Быть доктором

Я лежала с закрытыми глазами и слушала звуки окружающей меня действительности. Под окном тихонько стрекотали, шкварчали, трепетали насекомые. Дул лёгкий ветерок, который заходил в открытое окно и гулял по комнате. Я слышала, как он перебирал листы бумаги в сборниках для занятий японской письменностью и тонкой книжке для занятий английским, которую мне привёз однажды Иемитсу. Внизу были чуть различимы шаги и голоса. Из-за того, что окно кухни было прямо под моим и оба они были открыты, я слышала, как гремят тарелки и стучат кружки об стол. Неторопливо шла вежливая беседа. Откровенно надоело. Я спряталась в своей комнате сразу после того, как вежливо и приятно распрощалась с двумя мафиози. Пришлось пытаться сойти за милую стеснительную девочку, которой неловко при незнакомом дяде садиться за стол. Стоит признать, старик умеет управлять впечатлением. Точнее, производить нужное. Раньше я представляла себе итальянских мафиози как кучу мордоворотов, больших и страшных дядек, которыми правит серьёзный мужчина в официальном костюме-тройке и с бокалом вина в руке. Но оказалось, что они могут вполне сходить за гражданских, и в обычной жизни я бы никогда не подумала, что этот милый дед на самом деле авторитетный авторитет в криминальной среде. Он приятно, старчески по-доброму улыбался, между делом хвалил за скромность, детские успехи и красоту, при этом отвешивая комплименты Нане о том, как правильно она воспитывает дочь, как вкусно готовит и какая у нас прекрасная семья. Американская мечта*, ага. Отец, по первому впечатлению, сиял как медный пятак, гордый тем, как высоко босс оценил его семью. Между тем я замечала периодическое напряжение в его руках, когда старикан заговаривал обо мне, как его глаза медленно, но остро перемещались с него на меня. Я же в свою очередь сделала милое лицо, стараясь не показывать то, что меня будто кирпичом по голове ударили эти события, и пыталась понять, как же так вышло. Отец не рад. Точно не рад. Напряжение, которое я видела в нём, выдавало то, что это явно не папаня с распростертыми объятиями пригласил сюда своего босса. И вот что странно. Я бы поняла если бы старик появился после кровавого инцидента с Деймоном. Но нет. Прошло больше четырёх лет с него. Получается, происходит инцидент из-за того, что либо отец палится с существованием у себя семьи, либо просто жёстко привлекает к себе внимание, старик либо узнает обо мне и матери, либо я в его голове возникаю как вариант для чего-то, и он... Сидит нормально четыре года и прикатывает спустя столько времени. Либо он ждал пока обстановка уляжется и все забудут. Либо я ему по большому счету была не нужна, а сейчас случилось "что-то", и он притащился, чтобы оценить меня как вариант для "чего-то". Что значит, случилось "что-то"? У них там, похоже, произошли какие-то события, которые сломали старику его планы, а я в его глазах была, может быть, единицей плана "Б", и ему пришлось экстренно активировать этот самый план "Б", и для этого он приехал сюда, чтобы самому оценить, что я вообще за единица и гожусь ли я. И вот тут начинаются гадания на кофейной гуще. Может быть, у них убили наследника и теперь вариант на тёплое кровавое мафиозное креслице – я. Может быть, он планировал укрепление отношений через брак с какой-то семьёй, но невесту убили или она сама умерла, и теперь я – потенциальная партия для помолвки с кем-то, и дай Бог, если это будет такой же мелкий шкет, а может и не повезти. Возможно, им нужен подопытный кроль на работу с "пламенем", как они это называют, и я подхожу. Призраки же говорили, что я сильная. Вариантов куча, ответов нет. В любом случае, моя задача сейчас – не светить ничем. И задача эта сложная, так как я даже не знаю, на что будут меня оценивать, по каким параметрам смотреть, и не умею контролировать выбросы пламени. Я даже их не ощущаю, все что я знаю, мне говорят призраки! Кстати о призраках. Они исчезли. Вообще. Я хочу верить, что не навсегда и их просто спугнули старик и отец. Как я поняла, отец действительно может их увидеть, так как он пламенник. Старик, в теории, тоже, раз он заведует этой мафиозной кодлой, в главе которой стоит разноцветное пламя. Призраки могли просто не захотеть светиться и скрылись от греха подальше на время. Надеюсь, что на время. —Тсу-чан! — крикнула мать с кухни. Я поняла, что пора спускаться вниз. Возникла шальная мысль притвориться спящей и не идти. Но я отодвинула крамольное желание подальше. Чему быть, того не миновать. Я спустилась на первый этаж. Старик Тимотео все ещё сидел за столом, как и было, когда я ушла. Перед ним был рис с карри, закуски и пиала с сакэ. Причём алкоголем от него не разило и пиала была не тронута им, так как уровень жидкости с момента как я ушла ни в пиале, ни в бутылке не поменялся, а сам сакэ наверняка уже остыл*. Старик давно распрощался со своей соломенной шляпой и теперь демонстрировал миру взьерошенные седые волосы, которые помогали в создании ощущения безобидности, которое он, думаю, хотел вызывать. Отец сидел по правую руку от него, уже переодевшийся в домашнее, и его пиала тоже была нетронута. Выпить он любитель, но мне кажется, сейчас он боится спьянеть и оставить меня и маму без надзора. —Да, мам? — случайно на европейскую манеру дала женщине понять, что я пришла. Мысленно посетовала на дрогнувший голос. —Папа просил тебя подойти. —мягко сказала женщина. Отец в этот момент сделал вид, что только меня заметил, хотя я видела, как его глаза дёрнулись в мою сторону, когда я прошла в эту часть дома. —Тсуна, доченька, дай хоть на тебя поглядеть, сколько