеален, укладка безупречна, земля вращается, мир существует, в выходные они идут на выставку. Фарласа говорит: «Спасибо за вечер» — и легко целует ее в щеку. «До субботы», — отвечает Джу, потому что теперь суббота — самый обычный день, в который она может любоваться статуями и картинами, целоваться с красивой женщиной, которую не избили до полусмерти на бойцовском ринге и которая берет трубку после первого гудка. Проходит месяц — или два, или нет, Джу сбивается со счета после какого-то некрасивого числа. Они ходят в кино, в театр, на концерты; Фарласа красиво курит и не прочь поцеловаться на третьем свидании; Джульетта занята работой настолько, что нет сил разбираться в собственной жизни. Банк одобряет третий кредит, второй они закрывают досрочно, выплату первого клиника планирует на конец декабря — чтобы под Рождество, праздничные песни и бутылки шампанского. Год почти завершен, остались последние штрихи — стопка документов на подпись, три договора о сотрудничестве, повышение страховых взносов. Это легко, она точно справится за оставшиеся три с половиной недели, а потом сможет взять отпуск — и отдыхать первую половину января где-нибудь на окраине города. Клиника Харренфорд стоит на ушах: праздничный корпоратив для всех филиалов, четырнадцать видов блюд, двадцать ящиков с алкоголем. Под торжество арендовали зал в Григорианском доме — вычурно, не слишком дорого и рядом с центром города. Организовывает все мать, но Джу мотается каждый день туда-обратно, чтобы проконтролировать ход работы и свериться со счетной книгой: фейерверки забирают добрую треть бюджета, но отец наотрез отказывается убирать их из программы. Джу не хочет туда идти, но все равно покупает платье задолго до мероприятия — бархат благородного изумрудного оттенка, кружево на плечах, глубокий вырез на спине. Чехол с платьем легче бумаги, но она несет его, словно камень, словно крест на Голгофу. Если бы не ее жалкие и бессмысленные оправдания, Фарласа до сих пор была бы с ней, они протанцевали бы весь вечер, а потом разделили одну постель на двоих. Но к осени Джу устает делать вид, что все хорошо, и заканчивает отношения, которые так и не зашли дальше поцелуев. Ее сердце — открытая, ноющая рана, закат из крови и соли, ведрами подбрасываемой воспоминаниями: смех на кухне, шепот шуток, две чашки в раковине. Когда становится слишком больно, она запирается в туалете, чтобы никто не услышал ее плач, а слезы не испортили идеальный макияж, и, открыв кран, наблюдает, как вода стекает между пальцев, словно кровь от разбитого сердца движется между ребрами. Она говорит себе: все правильно, ей всегда нужен был кто-то другой, кто-то более достойный. Тот, ради кого не нужно будет гоняться за несбыточными мечтами босиком по острому гравию. Тот, кто не дерется за деньги. Но Кэлидан больше не дерется. По крайней мере, по субботам, когда отвратительная Сьюзан включает вечерние матчи, ведущий не произносит ее имени. Джульетте кажется, что один звук этого имени может ее убить. Чаще всего кто-то деликатно стучит в дверь, спрашивает, в порядке ли она; Джу всегда отвечает «да» тяжелым, наполненным солью языком. Если сейчас расплакаться сильнее, то можно попрощаться с тушью, поэтому она извиняется перед Сьюзан, Ли и остальными и уходит домой, где еще хуже, чем на работе. Оставаться одной невыносимо. Она заползает в постель, прячется под холодным одеялом в рабочем костюме и полном макияже, который размазывается по наволочкам и простыням от Сферры, и за эти повреждения теперь уже точно не возьмется ни одна химчистка. Телефон звонит, разрываясь. Вибрация гудит в кожаной сумке, отдается в костях. Хадойя, Фарласа или отец — кто угодно, кроме Кэл, потому что ее номер заблокирован в телефоне, потому что ее голос тоже может убить. В первую неделю телефон молчал, но с восьмого дня мертвый кусок пластика вдруг оживает. Сообщения, звонки, видеочаты — Кэлидан оказывается повсюду, и Джу больше не может видеть ее улыбающееся фото на экране. Она медленно поднимает руку к экрану телефона и