Признание

Горячая сухая ладонь скользит по нежной коже щеки, и Кавех, следуя за касанием, приподнимает веки, из-под дрожащих ресниц рассматривает родное лицо. Аль-Хайтам внимательно изучает текст в книге, ни на миг не уводит от строк зелёные глаза, но его пальцы то и дело возвращаются к лицу, к светлым мягким волосам. Кавех удобнее устраивается на твёрдых бёдрах, обтянутых грубой тканью штанов, поднимает руку и переплетает свои пальцы с чужими. Лампа сбоку коротко мигает. — Аль-Хайтам? — зовёт мужчина. Он никак не откликается на зов, но Кавех ещё давно научился тому, чтобы различать на красивом лице малейшие изменения. Зрачки перестают скользить по строчкам, останавливаются на середине страницы, и этим аль-Хайтам показывает, что слушает. Ненадолго повисает молчание: Кавех ждёт отклика и, пускай не сразу, получает его: — В чём дело, Кавех? Имя, сорвавшееся с губ, звучит так красиво. Шелестом сухих листьев проносится по комнате, растворяется в тишине, смешивается с полумраком. Кавех вновь опускает веки, наслаждаясь негромким голосом, дарящим успокоение. — У тебя снова проблемы с заказчиком? — понимает аль-Хайтам. — Когда у меня их не было? — в голосе слышится если не раздражение, то бесконечная усталость. — В который раз придётся всё исправлять. И ведь с каждой правкой лучше не становится. Кавех рывком садится на узком диване, пытается встать, но останавливается, ощущая на талии крепкую хватку. Сильная рука обвивает тело, и вместо того, чтобы подняться, Кавех спиной прижимается к широкой груди. Тёплое дыхание сначала ощущается на затылке, затем опускается ниже, выводя дорожку на шее, и кожа покрывается мурашками. Горячие губы оставляют короткий поцелуй на плече, откуда неосторожно соскальзывает одежда. — В Сумеру нет никого, кто разбирался бы в искусстве лучше тебя, — негромко отмечает аль-Хайтам, судя по звуку откладывает книгу на низкий столик. — Ты это к тому, что мне удалось отхватить себе главное произведение искусства? — С того дня, как мы познакомились, твой флирт ничуть не изменился, — насмешливо улыбается мужчина. — Много ты понимаешь, — со своим привычным возмущением реагирует Кавех. Аль-Хайтам дразнит, совсем себе в этом не изменяет, но вырываться из его объятий не хочется. Он ещё раз целует, и это прикосновение отзывается волной тепла во всём теле. Кавех сильнее упирается в грудь, откидывает голову назад, на чужое плечо, и чувствует, как нежные пальцы убирают за ухо прядь растрёпанных волос. Вторая ладонь скользит по груди, оглаживает подтянутый живот и устремляется ниже. Тело отзывается на безобидную ласку желанием, и Кавех ощущает, как кровь приливает к лицу. Щёки наверняка краснеют, но аль-Хайтам располагается сзади и не видит чужой реакции: вместо того Кавех сам выдаёт себя, когда неловко ёрзает и стремится уйти из-под касаний. В ту же секунду ладонь замирает на животе: аль-Хайтам не убирает руку, но и не продолжает прикосновения, даёт таким образом время на раздумья. — Если ты захочешь, чтобы я прекратил, тебе будет достаточно просто сказать, — напоминает аль-Хайтам. — Я знаю. Я не хочу, — долгая заминка, — чтобы ты прекращал. Ладонь устремляется ниже. Пряжка ремня на домашних брюках тяжело подаётся ловким пальцам, и аль-Хайтам громко выдыхает, опаляя дыханием нежную кожу. — Поможешь мне? — предлагает он. Вместо того, чтобы ответить, Кавех нетерпеливо опускает руки. Пальцы сталкиваются с чужими, на миг переплетаются, а после мужчина дёргает ремень, и тот ослабляется. Кавех отворачивает лицо, подставляет под поцелуи красивую шею, и вместе с этим горячая ладонь свободно проникает под бельё. Первый стон выходит несдержанным и громким. Аль-Хайтам в один миг подбирает желаемый темп, второй рукой ласкает грудь, едва скрытую шёлковой тканью рубашки, вырисовывает узоры на коже. Он сводит с ума нежностью, которой остальные от него даже не ждут, лаской, которая предназначена лишь одному человеку. Самодовольно усмехается, но Кавех знает причину этой усмешки: дело не в том, как он реагирует на прикосновения, а в том, что так касаться себя он позволяет лишь одному человеку. — Наверняка красив так же, как всегда, — тихо произносит аль-Хайтам. — Жаль, что я не могу сейчас видеть твоё лицо. Но хотя бы слышать себя ты позволишь? — Если ты не замолчишь, то всё закончится гораздо быстрее, чем ты можешь себе представить, — обещает Кавех. — Мне прекратить? — уточняет мужчина и в качестве ответа получает отрицательный взмах головой. — Кто бы сомневался. Я знаю, что тебе нравится, когда я говорю с тобой так. Этим чёртовым самодовольством пропитаны и речи, и касания, но Кавех даже не пытается отрицать и спорить. Хочется растянуть миг до бесконечности, но вместо этого Кавех сам приближает окончание, толкается в сжатый кулак и громко всхлипывает. Резкие касания снизу, полные нежности и ласки выше, мягкие поцелуи и тихая речь сливаются в единое удовольствие. Не выходит разобрать слов, но один только голос доставляет наслаждение. Так, как с ним, аль-Хайтам не говорит больше ни с кем. — Хорошо, — шепчет аль-Хайтам, удерживая в руках расслабленное тело. — Ты молодец, Кавех. Лучшее из всего, что мне доводилось пробовать. И эта похвала не звучит излишне пошло или натянуто. — Я тоже хочу доставить тебе удовольствие, — отзывается Кавех. — Вряд ли ты можешь представить, сколько удовольствия ты мне доставляешь, — усмехается аль-Хайтам. — Мне будет приятно, если сегодня ты отвлечёшься от своих мыслей и отдохнёшь, а завтра сможешь решить проблемы с заказом. — Спасибо тебе, — искренне благодарит Кавех. — Интересно, за что? — по-доброму улыбается аль-Хайтам. — Но ты всегда можешь попросить сам, ты же знаешь. Чего бы тебе ни хотелось, я постараюсь это сделать.