я тебя не видел! — запричитал он тоном любящего папани. Чувствуя, что спектакль начинается, я с выражением величайшей безобидности подошла к отцу: —А почему ты так долго не приезжал, ото-сан*? — подумав, что европейские обращения и дальше от девочки, что всю коротенькую жизнью находилась в японской среде и европейцев видела только по телевизору, и речь их слышала лишь там же, будут смотреться неестественно, я подошла к отцу и с видом полного доверия вложила свои руки в его большие ладони. Что бы старик ни задумал, спаси меня, отец. —На шахтах было много дел, доченька. Папа копал уголь, чтобы ты могла покупать что пожелаешь, — улыбнулся Иемитсу, — расскажи папе, чем ты занималась? —Играла с Такеши, гуляла на площадке, кормила Баку, мама учила меня читать. А ещё скучала по папе, — я сориентировалась так быстро, как позволял взрослый мозг в детском теле. Видишь, отец? Твоя дочь тебя любит. Не подкладывай ей мафиозных свиней. Не ломай ей жизнь. —Я тоже по тебе очень скучал, моя рыбка Тсуна! Папа привёз тебе много подарков, а еще итальянские сладости. Мама сказала, что посылка, отправленная на День рождения, тебе понравилась. Сейчас я привёз тебе много-много таких сладостей, иди, открывай! — расцеловал моё лицо Иемитсу. Ты выглядишь как любящий отец, но насколько ты любишь меня, я узнаю, когда пойму, зачем сюда прибыл Тимотео и получится ли у него осуществить замысел. Я отошла от стола, забрав руки от отца, и подошла к коробкам, которые он ранее доставал из багажника. Теперь надо было среагировать правильно. Я распаковывала каждую коробку по очереди, на каждую восхищенно вздыхала и пищала: —Всё как я хотела, папа! — и бежала целовать его в колючую щеку. Отец смеялся, и кажется слегка расслабился. Тимотео, до того сидевший тихо и неприметно, посмеивался в усы и кажется один раз пробормотал отцу: —Чудесная девочка. Из подарков было довольно красивое розовое платье, очень похожее на то, что я покупала дочери от первого брака моего бывшего мужа. Это была первая покупка от меня ей после того, как мы наконец смогли подружиться и она смогла принять то, что ее папа в отношениях с другой женщиной. Незадолго до моей "смерти", Карина навещала меня в больнице, привезла альбом тех времен, и я нашла фотографию, где она в этом платье, мелкая, на фоне новогодней ёлки, держит в руке бенгальский огонёк. А я, накрашенная по моде тех времен, ярко и броско настолько, что мне сейчас кажется глупым, стою рядом, обмотанная мишурой, и обнимаю её. Это был первый Новый Год, когда Карина больше не была девочкой-колючкой, всегда хамившей мне, её мачехе. Тогда я уже называла её "Кариша", а она меня "ма". Но платье в моих руках было, ясно дело, на порядок дороже и качественнее, из более хорошей ткани и красиво сделанное, хоть и пестрое. В другой коробке оказался набор "Маленький химик". Ага, Нана рассказала, что я увлекаюсь химией и биологией. На самом деле увлечение ограничилось детскими книжками о химии и просмотром передач о биологии по образовательному каналу, но это ладно. В третьей нашлось неожиданное. Книжка с названием "Сказка о Небе". Это то что я думаю?.. Мельком проглядев странички, я поняла, что не ошиблась. В книженции было кратенько рассказано о Джотто. Он даже был тут нарисован, в мультяшном стиле, весь такой светленький и нарядный. Содержание тоже оставило желать лучшего. Мол, был человек-Небо, родившийся в обычной семье, с огромным сердцем и чистой душой. Родился он в городе с военным положением, где власть менялась чуть ли не ежедневно, а страдал обычный люд. И вот он вырос, наблюдая за страданиями других, и из желания помочь людям слепил организацию "Моллюск". И эта организация из разных людей, разных сословий и положения, начала помогать людям, выгнала всех бандитов и город зажил счастливо. Какой позор... Ага, мафиози стали бабушек через дорогу переводить, конечно. Это попытка подействовать на детский мозг? Внушить, что для изгнания злой силы нужна гораздо большая сила? Это, конечно, все славно, но есть подозрения, что попытка привить мне нежные чувства к "Моллюску" ничем хорошим для меня не кончится. Или это попытка внушить, что есть добрый "Моллюск", в котором служит отец, и есть злые бяки-забияки, которых он карает? Мол, есть добрая мафия и есть злая? Нет, спасибо, не вчера родилась. Сказочки про добрую мафию работают на детей, а я, к сожалению старика и всех причастных, дитя лишь телом. Действовать, когда я в таком нежном возрасте... Хитро и низко. Я вежливо отложила книгу и постаралась выдать стандартный уровень радости отцу, не подав вида, что уличила его в лишнем. Отец сидел рядом, на диване, и слушал моё щебетание. Неожиданно активизировался дед, до этого ужинавший за столом. —Тсу-чан, маленькая, тебе понравились папины подарки? Посмотрела на него, уняв неясное беспокойство. Что-то здесь не так. —Да, дедушка Тимотео, очень. — вот и весь ответ. —Дедушка тоже приготовил тебе подарок, маленькая. Иди сюда, получи его. — ласково-ласково позвал меня старик. Дело пахнет чем-то гнилым. —А что это? — стараюсь держать образ ребёнка. Дети не отказываются от подарков категорически, особенно если они вручены ласково. Я не могу просто сказать "нет, я не хочу". Это будет очень странно. —Какая любопытная девочка. Подойди к дедушке, я посажу тебя к себе и покажу твой подарок. —улыбнулся в усы Тимотео. Это фиаско. Отец здесь, я не могу отказать старику. Есть подозрения, что моё согласие лишь формальный момент, и если я сейчас не посижу с этим дедом, при этом отхватив что-то, он потом сделает это тайно. Звучит по-извращенски. Что он может