дважды нажимает на кнопку блокировки, отклоняя звонок. Кэл звонит еще раз, но не слышит ничего, кроме бесконечных коротких гудков. Мост поднят, ключ забыт в кармане; Джу выбирает контакт, в последний раз смотрит на фотографию и одним движением добавляет Кэл в черный список. Человеческий разум — лабиринт из цифр и нейронов. Нужно держаться левой стороны и искать свет в конце дороги, но никто не учил Джу, что делать, если все пути оказываются одинаково бесполезными. Вот только Джу не учла, что Кэл может быть настойчивой, когда ей это нужно. Годы тренировок взрастили в ней умение идти к своей цели. Она дозвонится, если захочет, и однажды у нее это получается — Джу отвечает на звонок с незнакомого номера, слышит «приветнебросайтрубку» и сбрасывает, не позволяя закончить предложение. Это выбило еще один диск из ее позвоночника, но она продержалась два с половиной часа, прежде чем прийти домой и наконец заплакать. Плакать тоже трудно, потому что никто никому ничего не должен; и хуже всего то, что они просто зашли слишком далеко — без обещаний, без обязательств, без будущего. Джу ругает себя, что поверила надежде — пятиминутной слабости, ночи с субботы на воскресенье, о, как сильно она ненавидит эти дни недели, как быстро они уничтожили то, что она так берегла двадцать семь лет. Но они жили вместе. Они занимались сексом уже год, они возвращались куда-то, а не сбегали от кого-то. Это были почти отношения. Отношения? Джу не создана для отношений, Кэл не создана для отношений. Это дурацкое слово. Они не могут быть друг с другом — никогда не могли, и было глупо надеяться на чудо. Но она надеялась. К половине третьего ночи воскресенья Джу выбирается в душ. В ее квартире бесконечные запасы горячей воды, но цифры на счетчиках бегут, увеличиваясь, окрашивают электронное табло в красный. Счета придут огромные, но она справится и с этим: деньги есть, их не на что тратить, некуда девать, ей ничего не нужно. Пар затуманивает зеркала и прозрачные перегородки, влага стекает по стенам; Джу не понимает, от чего щиплет щеки — от соли слез или жара воды; во рту вкус сырой земли, тело кажется грязным, и ни одна жесткая мочалка не может смыть три месяца тишины. Она избегает своего отражения в зеркале. Баночки, тюбики и флаконы дорогой косметики выстроены в ряд, ожидая, когда она нанесет на себя масло, крем, гаммаж и дьявол знает что еще, но Джу слишком хорошо помнит, как девяносто-сто-сто-десять дней назад Кэл обмазалась всем этим с головы до ног и запах въелся в кухонные тумбы, простыни и плед. Ни одна заказанная ею профессиональная уборка не справилась с этим запахом. Кэл была права с самого начала: эта квартира слишком большая для нее одной; и Джу ограничивает свое пребывание в ней кроватью, чайной системой и ванной комнатой. Она не убирала так долго, что в слое пыли на полу можно разглядеть дорожку следов, ведущих ровно в три комнаты. Джу лежит на кровати, свернувшись калачиком, и гадает, сколько неба на пляже Ла-Пас умещается в зрачках Кэл, сколько строчек неотправленных сообщений может сорваться с ее губ, сколько было звонков в пустоту за эти три месяца, двенадцать недель, девяносто дней, сколько песен она прослушала, в скольких словах находила напоминание о прошлом. Числа получаются огромные, но они успокаивают, почти убаюкивают. Сон — иллюзия, она не может спать одна, невозможно привыкнуть к вечно холодной второй половине кровати. В висках пульсирует кровь, в полудреме Джульетте кажется, что кто-то стучит в ее дверь… Не кажется. Она взлетает с кровати так быстро, что поднимает в воздух частички пыли. Это посторонний, чужой, нехороший звук. Семь-девять-тринадцать ударов, знакомый голос вонзает иглы, с легкостью отделяет кожу от мышц. — Я знаю, что ты там! Представлять их встречу было больно, и Джу даже не пыталась, зная свои пределы, но Кэл точно не должна была появиться здесь таким образом; она должна быть в каком-нибудь другом месте — с кем-нибудь другим, но дверь сотрясается под ударами ее кулаков, а металлическая ручка ходит