Планы на жизнь

В какой момент всё пошло не так? А было ли когда-нибудь хоть что-то в его жизни «так»? В детстве, Олежа видел своё будущее гораздо ярче, осознавал, что легко не будет, но верил, что всё в его руках, и никто не мог убедить его в обратном. Мальчик строил грандиозные, насколько позволяли его воображение и аналитическое мышление, планы на жизнь, грезил о дружной семье, любимой работе, самореализации, верных друзьях и крепких отношениях. На самом же деле всё пошло не по плану слишком рано и чересчур резко. Олежа никогда не был глупым или наивным, совсем наоборот, он был чрезвычайно сообразительным, чутким, внимательным и осторожным. Так что вполне ожидаемо, что от детского слуха не могли укрыться язвительные упрёки и ночные споры родителей, плавно перешедшие в ссоры, от которых вскоре начала просыпаться встревоженная и напуганная Олечка. Олежа всегда знал, что в круг его обязанностей помимо учёбы, саморазвития и банального внимания к своему здоровью и поведению, входит забота о сестре, которая, к слову, вовсе его не тяготила. Наоборот, следить за Олей, помогать ей во всём, защищать и быть всегда рядом нравилось мальчику, он любил сестру и считал всё это своим долгом. Олежа клеил ей пластыри на разбитые после догонялок коленки, попутно серьёзно и ласково отчитывая за невнимательность; кутал в плед и наливал чай, когда та болела; вытирал с красных щёчек горячие слëзы злости или обиды; играл с ней во всё, что бы не пришло в её голову; заплетал непослушные рыжие волосы в аккуратные и красивые косы на зависть другим девчонкам, удивляя тем самым маму, так как у той не получалось даже спокойно расчесать дочь. Но он явно не мог и представить, что когда-нибудь к обширному списку добавиться один очень неприятный, но важный пункт. Шёпотом успокаивать Олю, крепко сжимая в объятьях и стараясь прикрыть ей уши, чтобы девочка не вздрагивала, захлëбываясь слезами, от криков и звона разбитой посуды — было самым трудным для Олежи. Забывая о собственном страхе и наплевав на скопившуюся в глазах влагу, тот был сосредоточен лишь на том как бы отвлечь сестру, что ей сказать, чем её занять пока всё не утихнет. Неизбежным концом стал ожидаемый развод, обеспечивший Олегсею как море слëз, так и еле слышный вздох облегчения, теперь он мог не переживать за душевное состояние сестры, но чувство тоски и тревоги за её безопасность не отпускало, ведь теперь они находились в разных городах и если бы что-то произошло, Олежа мог банально не узнать. Несомненно печалила и разлука с матерью, возможно мальчик перенёс бы развод гораздо легче, но у него не было поддержки, ни от кого. Перед Олей казаться слабым нельзя категорически, расстраивать маму не хотелось от слова совсем, а отец… Что ж ему было не до сына. Он всё время тратил на работу, ни о каких заботе и взаимопонимании и речи быть не могло. Олежа повзрослел слишком рано, пришлось. Пришлось учиться готовить сразу на двоих, поддерживать в доме чистоту и порядок, справляться со всеми трудностями самостоятельно, на помощь отца рассчитывать не стоило однозначно. У Михаила появился новый взгляд, которым он одаривал сына большую часть всего времени в те редки моменты, когда они находились как минимум в одной комнате — гневно-разочарованный. Олежа его ненавидел и боялся, пожалуй, в равной степени. Жизнь с отцом была невыносимой: постоянное напряжение; ощущение того, что всё, чем ты занимаешься, заранее провально, бесполезно и никчёмно; бесконечные упрёки и нравоучения. В нескончаемых делах по дому и учёбе, безупречность в которой так требовал Михаил, Олежа тускнел, угасал, терял самого себя, забывал свои хобби, плевал на свои интересы в погоне за даже не похвалой, а хотябы снисходительным взглядом и, если повезёт, одобряющим кивком. Перешагивая через себя и всё больше потакая отцу, парень стремительно менялся отнюдь не в лучшую сторону, сам того не замечая. Он становился более забитым, неуверенным, упёртым, критичным как к самому себе, так и к окружающим. Эти изменения не остались незамеченными для его близких, а некоторых и коснулись. Ольга, ранее рьяно поддерживающая с любимым братом связь, начала отстраняться от него. Девушку задевали его комментарии насчёт её внешнего вида, поведения, непонятная ей ревность к друзьям и знакомым. Она перестала узнавать своего такого привычного и родного Олежу и, не выдержав, стала реже выходить на связь, сведя их общение к минимуму. Пункт с дружной семьёй окончательно накрылся медным тазом. Что там у нас ещё?

***

Переходный возраст у Олегсея был самым трудным, хоть здесь он был похож на остальных детей. Парень начал активно увлекаться театром, его манила та свобода, которой были наделены актёры, они могли быть кем угодно, меняться в зависимости от ролей как внешне, так и внутренне. Он зачитывался тематической литературой, смотрел мюзиклы и спектакли, ходил в театр, корректировал свою дикцию и артикуляцию, даже записался в драматический кружок в школе. Олежа вдохновлëнно грезил о карьере актёра, собирался поступать в институт театрального искусства и желательно снова вернуться в родной Питер, а там и наладить отношения с сестрой и матерью. Видимо судьба решила, что парень вновь слишком много хочет, и громким скандалом с отцом перед самыми вступительными напомнила, чтобы он не забывался. Надежда на счастливое будущее в любимой сфере со временем пропала, так же как и синяки на запястье и скуле, улетучилась, так же как фотографии для портфолио, обратилась точкой в договоре о зачислении в педагогически-аграрный. Снова всё не по плану. Олегсей ненавидит, когда что-то идёт не по плану.