сделать? Я подошла к старику и уставилась на него, пытаясь скрыть настороженность. Он протянул ко мне руку, коснулся лба. На секунду мне показалось, что на его пальце горел такой же огонёк, какой был у Джотто во лбу, когда он появлялся. Я ощутила пустоту во всем теле, словно из меня выкачали силы и надули воздух. Это было не больно, но тошно, с конкретным ощущением потери чего-то, что я пока не осознала. Господи, помоги мне. Я забрыкалась, пытаясь отбиться, но детское тело сдалось позорно быстро. Смотря на лицо старика через силу, меня пронзила злость и ненависть. Ненавижу беспомощность. Однако я была беспомощна перед ним. Сама не заметила момент, когда начала терять сознание. Последнее, что я запомнила, это руку отца, держащую меня под спину, и глаза Тимотео, странно горящие, как если бы передо мной был Джотто. Дон всегда выглядел сосредоточенно. Когда отдавал приказы, когда писал бумаги, когда оформлял смертные приговоры. На похоронах двух своих жен и двоих сыновей он не проронил ни слезы. Рука его не дрогала, когда он ставил подпись "не делать исключений" при карательных операциях, с полным пониманием, что замешаны в бойню будут и женщины, и дети. Но сейчас, после встречи с его дочерью, он выглядел странно... Задумчивым. Задумчивость была ему свойственна, как человеку определённых лет и положения, но сейчас в ней было что-то растерянное. —Иемитсу, принеси кольца Вонголы. Оригиналы. —коротко отдал приказ Дон. Иемитсу вздрогнул. Кольца Вонголы, бесценная реликвия, долгое время хранилась у него дома по личному приказу босса. Его дом был чертовски защищен, и туда уж точно не сунулись бы сыновья самого Тимотео, в попытках получить больше власти в Вонголе, чтобы стать наследником. Это было желание самого Дона. Одно из странных его желаний, но Иемитсу умел не задавать лишних вопросов. Всполошность в глазах старика заставила мужчину передать кольца быстрее. Он стиснул челюсти. Что-то было не так. Тимотео вздохнул, как только холодная шкатулка с гербом Вонголы легла в его ладонь. –Тебе повезло, что твоя жена смогла понести от тебя дитя, Иемитсу. Вдвойне чудом стало то, что твоя девочка выжила. - заговорил старик. Иемитсу дрогнул. Все знали, что чем сильнее пламенник, тем сложнее женщине родить ему детей. Тела женщин по большей части не выдерживали напора пламени, что наследовал ребенок от отца, и потому часто мафиози становились вдовцами. А женщины с сильным пламенем были редки. И эти редкости чаще выбирали пути мафиози, чем пути матерей. -Ты можешь радоваться тому, что девочка унаследовала твою кровь. Такого счастья я не познал ни в молодости, ни в зрелости. Ни Сиена, ни Джиневра не обрадовали меня детьми. Взгляд Иемитсу метнулся к Дону. Для публики у Тимотео было четверо сыновей. Это было предметом зависти, и лишним доказательством величия Вонголы. Аж четыре выживших мальчика с пламенем. Лишь приближенные к Дону знали, что детей у Тимотео не было. Его первая жена, Сиена, прожила в браке с ним пять лет и повесилась после третьего выкидыша. Вторая же, Джиневра, держалась дольше, семь, но и она пустила пулю себе в висок после того, как потеряла четырех детей, а пятого, выстраданного и долгожданного мальчика, задушила нянька, оказавшаяся шпионкой. Тимотео больше не женился. Все Четверо выращенных им мальчиков были поздними детьми, и все – не имели с ним общей крови. Федерико, Энрико, Массимо и Занзас. Наследником девятого должен был стать Федерико, но его пять лет назад нашли на дне Фьюме-Гранде, прикованным цепями к стулу. Он подавал большие надежды, а потому его растили с большим вниманием, чем остальных. Энрико неделю назад привезли из Венеции, где он отдыхал в компании давних знакомых. По частям. В мешках, перетянутых упаковочным скотчем. У Массимо и Занзаса есть алиби. Первый второй месяц находился в Нью-Йорке и разбирался с тамошними мафиози. Американцы залезли в их игорные дома. Занзас был в Мексике. Чем он был занят, никто не знал. То, что в стране остались двое его хранителей, его не волновало. Он послал Иемитсу, когда тот попытался с ним связаться. Тимотео не хотел, чтобы Доном стал Занзас. Это было странно, ведь он был ничуть не хуже своих старших братьев. Его пламя Неба, смешанное с Ураганом, было мощнейшим оружием семьи. Тимотео нередко посвящал Иемитсу в свои планы и мысли, однако по этому поводу он говорил коротко: -Это будет лишним. - и замолкал. Однако теперь Иемитсу был не уверен, что Тимотео сможет сохранить Массимо. Юноша, почти мужчина, был, откровенно говоря, слаб здоровьем. Диабет ударил по нему в подростковом возрасте, а пристрастие к женщинам, в том числе проституированным, наградило его ВИЧ. Его репутация была подмочена, так как резкое ослабление иммунитета у молодого парня сочли непростительным для потенциального босса столь мощной семьи. Когда же Дон узнал, что у Иемитсу было дитя, его собственное, родное, не вымученное женщиной, которую он едва знал, а благополучно вырожденное любимой женой со слабо выраженным, спящим пламенем Дождя, он мог лишь сцепить зубы и улыбнуться подчиненному. Теперь же, когда его Босс держал на руках его дочь, а в глазах ребёнка погасли искры пламени из-за печати, и оттого та уснула там же, где сидела, нервное напряжение мужчины, мафиози и отца, казалось, достигло наивысшей точки. Пламя дочери перестало ощущаться. Печать была поставлена. Слабое трепетание, похожее на Ураган, Иемитсу воспринял, как остатки пламени после борьбы дочери с судьбой, сопротивление ее нутра печати, слабая попытка защитить себя Ураганом от стороннего вмешательства. Иемитсу, как и Тимотео, заметил