Альбом

      Когда спишь — не существуешь. Особенно теперь, в отсутствии снов. Это вариант бегства. Вариант спасения. Можно ли спать, пока всё не наладится? Пока моя Ребекка — моя храбрая жена, моя сильная, умная... Пока она не придёт в школу и не поджарит Чуму — могла бы я спать? Какое малодушие... Она где-то там, далеко, сама нуждается в спасении. Я открыла глаза. Мелькнула женская фигура. Я встрепенулась. Бекки? Нет, конечно, нет... Лунный свет очертил фигуру низкую, тонковатую, похожую на осу — эта букашка не чета моей драконице. — Ты очнулась, — довольная улыбка. — Люцифер отчитался, что ты выполнила задание. Скажи, твоему отцу было больнее от вашего грязного секрета или?.. — Я дала ему быструю смерть, — ответила, приподнимаясь на локтях.       Чума прикрыла глаза, наслаждаясь. Значит, Люцифер не выдал меня? Не выдал, что я ничего не рассказала своему несчастному отцу? А впрочем, и рассказывать было нечего: две женщины, которых он любил, сошлись... Нет, я не буду думать об этом. Нет, нечего рассказывать. Нет. Нет. Вздрогнула. Чума повернула голову набок, разглядывая меня с очарованной лаской, коснулась моих волос и зашептала: — Моя любимая игрушка...       Я вся напряглась, отчего-то ожидая, что пальцы её могут опуститься ниже — и они опустились, очертив скулы и щёки; остановились на подбородке, приподнимая лицо, принуждая к прямому взгляду. Чума даже красива. Мне захотелось изуродовать её: так же, как она уродует весь мир. Она слегка поморщилась, будто улавливая перемену настроения, потом недовольно, даже обиженно сказала: — Мне не нравится, — потом задумчиво: — а каково входить в ту, из кого ты явилась на свет?       Я отшатнулась. Как же мерзко, мерзко! Вспомнила нашу последнюю близость — когда моя Ребекка стонала, прижатая к столу — и обхватила голову руками, пытаясь вытрясти этот образ, пытаясь его выцарапать. Всадница рассмеялась. Мой мозг предавал меня. Я не хочу помнить это сейчас! Нужно... Нужно прийти в себя. Её тело — такое же, как у любой другой женщины. Стройное и сильное. Единственный след материнства — протяжённый шрам, давно зарубцевавшейся и побелевший. У неё мог быть этот шрам и так, без связи со мной. Она сама существовала в мире — и без того, чтобы я была связана с ней. Но я сама?.. — Тебя стоит наградить, — Чума выпрямилась, больше не нависая надо мной. — Я подготовила лучшие наряды для лучшей зверушки.       Я ничего не ответила. Всадница ушла, лишь бросив на пороге: — Не заставляй меня тащить тебя силой.       Чума нарочно говорит такие мерзости, потому что ей нравится, когда я страдаю. Что же она говорила?.. Самое изысканное отчаяние? Только так и могло быть: моя боль, тонкая и острая, как порез о лист бумаги, саднящая, невыносимая; запертая, сокрытая, гноящаяся. Теперь всё наружу. Разве ты, моя Ребекка, могла страдать так же? Потому ты и не здесь, что не интересна Всаднице? Холодная, непроницаемая... Но нет же, нет же. Я помню, как после очередных ласк, однажды ночью, посреди нашего десятилетнего супружества, я лежала поперёк твоих коленей и ты — думаю, у тебя всего лишь затекли ноги — вдруг подложила руку под мою голову, чтобы приподнять меня, и неосознанно стала покачивать меня, и я видела пронзительный ужас в твоём лице, и ты горько зарыдала, прося прощения... Ведь это страдание. Единственный раз ты плакала при мне так откровенно, так обильно, и даже тогда скоро взяла себя в руки. Ты тогда не дала мне возможности утешить тебя, всё сама, сама — вытерла слёзы и сказала, что всё хорошо. И мне не осталось ничего кроме того, чтобы подарить тебе новые ласки. Ах, как же ты блаженствовала! Каждая наша ночь — восторг в растущей жажде... И это никогда не было мерзким, на самом деле. И даже если ты сейчас далеко, моя Ребекка, никто никогда не отнимет тебя у меня. И сама эта обновлённая комната ещё дышит нашей любовью. Ты везде, моя Ребекка — для меня.       