***

Ничего хорошего или интересного в институте Олежа не ждал, учился по привычке со школы, с одногруппниками общий язык так и не нашёл до самого выпуска. А кто бы хотел дружить с душным нелюдимым заучкой, который погулять и выпить не любит, не курит, ещё и говорит о чём-то никому кроме него самого непонятном и всем свои советы раздаёт? Правильно, никто. По крайней мере ни в олежиной группе, ни в потоке, ни во всём институте такого индивида не нашлось. Хотя один такой всё же был, но самому Олеже порой казалось, что лучше бы и его не было.

***

С самого начала это было плохой затеей. Их знакомство, общение, дружба (если то, что происходило между ними можно было назвать подобным образом), Дипломатор и, наконец, то, что они имеют сейчас. Словно у Олежи и до этого проблем было мало, он много что делал не так, много о чём сожалел, но всё это были пустяки, как оказалось. Главный переломный момент в его жизни гордо носил имя Звёздочкин Антон Эдуардович. Этот парень привнёс много нового в жизнь Душнова, но, к сожалению, не всё из этого было хорошим, вернее даже будет сказать мало что было хорошим. Поначалу Олежа был вдохновлён тем, во что его втянул златоглазый парень, снова проснулись забытые ощущения нужности, вовлечённости во что-то масштабное и интригующее. Постоянная занятость в дипломаторских делах отвлекала от ненавистной учёбы (учиться Олежа любил, точнее узнавать что-то новое для себя, но все когда-нибудь устают от рутинной работы), а так и мелькающий в корридорах института или в 213 комнате Антон — от разъедающего одиночества. В какой-то момент появилось что-то и вовсе новое для Олежи, что-то, что заставляло дольше смотреть в янтарные глаза напротив, отзывалось учащённым сердцебиением на приятный мужской голос, побуждало порой говорить или совершать мелкие полуромантичные глупости. Как например, проскальзывающие в разговоре со Звёздочкиным тихие и внезапные комплименты, робкие и быстрые прикосновения к рукам, к плечу, к щеке, под несуразными предлогами из разряда «блин, помада смазалась, дай поправлю», «складка на плаще была, негоже так герою ходить» и т. д. Олежа утопал во всём этом, отдавал себя без остатка, лишь значительно позже обращая внимание на то, что на самом деле всё не было так замечательно изначально. Душнов сильно переживал за Антона, и, когда тот отправлялся на митинги, снова и снова ожидал с замиранием сердца, что тот вернётся избитым или же не вернётся вовсе. А тот по возвращении только улыбался в ответ и трепал чёрные кудри (словно знал зараза о слабостях младшего), успокаивая словами, ничем не подкреплëнными. И первое время это действительно работало, ведь что может ответить задыхающийся от смущения влюблённый парнишка? Тем не менее с каждой новой вылазкой опасность только возрастала, власть начинала злиться на некоего взбунтовавшегося наглеца, со временем Олежа начал волноваться уже и за себя, ведь он по сути пособник и кто знает на чей след выйдут раньше. А Звёздочкин же, как назло, только подливал масло в огонь: чаще устраивал митинги, нарочито резко выражался (совсем не теми словами, которые подбирал Олежа и это просто выводило того из себя), подталкивал людей, поддерживающих его протесты, к чему-то более радикальному. Всё это заставляло Душнова постепенно закипать. Зачем тогда Антон каждый раз просит помощи, если всё делает по-своему? Зачем спрашивает как лучше, если переворачивает с ног на голову всё, что Олегсей уже продумал и озвучил? Зачем так безответственно и откровенно глупо рискует собой?! Столь же ожидаемо как и родительский развод появились ссоры. Это были не просто пререкания, или дружеские споры вследствие столкновения мнений, это были настоящие словесные баталии, каждый из оппонентов старался уколоть как можно больнее, надавить на что-то важное. И исход этих сражений всегда был одинаковым — каждый оставался при своём, один рассерженно уходил, громко хлопнув дверью, а другой не менее рассерженно плакал в своей комнате. Самым обидным для Олежи был тот факт, что он любит Антона, и тот судя по всему знает об этом, знает и нагло пользуется, манипулирует, откровенно плюёт на чувства Душнова. Неужели всё снова идёт не по плану? Олежа ненавидит, когда что-то идёт не так, он ненавидит свою наивность и беспомощность перед судьбой, ненавидит себя… За слабость, за страх, за потерю контроля над собой и своей жизнью, за измену себе, за то, что он сам мешает себе нормально жить, за то, что позволяет кому-то помыкать собой и решать за себя, будь то отец, Антон или кто-то ещё не важно. Сейчас, заливаясь злыми слезами в своей общажной комнате, Олежа даёт обещание самому себе, последнюю возможность на исправление, и если и в этот раз он всё испортит, то окончательно разочарует себя и любое его нытьё будет лишь пустым звуком бесхребетного ничтожества, без права на злость, грусть и в целом жизнь.