вспышку пламени, когда дочь держала в руках приподнесенную ей книгу. Дети-пламенники часто выпускали силы в воздух во время негативных эмоций. Что вызвало недовольство дочери, Иемитсу не понял, но это, к сожалению, не имело значения. Всполошность Тимотео не исчезла. Она развилась и преобразовалась в тишину, молчание, тихое разглядывание ребёнка, что лежал на его руках. -У основателя Вонголы была очень сильная кровь. Жена его, Кику Набэсима, на которой он женился со страшным трудом, выкрав ее из дворянского дома и увезя в глухую деревню подальше от властей, что запрещали брак между японцами и иностранцами, смогла выносить и родить двоих сыновей, потому что сама была пламенна, и сама была небесна, как и он. В те времена это было гораздо проще, ведь женщины, что пламенные, что нет, выбирали пусть материнства охотнее, чем сейчас. Или же иного пути у них не было. Дети его были очень похожи на него, и также как их родители пламенны. С течением лет и поколений кровь его ослабела. Теперь же, потомки Джотто внешне похожи на него, но пламя их разбавлено примесями других видов и кровью беспламенного родителя. Знаешь, что я заметил, Иемитсу? - из стройной речи Дона отделился вопрос. Иемитсу дёрнул головой неопределенно. - Твоя дочь... Она очень похожа на своего предка. И чертами, и пламенем, как я думаю, хоть пламя Джотто меня не касалось и я не знаю точно, каково оно было. И даром, что между ними пять поколений и множество примесей. Слова эти выбили землю из под ног Иемитсу. Он догадывался, зачем Дон поехал вместе с ним, однако догадка его все больше казалась далекой от реальности. Когда Дон сообщил, что навестит его семью вместе с ним и посмотрит на его дочь, первой мыслью был Массимо. Мафия часто использовала укрепление положения через брак. Его организация – CEDEF, хоть и была важнейшим аппаратом поддержки семьи, но все же давно действовала больше как самостоятельная организация. И Иемитсу был известен миру не только как внешний советник, но и как глава CEDEF. А потому помолвка Массимо, недостойного сына Тимотео, что опорочил его имя, с малолетней пламенной дочерью главы CEDEF, – организации больше самостоятельной и мощной, чем подконтрольной и отстающей от основной части семьи, – могла бы укрепить шаткое положение юноши. Иемитсу был, откровенно говоря, в лёгком ужасе от перспективы такого зятя, и дело было не только в том, что тот был уже взрослым мужем, а его дочери было лишь четыре года, хотя и в этом тоже. Хамоватый, нестабильный, слабый телом, инфицированный мужчина с развивающейся паранойей и манией преследования едва ли был мечтой любого тестя. А потому всю дорогу до дома Иемитсу провел в нервном напряжении, граничащем с начинающейся истерикой, продумывая, как отказать Дону в помолвке собственной дочери с его сыном. Тимотео добавлял масла в огонь и завёл разговор о том, как его беспокоит то, что его старший из оставшихся в живых сыновей до сих пор не женат. Не выдержав этого, Иемитсу отправил по отдельному каналу связи CEDEF лишь одно сообщение на контакт "Ukon*": "Передай Marjoram*, что мы ускоряемся." И отойдя в туалет в аэропорту, бросил спичку в мусорную корзину, полную бумаги и салфеток, и следом закинул туда свой мобильный, безвозвратно испортив корпус. После чего залил корзину водой из под крана, подняв ее голой рукой под раковину, достал второй мобильный и невозмутимо вышел. Ладонь его до сих пор болела, ожог ныл и нарывал, но Иемитсу не чувствовал, казалось, ничего. Мужчина был пронзён страхом за собственного ребёнка, помочь которому он был в силах только единственным способом, ведь иные не сжигали все мосты между его дочерью и ублюдком, которого пророчили ей в мужья. Теперь же, когда Дон, задумчиво жуя сухие губы, заговорил с ним, терзания в правильности своих сомнений окрепли. ‐Моя матушка всегда любила Вонголу. Она всегда стремилась к тому, чтобы она оставалась первой, и все же держала баланс между диктатурой и демократией. Её любили как Донну, но ненавидели как женщину. Слишком сильная, слишком своенравная. Непокорная. Мафия не прощает предательства традиций. Даниэла была той, кто эти традиции предал. Женщина, вставшая во главе Семьи. Её долго не могли убить, но все же смогли. - Тимотео долго молчал. Очевидно, вспоминал мать. Его тело сковала странная тоска. - И всё же... Каким ты видишь будущее своей дочери, Иемитсу? Хочешь ли ты видеть ее в Семье? Это был не вопрос дипломатии. Дон спросил прямо. -Пока рано загадывать. Тсуна может оказаться слабой пламенем. Я оставил ее в гражданской среде, чтобы вырастить в удобстве. - Иемитсу чувствовал, что слова его неровны, но никак не мог совладать с собой. -Ты лжешь мне, ведь ты знаешь, что она уже сильна. В ней мощное пламя, Иемитсу. Кольца проснулись. Иемитсу дернулся всем телом. -И судя по всему, их разбудила девочка. Она могла бы быть хорошей мафиозо, если бы постаралась. Мужчина застыл. Взгляд его стал отчаянным, и в тоже время стеклянным. Дон поймал его. Заметил. Иемитсу собирался вилять, но сделал это слишком топорно. Тимотео стал Доном будучи молодым юношей. И сейчас он старик. Он дожил до своих лет. Он прожил гораздо дольше своих предшественников. Сохранил власть. Приумножил. Это человек особого уровня, и воспринимать его надо тоже по-особому. Теперь Иемитсу увидел то, чего не заметил ранее. Ему вспомнился конфликт с Джиротти. Джузеппе, уже несколько лет как покойник, выяснил то, что у него есть семья. Есть малолетняя дочь. И он воспринял ее не как потенциальную выгодную партию своему мерзкому сынку Жакомо, на которого был расчёт из-за дальнего родства его жены