ходуном. Джу думает, что именно с таким звуком гвозди забиваются в гроб, когда тебя хоронят заживо. — Открой гребаную дверь! Джу делает шаг назад — будто лишние дюймы могут спасти ее, выстроить еще одну стену между ней и разъяренным божеством. Раздается глухой стук — Кэл врезалась в дверь плечом? Кэл решила снести вообще все на своем пути? Кэл отчаялась? Отступила? — а потом вдруг наступает тишина. Осторожно, на цыпочках Джу подходит к двери и приоткрывает ее. Она ожидает увидеть Кэл, прислонившуюся к стене или к высокому почтовому ящику, но в коридоре пусто. Темнота кажется бесконечной, лампы в такое позднее время едва горят, и Джу почти готова поверить, что у нее галлюцинации. Но прежде чем заварить себе чай и сосчитать количество успокоительных, которые надо принять, чтобы уснуть, финансист клиники Харренфорд слышит, как в глубине квартиры дребезжит окно. Ее рука тянется к блоку сигнализации, в голове мелькают сотни вариантов развития событий: вот ее убивает грабитель, похищает маньяк, психопаты разделывают тело на органы и продают на черном рынке… Она тихо пищит, когда валькирия мягко спрыгивает на пол, принося с собой кусочки земли, листья и мелкие камешки. Ее руки по локоть в грязи, на лице серые пятна, и Джу не знает, справится ли с этим ее душевая система после того, как счетчик горячей воды превысил недельную норму. Сердце колотится, руки мелко дрожат, и трудно понять, от страха это, стресса или неверия, поэтому Джульетта просто стоит и смотрит, как Кэл идет к ней через всю комнату, предрекая очередную настоящую катастрофу. Третий этаж. Они на чертовом третьем этаже с потолками высотой почти десять футов и крошечными декоративными балконами. От одной мысли о таком расстоянии у Джу слабеют колени. — Я не лазила по окнам с тринадцати лет, — запыхавшись, произносит Кэл, ее джинсовка покрыта радужными масляными пятнами. — Это ни хера не романтично, знаешь ли. Валькирия сжимает и разжимает кулаки, хрустит суставами, словно разминаясь перед боем. Воинственная грация: застыла в одной точке, пальцы до белизны впились в ладони, спина — дугой, лопатки — изогнутыми запятыми. Ветер из открытого окна лохматит белые волосы — всегда распущенные, теперь они собраны в тугой пучок на затылке, но несколько непослушных прядей выбились и падают на лицо. Джу никогда не видела ее нервной; обычно Кэлидан — воплощение бесстрастных айсбергов, сбивающих все на своем пути. — Что ты… — начинает Джу. — Если мне придется связать тебя, то я так и сделаю, — прерывает ее Кэл. — Ты выслушаешь меня и не убежишь, не будешь спорить или отрицать то, что я скажу. И ты не вызовешь копов, своих друзей, новую подружку или кого-нибудь еще. По крайней мере пока я здесь. Новую подружку? Кэл знает о Фарласе? Щеки Джу алеют. — Я рада, что мы договорились, — почти ласково произносит Кэл. — Сядь. Джу не понимает, почему подчиняется, почему не вызывает подмогу, не вводит на сигнализации код экстренного вызова охраны; тело существует отдельно от разума, и она почти благодарна за то, как легко оно падает на кровать. Кэл ходит взад-вперед, и Джу решает, что, возможно, она сильно переплачивает компании по уборке дома. — Ты идиотка, — с ходу выдает Кэл, и Джу возмущенно сопит от такой резкости. — Думала, что если заблокируешь меня в своем новомодном телефоне, то все, что ли? Так у тебя принято? Нажала на кнопку и — что? Забыла? Выкинула из жизни? А как же все твои «я готова» и прочее? Контуры размываются, превращаются в вихрь непонимания — Джу глотает воздух ртом от такого сюрреалистического сценария: она чувствует себя на сцене, где актеры, не предупредив, вдруг сменили роли. Джу даже задумывается о том, что у Кэл нет каких-то клеток мозга из-за того, что та постоянно дерется. Возможно, это было бы лучшее оправдание таких обвинений. — Но ты дала понять… — снова пробует она, но окончание предложения переходит в предательский писк, потому что валькирия поворачивается к ней. — Что я дала понять? — Голос у Кэл мягкий и хриплый, словно она только что проснулась. — Я