Торопливые шаги. Уже кто-то спешит на бал. Быстро освежилась и оделась — Чуме действительно не составит труда приволочь меня в зал силком, нужно ли мне это? Разве не достаточно мне унижений, кроме моего ошейника?       Бал отметился тем, что меня, как собачку, передали под власть Люцифера — тот просил сам; нет ли здесь какого-то умысла? Будет ли он более жестоким хозяином, чем Чума? У меня случилась не самая приятная беседа с близнецами-полукровками. Действия слишком многих сбивали меня с толку. Фенцио, к примеру, будто нарочно сломал мой ошейник — и даже был недоволен, когда принесли новые оковы, уже на ногу. Не обошлось без пыток: огнём извели татуировку, данную мне за победу над Змеем-Искусителем, а на свежую рану нанесли другой узор. Вот эта боль, телесная, яркая, как вспышка — она вызывала у меня протест, желание бороться; конечно же это не понравилось Чуме и та, уже зная, куда давить, спросила: — Ты называла Ребекку мамочкой в постели?       Я ясно ощутила, как округлились мои глаза, как застучала кровь в голове. — У неё даже уши покраснели! — Всадница хлопнула в ладоши. — Нет... — сказала я, теряя голос до неясного хрипа. — Что-что, моя дорогая? — Нет, не называла, — зачем же я отвечаю? Это та ситуация, в которой невозможно сохранить человеческое достоинство.       Я пыталась не смотреть ни на кого, но своей кожей ощущала презрительные взгляды — и я видела, как поморщился невозмутимый Мальбонте; даже он! Чума ещё оглядывала меня полминуты, потом ей наскучило, и она приказала привести других бессмертных для новых пыток. Ещё полчаса криков и рыданий — и продолжились танцы, принужденные, усталые, отчаянные.       Я выскользнула из зала, как только поняла, что Всадница уже наигралась. В коридор за мной последовали Сэми, Ади и Мими. Их рифмованные имена внезапно позабавили меня; я, верно, уже схожу с ума. — Ты... Ты в порядке? — Мими смотрела на меня испуганно. — Это... Ох, — я издала смешок. — Это защитная реакция. Вы не замечали, что ваши имена рифмуются? — Замечал, — Ади заулыбался, — и думал, что это означает, что мы предназначены друг другу. И ты, Вики...       Я зажмурилась, изгоняя сладкий шёпот: «Моя Виктория»... Не сейчас. Ади не заметил моей реакции и продолжил: — Может, потусим у тебя? Как в старые добрые времена!       Закивала. Поспешно и вместе с тем стараясь не шуметь, наша компания быстро достигла гостевых покоев Серафимов. Ади с рёвом кинулся на кровать. Мне пришлось задержать дыхание, чтобы не разозлиться из-за этого. — Как хорошо быть живым! — воскликнул он. — В смерти нет никакой радости, — вторил Сэми, садясь в кресло, — впрочем, в ней нет и скорби, и вообще ничего... Холодно и пусто. — Теперь вы здесь, — сказала я, располагаясь с Мими за столиком. — Теперь вы живы, — я хотела тему посветлее, чем Небытие. — Моя мама упала в обморок, когда меня увидела, — демон сел на кровати, растянув ноги по всей постели. — А мои родители так плакали, что я уже подумал, что они не рады моему возвращению, — ангел свесил конечности с подлокотников. — А моя семья кинула меня, чтобы сбежать подальше от Чумы, — истеричная весёлость Мими вдруг напрягла пространство, и я засмеялась.       Я не могла перестать смеяться, и, давясь, заговорила: — А моя мама... Ах, та самая мама, которая моя жена — моя жена, которая моя мать... Она тоже... Ах! Она исчезла!       