с Тимотео, а как потенциальную наследницу Дона. О дочери в таком ключе Иемитсу и не думал. Оставшиеся на тот момент сыновья Тимотео, все как один, считались неподходящими. Расчет был только на Федерико, тогда уже холодного и проеденного червями. Отчего-то Джузеппе считал, что его сын чем-то лучше Энрико, Массимо и Занзаса, а потому надеялся протолкнуть его, чужого Вонголе ублюдка, на место, которое готовилось законным, хоть и не самым удачным, наследникам. Он воспринял его дочь, гражданского ребёнка, как будущую наследницу. И тогда Иемитсу не понял, почему он сделал такой вывод. Были три потенциальных наследника, и среди них явно не место его Тсунаеши. Но сейчас он увидел. Дон Тимотео явно что-то об этом думает. Он говорил прямо, что хочет видеть дочь в Семье. Но не говорил о Массимо. Он говорил о ее силе так, как говорил когда-то об успехах Федерико. Единственного устраивавшего его наследника. -"Федерико делает большие успехи. Он станет хорошим мафиозо, если постарается лучше." - всплыли очень давние слова Дона в голове мужчины. "Могла бы быть" в словах про Тсунаеши и "станет" про Федерико. Это намёк на то, что Тимотео ещё не уверен в намерениях относительно включения Тсуны в Семью? Иемитсу перевел взгляд на дочь. Та спала, но сон ее был тревожен. Она дергала головой с пушистыми волосиками, морщила курносый носик, босые ножки ее подрагивали. Он не хотел этого. Он не хотел, чтобы дочка, единственная, горячо им любимая и долгожданная девочка, была вовлечена в семью. Он старался, правда, старался уберечь ее. Любыми путями. У Тимотео зазвонил мобильный. Он поднял его не сразу. Поднёс к уху. Коротко произнес: ‐Я слушаю вас. И замолчал. Молчал он долго. Взгляд его заострился. Что-то болезненное было в глазах старика, что-то несчастное. Он сбросил звонок, не прощаясь. Долго молчал, смотря на Иемитсу. -Массимо мёртв. Его застрелила какая-то проститутка в отеле в Нью-Йорке. И скрылась. Иемитсу распахнул глаза. -Мой Дон... Тимотео поднял ладонь. -Молчи, Иемитсу. Молчи. Савада замолчал и прикрыл глаза, словно в скорби. Орегано сработала быстро. Молодец. Он уберег дочь от брака с ублюдком. Только, видимо, зря. Он просчитался в своих мыслях относительно планов старика. Теперь, когда вариантов наследника убавилось, Тимотео решит рассматривать всерьёз кандидатуру его маленькой Тсунаеши. И как уберечь ее уже от этого, Иемитсу не знал. Снилось что-то неясное. Всполохи искр. Разные цвета. Красный, зелёный, синий, голубой, оранжевый, желтый, фиолетовый. Они смешивались, ныряли друг в друга, прыгали по кругу, а потом разом разбивали круг и разлетались в разные стороны. Красный цвет словно жег меня реальными языками огня. В нем появлялось то лицо Иемитсу, то лицо Сашки, то черты родного отца, которые я не видела уже много лет, то бывшего мужа.Тело ломило, и вместе с тем словно было пусто. Размытое лицо старика я едва запомнила. Но хорошо запомнила злость свою собственную. Он что-то со мной сделал. Злость эта казалась слишком тяжёлой для пустой оболочки, которой стало моё тело, слишком душной. Просыпалась я тяжело. Голова, как ни странно, была свежа. Но тело ломило, как при температуре. Я прислушалась к ощущениям. И ничего. По первому впечатлению, во мне ничего не поменялось. Но только по первому. Потом я поняла, что в странном теле оказалось мало энергии. Ребёнком я была не то чтобы крайне шебутным и энергичным, но сил у меня, всегда чувствовалось, было больше, чем полагалось ребёнку этого возраста. Сначала я списывала это на собственное незнание того, сколько сил вообще должно быть у ребёнка (мой ребёнок попал ко мне уже в раннем подростковом возрасте, как никак, падчерица, когда уже ходила в начальную школу, а за остальными детьми я не следила настолько близко, чтобы иметь представление об их способностях), но потом начало приходить осознание, что это детское тело сильно так, как не свойственно даже крепким доношенным мальчикам. Я могла далеко бросать утяжеленные игрушки даже тогда, когда только сориентировалась, как правильно их хватать, я самостоятельно ползала вверх и вниз по лестнице спустя пару дней после того как научилась перемещаться в пространстве и мать выпустила меня из манежа. Уже будучи подросшей я могла легко выполнять "мальчишеские" нагрузки в виде отжиманий и нескольких подтягиваний (что смущало Нану), хорошо и часто лазала по деревьям (что смущало Нану еще сильнее), могла хорошо плыть по течению несколько минут и не теряться в неестественной среде (проверено лишь однажды. Нана в панике обнаружила пробную попытку раньше, чем тело начало выдыхаться и я оказалась наказана). Сейчас пришло осознание. Мне не показалось. Я была сильнее. И за силу мою отвечало именно пламя. Потому что сейчас я перестала ощущать наполненность тела им и вместе с ним пропала и энергия, которой ранее было предостаточно. Начала накатывать паника. Старик со мной что-то сделал. Он что-то сделал с моим пламенем. Я вскочила с постели, прошлась по периметру комнаты, стараясь прочувствовать каждую мышцу в теле. Я чувствовала собственное тело и одновременно теряла с ним связь, так как привычное ощущение внутренней полноты исчезло. Вместе с ним исчезла и уверенность в собственном теле. Я споткнулась о ковёр и проехалась на животе до двери. Диво-то какое. Я не была неуклюжей. Вот вообще не страдала от неловкости тела. Скорее даже наоборот. После взрослого организма, застойного, привыкшего к неподвижности в операционной, крепкого и вместе с тем неповоротливого, а после злополучной аварии еще и инвалидизированного, детское естество ощущалось великолепно