тебе звонила. Тысячи раз. Потом решила прийти, а ты уже с какой-то девкой. — Это ты мне говоришь?! — Ничего не было, — рявкает Кэл. На шее проступают вены. — Я не нашла себе другую бабу за пару дней, знаешь ли. И у меня хватило бы совести сказать об этом, в отличие от тебя! — То есть это я виновата в том, что ты обжималась с какой-то девицей после боя? На лице Кэл — смесь изумления, разочарования и недоумения, как после пропущенного по собственной глупости удара. Она натянута, выпрямлена и похожа на мраморную глыбу, но за холодом каменного блеска глаз скрывается раскаяние. — Нет. — Она качает головой. — Это моя вина. Целиком и полностью, я не отрицаю, но я хотя бы попыталась это исправить, черт возьми, а не… — Кэл снова отворачивается от нее, словно разговаривать со стеной проще, чем с Джу. — Послушай. Послушай меня. Я знаю, как такие, как ты, устроены. Широкие жесты, родственные души, романтика, цветы в постель. Для людей, у которых есть деньги, это не проблема, ха? Джу хмурится, не понимая, к чему клонит Кэл. Деньги давно перестали быть их камнем преткновения, хотя на свою зарплату Джу может купить весь подпольный бойцовский клуб. — Девять тысяч фунтов, — шепчет Кэл. — Ты заплатила за меня девять тысяч фунтов. Сначала ничего не происходит, потому что Джу даже представить себе не может, откуда взялась такая цифра. Она помнит все счета, все расходы; так много ни одна из них никогда не тратила. А потом все складывается. Девять тысяч фунтов — прежняя стоимость страховки в клинике Харренфорд, но год назад она уменьшила ее почти вдвое благодаря программе лояльности для постоянных клиентов. День, когда они впервые встретились, получил пометку «травмирующее воспоминание» и выпал из памяти вместе с бриллиантами, Бри и окошками завершенных диалогов. Она никогда не говорила об этом с Кэл, потому что считала это неважным. Что такое пять тысяч, если человек сидит перед тобой, ест приготовленную тобой еду и рассказывает о каких-то людях, чьи имена ты так и не запоминаешь? Поиски подходящего момента прекратились еще в конце зимы, и разговор отложился в самый долгий ящик. Но всегда верные расчеты опытного финансиста на этот раз дали сбой. Комната плывет; Джу рассыпается на части и обхватывает себя руками в попытках удержать хоть какое-то равновесие. Грудь сжимается от чувства вины, поднимает пузырьки стыда к горлу. — Как ты?.. Она уже знает ответ, но все равно спрашивает; голос ломается на второй гласной, фраза остается незаконченной, но Кэл все понимает — и смеется: неприятно, холодно и наигранно, синие глаза наполнены чернотой, руки сжаты в кулаки. — Они позвонили мне узнать, собираюсь ли я продлевать карту. Я спросила, сколько это стоит, и они ответили, что девять тысяч ежегодно, а дальше я не слушала. Серьезно, Джу? Ты подарила мне медицинскую страховку стоимостью как… как… — Она разводит руками, не находя слов для сравнения. — Где ты вообще взяла такую сумму? Джу чувствует себя ослепленной вспышкой фотоаппарата в темной комнате. Слова проникают в голову неприятной вязкой смолой, и она почти хочет вернуться назад в одиночество и неведение. — Продала побрякушки, — цедит Джульетта. — Я не дарила тебе деньги, Кэлидан. Я не пыталась тебя купить, если ты об этом. Мне надо было тебя спасти, а врачи отказывались оперировать без гребаных бумажек! — Херовые, значит, у вас врачи! — Кэл бьет кулаком по столу, и Джу почти радуется, что это случилось, что ее ярость все-таки нашла выход и под чужими руками не ее голова. — Ты хоть знаешь, каково это — чувствовать себя обязанной? Слова — сейсмические толчки: скрипят кости, трещат ребра, земля поднимается и опускается, содрогаясь под мощными ударами. Все, что слышит Джу, — это как гигантский металлический оркестр грохочет у нее в ушах. Ложь — груда камней, ледяные валуны, обрушивающиеся на хрупкое стекло, уничтожающие все на своем пути. Голос разбивается на тысячу острых крошек: — И давно ты знаешь? Это момент, когда время замедляется, и каждая секунда приближает их к еще одному