Une nuit de Fontaine

Воздух пропитался запахом гари и палёной плоти. Буквально каждую секунду этот смрад вместе с осознанием некого ужаса проникал во все щели сознания. Голову неприятно сжало, во рту чувствовался сладковатый привкус отчаяния, а ноздри забил запах утренней росы, что могла спуститься только на выжженный до тла лес, который за считанные секунды превратился в безжизненный пустырь. Невиллет медленно поднялся над недвижимым телом, которое распласталась на потрескавшихся досках сцены оперного театра "Эпиклез", и, отряхнув с себя деревянные щепки, обратился к одиннадцатому предвестнику Фатуи: – Прошу прощения, – произнёс он спокойно, внимательно следя за каждым движением Тартальи, который в свою очередь мог лишь молча внимать словам, что затекали в его голову, будто вода глубокого озера в которое можно упасть только по глупости и утонуть за мучительно долгие минуты. Невиллет продолжал всё тем же голосом, тем же тембром, воплощая в своей речи выученную монотонность и спокойную непреклонность, – если вас осудили несправедливо, то мы в обязательном порядке выясним правду. Чайлду захотелось рассмеяться от отчаяния, но он не мог даже пальцем пошевелить. Его сковала сильная боль, что не давала даже мысли покинуть пределы его тела, которое временно превратилось в самую ужасную темницу, даже хуже той тюрьмы, в которую его сейчас по ложному обвинению собирались отправить. Каждая секунда отдавалась в голове гулким звоном огромных механических часов, каждый выдох, не покидая лёгких возвращался назад, оставляя во рту лишь привкус шоколада. Кожа покрылась мурашками, мышцы свело в судороге. Он был заперт в самом себе в буквальном смысле. Немой крик боли застыл на его лице, лишь отражая в глазах тот ужас, который он сейчас переживал. На отголосках сознания слышался всё тот же монотонный голос верховного судьи: – Но установления суда обжалованию не подлежат, – он развернулся и медленно зашагал покидая сцену. Несколько жандармов быстро прокатились мимо него, скрипя своими шестерёнками и подъехали к нереагировавшему ни на что предвестнику. Он смотрел на них пустыми глазами, от его одежды всё ещё несло палёной плотью и волосами. Разодранные руки валялись будто отделённые от хозяина, даже как-то неестественно выгнувшись. По шерстяным волокнам одежды разбегались маленькие фиолетовые разряды эллектричества. Путешественник медленно подходил к сцене, пока жандармы брали под руки обмякшее тело Тартальи, который словно тряпичная кукла, повис на грудах металла. Чайлд чувствовал будто в его тело воткнули тысячи иголок, медленно вдавливая каждую из них всё глубже и глубже. Во всех боках закололо резкой болью, дышать стало тяжело. Собственная плоть ощущалась как тяжёлый монашеский балахон, глаза вот-вот выпадут из черепушки. Кровь, капающая маленькими алыми каплями на деревянные доски, была как неаккуратно выпитое молоко, везде стекала, даже через нос. Трахею сдавило, миндалины опухли, дышать стало невозможно, но чем больше попыток снова вдохнуть... просто выжить, предпринимало его жалкое тело, тем больше он ощущал его. Сломанные рёбра, вывернутые руки, сжавшиеся лёгкие, которые не давали осуществляться процессу дыхания, всё это пока тупой болью проносились где-то в голове, но только пока. Итэр уже опёрся о высокий порог сцены, прикидывая как лучше запрыгнуть, но тут подоспела Паймон, которая несмотря на свой громкий и эмоциональный голос тихо прошептала: – Не сейчас, мы пока ничего не можем сделать, а вдруг нас тоже схватят?? Путешественник, не контролируя свои действия, резко развернулся к своей спутнице, грубо высвобождая плечо из хватки маленьких ручек и устремил на неё настолько гневный взгляд, что малышка, испугавшись отлетела на приличное расстояние, вскоре вовсе улетев прочь. Перчатка Итэра намокла, между пальцев начали скапливаться капельки воды, которые медленно превращались в сгусток гидро энергии. А что он мог сделать? Внезапное осознание ситуации остановило его от своего опрометчивого поступка, который возможно пагубно сказался бы на цели его путешествия. Чайлд Тарталья был его врагом, и даже не косвенно. Одиннадцатый предвестник Фатуи, который только и делал, что из-за своего обожания к бесконечным схваткам, вечно нарывался на неприятности. Он мешал планам Итэра, мешал своим существованием, мешал тем, что был Фатуи, тем, что был из Снежной. Сразу вспомнился Лини, который столько раз извинялся перед ним за то, кем он является. Который извинялся не только перед ним, но и перед всей толпой в суде, почти перед всем Фонтейном. Вместо первоклассного иллюзиониста, он превратился в мямлющую рыбу, которую только что выбросили на берег, в маленького ребёнка, на которого взвалили всю вину его семьи. " – Сила нужна не для того чтобы быть крутым Тевкр, – обычно беззаботные глаза Чайлда расплылись в милосердной чистоте, которая выдавала все его переживания о близких и семье. Он перевёл этот взгляд на путешественника, – она нужна для защиты. Подумай, что ты бы хотел защищать больше всего? Мальчик надолго задумался, и Итэр тоже. Первое, что приходило в голову – это сестра, которую он потерял. Он бы хотел её защитить от всех опасностей этого мира. Его самый близкий человек за все годы его жизни... . Возможно ли, что он слишком пёкся о ней, что он слишком переживает? Неприятные воспоминания кольнули в самое сердце. Звёздный портал, а в нём скрывается Люмин, его Люмин. Он протягивает руку и ничего, абсолютное ничего. Пустота, беззвёдная тёмная пустошь, которая заполнила каждый уголочек его сознания. Долгие кошмары по ночам и сбитые простыни. Бессвязный успокаивающий тихий шёпот, сильные руки, которые в такие моменты казались аккуратными и нежными. Рассекающие бледную кожу шрамы, которые Итэр знал наизусть. Прикоснувшись к каждому из них он ощущал тепло неровной поверхности кожи кончиками своих пальцев. Тёмная фигура, нависающая над ним и медленно обводящая его милосердно чистым взглядом голубых глаз... – Я хочу защищать Тому, защищать своего братика, свою семью, – резко выдал Тевкр с уверенностью смотря в глаза брату. Итэр положил руку мальчику на плечо: – Защита своей семьи – очень благородная цель...". Путешественник до побеления костяшек сжал тёмное дерево и бессильно опустил голову. Жандармы уже скрылись со сцены, выдавая своё местоположение только скрипом шестерёнок по всему коридору. Итэр опустил одну из рук в карман, нащупывая в тканевой пустоте гладкий предмет. Посмотрев на глаз бога в своей ладони, Итэр не заметил как по его щекам пробежали еле заметные солёные дорожки, которые оставляли после себя жгучий след, как печальное напоминание о том, что он будто потерял способность сострадать. Слёзы упали на синий камень и стекли куда-то в светлую кожу путешественника, впитываясь обратно в свою плоть. " – Дом, да, конечно...– взгляд золотых глаз на секунду смягчился, – это то, о чём мы всегда мечтали... Но глаза Люмин снова стали холодными. Золотым слитком, что тяжелее любого камня ложился на сердце. – Но я не могу покинуть этот мир с тобой в поисках нового дома..., – этот взгляд упал на Дайна, – пока не могу.". Путешественник положил глаз бога обратно в карман и отошёл от сцены. Старая мысль, словно содранный шрам снова кровоточила, а капли её просачивались глубоко в подсознание: "Мир... не принимает меня?".