лёгким, подвижным, гибким и быстрым, особенно после того, как ноги стали мне подчиняться и я начала ходить. Я не помнила, когда спотыкалась неуклюже. Нет, конечно, я падала, как падают дети, залезавшие на горки, я разбивала колени и локти, что в первой жизни, что в этой. И если в первой это было от детских шалостей, то в этой от попыток самостоятельно заниматься спортом. Но это не было неуклюжестью. Это было неудачной попыткой. Что-то произошло. Моё пламя пропало. Захлестнула паника. Я снова умираю? С моим организмом что-то сделали, мне как-то навредили? Я не хочу умирать вновь. Я только зажила. На волнах паники я, спотыкаясь, качаясь, словно ноги были набиты ватой и опорно-двигательный аппарат сбоил и отказывался работать как надо, я слетела с лестницы. Осмотрелась. Иемитсу и старика не было. Ты предал свою дочь, отец. А если я снова останусь инвалидом? С трудом справившись с комом в горле, что начал мешать мыслить, анализировать и дышать нормально, я вышла на улицу. Солнечно. Слишком яркий день для такого происшествия. Старикашки и Иемитсу не обнаружено и здесь. -Джотто? - я слепенько позвала в воздух в надежде, что явится призрак и даст ясность, понимание, надежду, - Джотто..? Я продолжила беспомощно и жалко ходить по двору, повторяя имена призраков. Перебрала всех, даже Деймона, и с каждым звуком собственного голоса отчаяние нарастало. Только они были звеном, что вносили понимание в особенности этого странного мира. Они не говорили напрямую, нет, но их разговоры, появление, само их присутствие где-то на периферии заставляло меня искать объяснения, находить их, связывать информацию в голове, чтобы составить хоть какую-то картину мира, создать самой себе ощущение контроля над ситуацией, которую я якобы понимаю. Сейчас их не было, и странная беспомощность и оцепенение охватили меня, отчего я не могла хотя бы начать думать, ведь мысли ушли, и осталось лишь беспорядочное тупое метание из стороны в сторону. Ориентир, что был у меня последние годы, был резко потерян. Я осталась в неизвестности, без понимания, без осознания перспектив своей дальнейшей судьбы. А в ситуациях, когда человек теряет хоть мнимый, но контроль над своей жизнью, он теряет контроль над собой. Себя я не помнила абсолютно. Ни тогда, когда слезы начали застилать обзор, ни тогда, когда дышать стало невыносимо тяжело, ни тогда, когда слезливый вопль, переходящий в вой, стал звучать не со стороны через вату, а из моего собственного рта, громко, протяжно и жалко. Трясло. А что будет теперь? Они как-то узнали, что у меня есть призраки, и решили забрать их? Забрать то хрупкое ощущение стабильности, что я имела? Подло. Призраки действительно успели стать мне друзьями. Даже подобием старших товарищей. Действительно старших, даже не смотря на то что мне уже есть полтинник. И они стали теми, с кем у меня сложились равные и близкие отношения. По-своему, конечно. Нана не могла стать мне матерью. Легко сказать, что надо отпустить прошлую жизнь, но из сердца ведь ее не вытравишь. Я помнила маму. Свою маму, а не эту японку. Нана была хорошей, но она не была моей. Безусловно, она заслуживала, чтобы дочь ее любила, но я не могла, ведь у меня уже была мама. Нана была просто милой женщиной, которая могла бы стать мне подругой, если бы не родила это тело, была женщиной, что закрывала мои физические потребности и пыталась быть хорошим родителем. Но она была чужой. Более юной, чем я, неопытной, такой непохожей на мою маму, что я не сумела подпустить ее близко. Пустить в сердце. Она это чувствовала, я знаю, хотя, возможно, и не понимала до конца, не осознавала. Нана была человеком, с которым я, в силу возраста, проводила больше всего времени, но она была далека мне, так же как я была далека ей. Я хочу домой. К себе домой. Даже не в Москву. А туда, где прошло моё детство. К маме. Плакала я долго. Не помню сколько. Истерика постепенно сходила на нет, но перед этим прошли часы слез и визга. Внезапное шевеление в груди было таким неожиданным, что я затихла. Внутренний толчок? Я не ошиблась. Меня словно изнутри толкнул горячий сгусток пламени, которого я лишилась. Откуда..? Оно не покинуло меня? Нет, определённо, пламени Неба при мне больше нет. Тогда что это? Я прислушалась к своим ощущениям. Спустя долгие минуты я смогла уловить в себе новый толчок. Сфокусированная, я внезапно поняла, что ощущаюсь сама для себя, как раньше ощущала Джи. Того мужчину, что всегда был с Джотто, резкого, но не злого. Как это..? Я сидела, наверное, часами, пытаясь понять, что это такое и как это оценивать? Раньше я ощущала схожесть пламени, но с Джотто. Мы словно были похожи по энергии, но я воспринимала это как то, что Джотто может располагать к себе людей, и у нас просто сложилась хорошая динамика общения (насколько она может быть хорошей у древнего призрака и взрослой женщины в теле девочки). Но теперь то, что я списывала на близость родства, я ощущала уже с энергией, которую чувствовала от Джи. Совсем слабое веяние, но в пустом теле оно отзывалось, словно эхо, распространявшее себя везде, а потому ощутимое во всем теле. Это было новое родство пламени? Как это возможно? Ломала я голову очень долго. И смогла найти единственное объяснение. Пламени в людях, я думаю, несколько видов. И "своим" пламенем считается тот, который сильнее, или которого больше в обьеме в организме. Я не уверена, что понимаю, как работает эта материя, а потому не знаю, в каких величинах ее можно измерить, если вообще можно, но думаю, если видов пламени во всех людях действительно несколько, то есть какой-то превалирующий вид, который