Я стала задыхаться и вдруг, согнувшись пополам, заревела. Я выла. Кто-то тряс меня за плечи. И я замолкла также внезапно, как закричала, успокаиваясь. Друзья, как оказалось, столпились вокруг меня. Их лица выражали одинаковую эмоцию удивления. Они... О, они ведь ничего не понимают! Я решилась объясниться: — Сэми и Ади, вы, верно, помните Серафима Ребекку? — Твою маму? Из-за которой убили Винчесто? — Ади. — Постой... — Мими не веряще оглянулась на друга. — Я знаю только одну... Постой же. В смысле? Мне кажется, что-то не сходится. — Объяснения Фенцио и Дино не вызвали у тебя никаких вопросов? — я потянулась, разминая спину. — Ты думаешь, у меня было время поразмышлять над этим? Между пытками и зачумлением земли? — А что не так? — Ади пихнул девушку в плечо.       Только Сэми молчал, хотя и было видно, что он озадачен наравне с этими двумя. Я, не сдержавшись, опять захихикала: — Это могло бы быть поэмой; так знайте, наконец: жена я матери своей, и дочь своей жены! — новые слёзы потекли по моим щекам, но уже без звука, без всхлипа. — Это ужасно, ужасно... Я должна умереть, — и в приступе боли я заозиралась в поисках чего-либо, что могло бы убить меня.       Сэми поймал моё лицо и заставил смотреть на себя, его голубые глаза выражали никогда прежде не познанное мною сочувствие. Он сказал: — Почему же умереть? Почему ужасно?       Я не могу поверить, что это добрый вопрос. Я почти прорычала сквозь зубы: — Потому что, Сэми, что я тра... — сбилась, — спала со своей матерью все эти десять лет. Потому что это грязно и стыдно. Потому что это самое страшное преступление, которое могла сделать дочь против матери... — Хей, — он крепко обнял меня.       И не реагировал на мои отбрыкивания. И я почувствовала, как меня обнимает вторая пара рук, потом и третья — и я оказалась в плотном коконе непрошеных, но необходимых объятий. — Мы с Сэми тоже преступление, — сказал Ади, они втроём не отпускали меня. — Ангел и демон, ха? А на земле, я знаю, кое-где нас убили бы за то, что мы два парня. — Это так, — у меня хлюпал нос.       Помолчали. Наконец, они разжали объятия. Мими долго смотрела на свои руки — меня почему-то зацепило её молчание. А потом она подняла свои серые глаза и тихо проговорила: — Вы выглядели такими счастливыми... Я даже завидовала вам иногда. Подумать только! — тут она быстро прикрыла рот. Договорила: — наверное, это не так уж и важно, если вы были счастливы? В смысле... Я бы ни за что не представила себе... Это так неправильно... — тут уже Сэми закрыл ей рот. — Она имеет в виду, что вы всё равно никому не вредили. Просто были счастливы друг с другом. Вот. Это важнее всего.       Я улыбнулась. Стёрла последние слёзы-сопли и уже ровнее, больше похоже на настоящую веселость, спросила: — Может, обсудим вещи интереснее моей кровосмесительной связи?       Неловкие смешки. Всей компанией устроились на кровати. И, хотя их доброта очень тронула меня, я чувствовала напряжение каждый раз, когда в своём длинном рассказе про послевоенное время вдруг упоминала мою Ребекку. Вот она ходатайствовала о директорском посте для Мими. Вот она посвящала меня в Совет. Вот она, она, она — везде, везде, везде. В каждом моём шаге, в каждом моём вдохе, в каждом моём движении... К счастью, Мими тоже говорила о прожитых годах, над которыми для неё не висела тень греха. Уже когда мы рассказали практически все события до этих дней, демоница всё же спросила: — А как так получилось, что оживлённые знают о твоём родстве с Ребеккой, а я, к примеру, нет?       Я вздохнула. — Это была награда Шепфа за спасение... Я просила его. Просила, чтобы все забыли. — Значит, в некотором смысле, даже сам бог благословил вас, — сказал Сэми.       И мне стало от этого легче.