землетрясению. Кэл может сказать: «Пару недель», и Джу простит ее, потому что все, что было после, уже не покажется таким страшным, это можно будет пережить, это не так больно, как если бы она сказала… — С весны. Огонь разгорается внутри разлома, пожирает мысли и чувства. Он жжет, словно раскаленные угли, заполоняет все вокруг, прошивает ударами молнии. Ледяные иголки осознания входят почти безболезненно, но ритм сердца замедляется, не оставляя ничего, кроме слепой злости и отчаяния. — Ты знала — и скрывала это от меня. — Джу широко распахивает глаза. — Ты знала, что я заплатила, и ты все равно… Боже, ты что, ты все это время была со мной только потому, что… Нет, нет, нет, я не хочу это слышать. — Она закрывает лицо ладонями. — Я не готова. Пожалуйста, не говори этого. Просто уйди. Все встает на свои места: суббота друг без друга, девица на коленях, отсутствие сообщений — напоминание Кэл о том, какая она есть на самом деле. Частица прошлой жизни, ничем не обязанная и не обремененная. «Я знаю, к чему приводят такие отношения». Джу стискивает зубы от боли в груди. Там, где была надежда, теперь только тлеет сухая трава — пламя поглощает все на своем пути, оставляет после себя только разрушения и хаос. Кэл легко читает по ее лицу — быстрее, чем Джу начинает вставать с кровати, она присаживается перед ней на корточки, опускаясь на один уровень, кладет ладони на колени. Этот жест настолько бессмыслен, что Джу не обращает на него никакого внимания. Все так очевидно. Все вдруг стало так очевидно. Последствия катастрофы намного страшнее ее самой. Безмерная боль, пустота под кожей, соль на кончике языка — это хуже, чем наблюдать, как на хрупкий, выстроенный за год мир падает гигантский метеорит цвета страховочной карты. Кэл говорит, но Джу ничего не слышит, кроме ударов метеоритных дождей, космических атомных бомб, взрывов в своем позвоночнике. — Я думала, что так будет правильно. Нормально. Для нас обеих. Если я буду стараться… если я смогу, то я отблагодарю тебя за… Джу отталкивает ее от себя со всей силы — откуда она только взялась в ее полых костях? — и падение на пол заставляет Кэл умолкнуть на полуслове. — Заткнись, — шипит она, слезы застилают глаза, кислотный дождь обрушивается на руины города. — Хватит. Не хочу тебя больше видеть. Кэл моргает, пытаясь понять, когда все перевернулось с ног на голову, когда она потеряла контроль над ситуацией, когда мысль лезть в окно третьего этажа действительно начала приобретать катастрофические последствия. — Дай мне сказать! — Она поднимается на ноги одним движением. В любой другой момент Джу восхищенно наблюдала бы, как красиво напрягаются мышцы, когда валькирия с легкостью подталкивает себя вверх, но это время давно прошло. Теперь оно, как и все остальное, покрыто пеплом. — Ты сказала достаточно, чтобы разрушить все, что от нас осталось, — холодно отвечает Джу. — Я даже не знаю, что хуже: то, что ты трахалась со мной из чувства долга, или то, что ты сделала выбор за нас обеих. Впрочем, уже неважно. На лице Кэл вспыхивают разные эмоции: шок, замешательство, разочарование и что-то еще, что-то мягкое, что Джу видела лишь однажды, но никогда не называла. «Я не хочу тебя потерять». «Я выбираю это сама». «Оно того стоит». Уязвимость — трещина в броне, сквозь которую видно обнаженное сердце. Джу может вонзить туда нож и провернуть лезвие столько раз, сколько дней они были вместе, но она не хочет этого делать. Готовность, с которой Кэл дает возможность ранить ее, заставляет закрыть рот. Нож занесен над плотью, для разреза нужно последнее слово. Кэл поворачивается к ней спиной, делает шаг к двери. Ее плечи подрагивают, а корпус наклонен вперед, словно она пытается укрыться от внешнего мира. Самая сложная борьба — это борьба с собственным телом. — Кэл! Джульетта вскакивает с кровати, перепачканные косметикой и пылью простыни от Сферры тянутся за ней, падают на пол, оставаясь лежать темно-зеленой грудой. Кэлидан наконец замечает платье — в прозрачном чехле оно висит на двери, ткань сверкает всеми