и определяет, какое пламя будет "основным" в использовании конкретного организма. Моя теория состоит в том, что если мне как-то заблокировали моё "основное" пламя Неба, похожее по своей структуре и сути на пламя Джотто, то у меня осталось другое пламя, красное, как у Джи. Возможно оно не такое сильное или вообще очень слабое (к чему я склонялась, судя по жалким толчкам в груди), возможно оно для меня бесполезно и на него не стали тратить силы, или его просто не заметили. А потому привычной наполненности я лишилась, но совсем без пламени не осталась. Оно было, просто не то, что доминировало во мне раньше. А так как сейчас тело пусто от основного пламени и этот огонек, похожий на пламя Джи, получил пространство, чтобы разгуляться, я наконец смогла почувствовать его, так как над ним уже никто не доминировал и не давил его ощущение. Эта теория также объяснила то, почему призраков больше нет. Джотто упоминал, что я их "призвала". Скорей всего, связующим звеном в призыве было пламя. А теперь, когда "основное" пламя перестало работать, подавать сигналы или как-то выманивать призраков на себя (уж не знаю, как там их призыв работает), они и потеряли возможность выйти ко мне. Воодушевленная тем, что я, возможно, нашла разумное объяснение, я начала пытаться максимально прочувствовать доступное пламя в себе. Поначалу всё пошло не очень. Я бы даже сказала, плохо. Я никогда не жаловалась на плохую концентрацию (издержки профессии), но сейчас, казалось, даже имеющейся не хватало. Я была словно собака, что гонялась за хвостом и не понимала, почему не получается его поймать. Заставала горячий всполох в себе, а как только пыталась сфокусироваться на нем, то ли сама теряла, то ли он исчезал. Промучилась я добрые часы, и Нана начала беспокоиться. Чтобы не вызывать лишних вопросов я спустилась на кухню и поела, не чувствуя вкуса. При спуске с лестницы раза два чуть не упала. Это как то связано с пламенем или у меня сильный расфокус из-за произошедшего? Надеюсь, что второе. –Тсу‐чан, сегодня к нам заглянет Такеши-кун со своим папой! Поиграйте наверху! – голос Наны донесся, как через вату, пока я механически двигала челюстями. Я не сразу осознала ее слова. Такеши был славным ребёнком. Но странным. "Славный, но странный" – наверное так можно описать многих детей? Каждый ребёнок себе на уме. Но нет, все таки было что-то не то с ним. Я старалась избегать этой семьи. Мне что-то совершенно в них не нравилось. Слишком внимательные глаза Тсуёши. Слишком странный его сын. –А зачем они придут? – отозвалась тем не менее звонко, как полагается детям, что узнали о скорых гостях. –У нас с Тсуёши-саном есть дела, дочка, и ему нужно с кем-то оставить сына. Ах, вот оно что. Дела. Не было у нее никаких дел, я знала это. Мать беспокоилась за меня. За несоциальную дочь, которая избегала сверстников. Она водила меня к двум психиатрам, потому что думала, что что-то не так. Возможно, подозревала аутизм, что старались не ставить в столь раннем возрасте. Не знаю. Сын Тсуёши часто просился к нам в гости. Чем я ему приглянулась, не знала. Возможно, странный ребёнок нашёл свою причину. А может быть, ему просто приглянулась девочка-метиска. В какой-то мере, это было удобно. Мальчик Такеши помогал мне с японским. Он сам говорил тоже не очень, из-за возраста, но общение с ребёнком на том же уровне языка помогало практиковаться, ведь с Наной я часто банально не понимала слова и просто делала вид, что понимаю. Японский был очень сложен. Базу языка я понимала, знала, но разговаривать с японцами именно в среде было тяжело, и я паниковала по этому поводу, поскольку очень скоро оправдание в виде возраста просто отвалится от меня, и я останусь какая есть. С русским акцентом, которому неоткуда было взяться у девочки из чисто японского окружения, с маленьким словарным запасом и несколькими языками в багаже, знание которых мне показывать было совершенно точно нельзя. Поев, я продолжила пытаться чувствовать красное пламя. Ситуация пошла лучше. Я начала внутренне ощущать огонёк и пытаться прощупать его, понять, как это отличается от того, что было. А отличия были. Красный огонёк был живее, горячее, можно сказать, агрессивнее. Мне понравилось. Он ощущался, как защита и безопасность. Но что делать с ним, я не представляла. Совершенно не представляла. Плесень на потолке стала больше. Светлые, некрасивые пятна ползли по деревянным доскам и смрадили сладковато и гнилостно. В доме было сыро. Мукуро совершенно не любил свой дом. Даже больше. Он чувствовал отвращение к нему. К гнилым доскам, в которые он превратился, к смраду, что исходил из канализации и всех вещей в доме. Отвратительны были и битые окна, которые его старшая сестра безуспешно клеила картоном от коробок и пакетами, что бесконечно шуршали в особо ветряные дни и совершенно не сохраняли тепла в помещении. И маленький столик с витиеватыми ножками, одну из которых он расковырял ножом из чистого раздражения на всю свою жизнь. И драные занавески, которые повесили, когда мать еще была жива, и от которых не было никакого смысла, так как стекла окон и так были биты и ветер трепал ткань вместе с дурацкими шуршащими пакетами. Занавески эти горели с правой стороны, после того как отчим не затушил окурок рядом с ними, и с той стороны были паленые нитки и копоть на стене. Тем не менее, плесень, не смотря на битые окна, что продували дом насквозь, все равно образовалась, возможно от того, что доски бесконечно мокли с внутренней стороны и им не давали просохнуть. Его старшая сестра не знала как ее выводить. Он тоже не знал. Она пыталась оттереть ее тряпкой, но она вновь появлялась. Он не пытался вывести ее ничем. Мукуро было все равно на попытки сестры благоустроить их обиталище, как и все равно на то, что плесень, по словам матери, была вредна. Сестра спала на куче тряпок в углу. Он знал, что среди них было материнское платье, куртка дяди, что пропахла его резким горьким потом и сигаретами, скомканое одеяло без пододеяльника, замызганное и сальное, и резаные пласты мешков муки и сахара, жёсткие и неприятные, но отдалённо пахнущие тем, что напоминало еду. Ни муки, ни сахара в их доме не было уже давно, но мешки остались после нормальной жизни, которую почти не помнил он и на которую молилась Христу сестра. Сестра молилась часто. У нее была небольшая иконка, к которой она прикладывалась губами каждый раз, когда становилось особенно холодно, особенно хотелось есть или когда крики отчима разносились особенно близко и грозили перерасти в порку. Сестра не умела читать, а потому не могла прочесть Библию, но умела слушать, и слушала церковные службы и колокола в городе, пока думала, что никто не видел. А он видел. Не прерывал веры сестры, хотя сам верил очень давно и признавался себе в этом с насмешкой и стыдом. Сестре надо было во что-то верить. К отчиму кто-то постучался. Тот сел, — Мукуро слышал скрип его койки, — и громко закашлял. Мукуро представил себе его зловонное дыхание, его запах: пота, гнилых зубов и алкоголя, резкий и мерзкий, и того затошнило, хоть они были в разных комнатах. Мукуро знал, как пах отчим. И ненавидел его запах. Отчим пошаркал к двери. Сестра дернулась во сне. Она спала всегда чутко, привыкнув, что глубокий сон может означать небезопасность. Мукуро тоже привык спать так. Но сейчас он не спал. Он слушал звуки в темноте и смотрел на плесневелые разводы на потолке. –О, это вы, сеньор Фернандо! Рад вас видеть, мой дорогой! – сиплый и скрипучий голос отчима, что имел характерную для всех глубоко пьющих людей хриплую неприятную нотку, раздался со стороны входной двери. –Да, да, Бруно, здравствуй. – бодро отозвался его собеседник, голос которого звучал приятно и и располагающе, – надеюсь, ты не передумал, и у нас всё в силе? –Конечно, нет, сеньор Фернандо! Я знаю о вашей нелегкой работе, а еще я, как их отчим, волнуюсь за их воспитание. Я, к сожалению, мужчина, привыкший к жизни холостой, и сразу двое детей для меня непосильная ноша, а потому, раз вы хотите взять их под контроль вашего приюта... –Я понял, Бруно, ты не против. – перебил его этот Фернандо. В голосе его было неуловимое раздражение, однако оно быстро погасло, – Бруно, я думаю, ты понимаешь, что мой приют...Особый. Моя работа предполагает некоторую степень секретности, а потому даже детишкам нужно помогать, не привлекая внимания гостей. Я надеюсь, ты понимаешь... –Конечно понимаю, мой дорогой! Я прекрасно знаю, что... –Прекрасно. – снова не дал договорить отчиму Фернандо. – Разбуди и приведи детей. Мукуро услышал шаркающие шаги и успел коснуться руки сестры. Та открыла глаза, и в ту же секунду в комнату ворвался отчим. –Быстро встали и вышли в комнату. Без разговоров. – отчим шипел, но явно воздерживался от ругательств. Сестра, теребя платье, вышла первая, еще слегка сонная. Её сальная тёмная косичка заблестела при свете одной лампочки, что была дома. Мукуро вышел следом. Перед ним стоял высокий темноволосый мужчина, в красивом плаще и высоких сапогах. В его внешности не было ничего примечательного, однако глаза были до того маслянистые и противные, что Мукуро не сдержал нахмурения, что можно было принять за прищур от света. Мужчина улыбнулся под стать глазам, противно, сально: –А вот и наши детишки! Тебя, кажется, зовут Морта, да, милая? – он ласково протянул ладонь его сестре и доверчиво подалась навстречу. –Я...я-я... М-морта, с-сеньор...Морта... – неприятный изъян заикания вылез и сестра смутилась, но глядеть продолжила дочерчиво и открыто. –Морта? Какое красивое имя. И ты очень красивая девочка, Морта. Меня зовут Фернандо. Я глава приюта под названием Эстранео. У нас в приюте собираются талантливые дети, которые нуждаются в том, чтобы им дали денег для развития своих талантов. Ты пойдёшь ко мне в приют, Морта? Сестра застыла с глазами полными слез. –Т-талантлив-вые дети? Н-но я... –Ты тоже очень талантлива. А потому я пришёл сюда чтобы пригласить тебя и твоего брата к нам. – Фернандо перевел взгляд на Мукуро. Мукуро смотрел волчонком. Его внутреннее чувство беспокойства усилилось. Ему совершенно не понравился этот мужчина, его предложение, его маслянистые глаза. Даже название приюта, "Эстранео", чувствовалось, как что-то неприятное на языке, гадкое. –Твой брат с характером, да, Морта? Ничего, вам у нас понравится. Я вам обещаю, понравится. – улыбался Фернандо. Морта подалась за его рукой сразу, как только он ее поманил, а Мукуро пошёл следом, чувствуя, что хочет сбежать, но не желая оставить сестру одну с этим Фернандо. На выходе его окликнул отчим. –Друг мой, я думаю, ты что-то забыл. Мы договаривались. Фернандо замер и улыбнулся шире. –Конечно, Бруно, как я мог! Он выпихнул одним жестом Мукуро, что замешкал на пороге, и прикрыл дверь так, чтобы обзор детям был перекрыт. Прошёл внутрь. Раздрался голос отчима: –Фернандо, ты... И тишина. Мукуро услышал, как упало что-то грузное, как мешок. Фернандо вышел. Улыбнулся Мукуро. –Ваш отчим хотел подарок за то, что доверяет мне вас. Я одарил его. Идем. – и повёл рукой в сторону калитки. Морта посеменила следом. Мукуро, чувствуя, что у него холодеет нутро и предчувствие, что никогда его не обмановало, обещает беду, последовал за ней.