оттенками изумруда, и — Джу не видит, но чувствует, как ее губы кривятся в тонкой болезненной усмешке. Выбор, выбор, выбор — принимать плохое за хорошее, бензиновые капли за радугу, позволить уйти или остаться; можно уметь выбирать между меньшим и большим из зол, между доходом и выгодой, но иногда выбор — это просто еще одно условие для существования самого сильного чувства на земле. Если бы сердце Джульетты могло говорить, оно бы кричало от боли; но оно немеет при взгляде на чужие, бессильно опущенные вдоль тела руки. Стена между ними вдруг оказывается непробиваемой, состоящей из худших кошмаров: вот Кэл уходит, вот Джу кричит ей вслед злые слова, вот они не справились. Но они должны. Потому что борьба за что-то — это тоже выбор. Джу протягивает руку, преодолевает тонны кирпичей, обвинений, удушающих тайн и хватает Кэл за запястье. — Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя должной. Я просто увидела, что тебе больно, что ты могла умереть, и не знала, что делать. Я думала, что ты поймешь меня, что просто… я не знаю… скажешь спасибо, и все, мы об этом забудем, но почему-то это поселилось в твоей голове, и только моя вина, что я никогда не поднимала эту тему, и, и… — Она икает, слезы все равно льются, падают на ее нелепую пижаму с цветочками, впитываются в ковры с высоким ворсом. — Пожалуйста… Я хочу выбирать, — говорит Джу в перерыве между вдохом и выдохом, в мгновении перед неизбежной катастрофой. — Но я не твой выбор, я понимаю это, теперь я знаю, но, черт, Кэл, я так старалась… пыталась быть… стать… Разрушения, причиненные метеоритами, не оценить по шкале Рихтера и не измерить сейсмографом. Джу не видит ничего за пеленой слез, хотя лампы горят под потолком светло-желтыми огнями и в комнате светло, но ее сжимают в кольцо сильных рук, и на спине ясно ощущаются ласковые поглаживания широких мозолистых ладоней, и она наконец позволяет себе заплакать по-настоящему. Три месяца одиночества и пустоты превращаются в соленые капли на чужой груди, во всхлипывания, болезненные вздохи и неразборчивые слова. Кэл пахнет прохладой ночной улицы и свободой скошенных крыш, Джу прижимается сильнее, ближе, как будто это может что-то исправить, собрать все части воедино так, чтобы они всегда были целым. Любовь бьет по их сердцам тяжелым молотом, гул наполняет тела, напоминает о том, что есть в мире вещи, неподвластные времени, но способные разрушиться из-за одной недомолвки. — Прости меня, — просто говорит Кэл, и Джу знает, что она тоже плачет. Застывшие под снегом эмоции проникают на поверхность, ледяные покровы плавятся и стекают вниз, Джу боится поднять голову — не удержит трепыхающееся сердце в груди, не выдержит этого зрелища. Монстры, спящие под кроватью, могут оказаться куда ласковее хороших снов. — Не смей больше уходить, — говорит она, слова превращаются в хныканье, в отчаянный, высокий скулеж. — Если ты уйдешь еще раз, если ты… — Я не уйду, — перебивает ее Кэл, расстояние между ними — меньше одного вдоха. — Обещаю. Никогда. Это звучит почти отчаянно, но вода уже насытила истлевшую землю, потушила зарево огня, оставила на месте пламени черные круги сажи. Делай добро и бросай его в воду, вспоминает Джу. На любой глубине могут жить чудовища, которых не хочется пробуждать. Но ее монстр живет на вершинах гор, там, где небо встречается с космосом, где рождаются и умирают звезды, а астероиды могут в любой момент обрушиться на головы неверных. Ее монстр состоит из снежного света, он величествен и непокорим, касается пальцами облаков и превращает их в пепел. Кэлидан обхватывает ладонями лицо Джу, ее синие глаза теперь цвета ультрамарина. Вечность начинается и кончается, время сворачивается в ленты, превращает спальню в снимки без рамок: две чашки в раковине, одна стирка на двоих, монстера на подоконнике. Слова — перья, выщипанные до самых костей. — Я знаю, что у тебя нет повода мне верить. Но я сбежала, думая, что так будет лучше. Я была зла и растеряна, понимаешь? Я искала повода поговорить, но каждый раз, когда возвращалась сюда, это становилось неважным. Здесь было лучше, чем где-либо еще, и ты… — Кэл медленно выдыхает. — И мне стало страшно — что, если другая жизнь теперь тоже не важна? Если я не смогу вернуться, не смогу быть той, кем была? И эти деньги… — Она трет руками глаза, но только сильнее растирает грязь по лицу. — Никто в жизни никогда не тратил на меня такую сумму, и я просто не знала, что могу сделать в ответ. Ты спасла мне жизнь, а я… — Голос, поддерживаемый дыханием, все-таки срывается. — Ну что я могу тебе дать? Посмотри на меня. Джу смотрит — жадно, захлебываясь, мучительно долго, до рези в покрасневших глазах. Слабости есть даже у самых страшных чудовищ, даже у монстров, спрятанных в карманах застиранных джинсовок. Кэлидан выиграла семьдесят два боя, но один, самый важный, боится даже начинать. — В своем идеальном умозаключении ты не учла одной детали: я сделала это, когда еще не знала тебя. На твоем месте мог быть любой, но там оказалась ты, — шепчет Джу, вся состоящая из копоти и пепла. — И все, что случилось дальше, — это просто совпадение; ты звала, я приходила, и вот мы здесь. Я не покупала тебя, потому что не знала, кто ты, я не просила благодарности, я просто сделала то, что могла, то, что сделал был любой, — повторяет она. — И ты снова не услышала меня. — Джу кладет руку на щеку Кэл, снег тает от тепла солнечных лучей. — Мне не нужны деньги и подарки. И все вот это. Мне нужна ты. Я хочу узнать тебя. Это мой выбор, и он неизменный. Неизбежность очевидного — это то, к чему так давно шла Джу. Глупо отрицать свои чувства, прятать их внутри, если можно рискнуть и получить взамен что-то большее, чем секс на одну ночь. Она создана для Кэл, Кэл создана для нее; все просто, она не хочет больше усложнять и возиться с цифрами. Тринадцать месяцев — это больше года, и она не хочет, чтобы они заканчивались. Исход всегда приходит — любая катастрофа рано или поздно заканчивается, жизнь восстанавливается, черная дыра летит уничтожать миры дальше. — А если тебе не понравится то, что ты узнаешь? — шепчет она, переплетая пальцы на мгновение, а потом снова размыкая, и это почти физически больно. — Я видела, как тебя буквально втаптывают ногами в песок. — Джу усмехается. — Уверена, теперь я смогу выдержать что угодно. Лицо Кэл искажается, словно в разбитом зеркале, и на миг Джу кажется, что она вот-вот развернется и уйдет. — Это одна из причин, почему все так, — едва слышно говорит Кэл. — Я не могу бросить это, ты же знаешь. Беда в том, что Джу понятия не имеет, почему Кэлидан не может остановиться, не может перестать позволять другим окрашивать песок ее кровью, превратить субботы в обычный выходной день; беда в том, что Джу просто не верит в то, что Кэлидан Кольер — валькирия, монстр с верхушки горы, снежное божество — не умеет ничего, кроме как причинять боль. — Кто внушил тебе, что деньги — это так важно? — набравшись смелости, спрашивает Джу. Кэл лишь пожимает плечами. — Не знаю. Мир? Люди говорят, что счастье не купишь за деньги, но при этом все они имеют крышу над головой, семью и работу. Джу качает головой. — Я работаю с финансами всю свою жизнь и могу с уверенностью сказать, что это не так. Счастье — это очень сильная эмоция. Да, деньги могут в чем-то помочь приблизиться к этому ощущению, но этого всегда будет недостаточно для чувства такой силы, потому что будет нужно еще много чего… нематериального. Можно купить пустую квартиру, в которой не будет ничего, кроме кровати и кухни, можно набить шкаф дорогой одеждой, можно оставлять в ресторанах тысячи фунтов, но что толку, если тебе не с кем этим поделиться? Люди думают, что могут выжить в одиночестве, и у многих это получается, но рано или поздно настает момент, когда они начинают тянуться к кому-то. — У меня никогда не будет того, что есть у тебя, — перебивает ее Кэл. — Но у тебя всегда буду я, — шепчет Джу, положив руку на широкий разлет чужих лопаток. — Разве ты не думаешь, что сможешь сделать меня счастливой? — Нет, — честно отвечает Кэл. — Но я попытаюсь.