Альбом

      Всадница объявила приход Страшного Суда, заставила Мисселину прочесть вслух свои ничтожные указания насчёт Непризнанных, о низведении нас до питомцев и игрушек, а также распорядилась, чтобы все ученики спустились на землю зачумлять людей. Фенцио определил меня в компанию Дино и Лилу — те много шептались и пререкались, но в их взглядах, бросаемых друг другу, я не заметила любви или страсти, это был спор коллег, союзников, борющихся за одну идею разными путями. Дино, как обыкновенно бывало и на моих заседаниях, больше выражал мягкости, кротости — я уважала его за это, но теперь ощущала сильное раздражение. Он не помогал мне, лишь создавал неясный шум, не шум даже, а шорох — только и всего. Бессильное роптание. — Ты должна касаться людей с крысой на руках, чтобы они заболели. И должна это делать наравне со мной, — Лилу посмотрела на меня со знакомой (моя Ребекка!) строгостью, решительная и ожесточённая.       Я хмыкнула, ничего ей не ответив. Удивительно, что с таким нравом она не примелькалась в Цитадели — она наверняка не умирала, потому что лицо её стало взрослее со времён школы; скорей всего, служила на земле. Девушка прошла вперёд, касаясь прохожих и распространяя болезнь. — Главное, не смотри им в глаза, — мягкое наставление Дино.       Я выпрямилась, будто находилась на Собрании, взглянула на соратника холодно и равнодушно, вспоминая свой высокий сан, пускай и отнятый теперь, и сказала: — Я не собираюсь этого делать.       Дино помолчал, пытаясь понять — согласилась ли я с его советом или сопротивляюсь заданию. В конце концов, он тряхнул своей отросшей шевелюрой и сделал несколько шагов от меня, касаясь первого прохожего. Мужчина средних лет, в пальто и кепке, пал замертво.       Я крепче хватилась крысы в руке, та жалобно запищала — минутой позже она бы умерла, я была достаточно сильна, чтобы выдавить её внутренности, но я не хотела пачкаться. Расслабила руку. Чумная крыса — животное ли это вообще в привычном понимании? Она имела блестящую серую шёрстку, подвижный нос, глаза-бусинки… Я стояла, как вкопанная, разглядывая грызуна. Я убивала раньше. На войне. По суду. Во имя мщения. Во имя любви. Защищаясь. Тварей. Людей. Бессмертных. Но это… То, что происходит… Я не хочу в этом участвовать. Извинительно погладила животное, прошлась немного и села на скамейку. Моё нутро взывало к тому, чтобы кинуться к Дино и Лилу, отобрать чумных крыс, сопротивляться, бороться — но тело оставалось приковано к скамье. Бездействие иногда тоже действие.       Мои вены заныли от присутствия Мальбонте, желая получить тьму обратно, и я легко оглянулась к нему, когда он подошёл почти бесшумно. — Ты не можешь просто сидеть здесь. — Здравствуй, брат, — я улыбнулась, — садись со мной.       Едва ли он был позабавлен. И даже не раздражён. Только стоял, как грозовая туча над душой, и в этом молчаливом присутствии сквозило требование подчиниться. Я стала гладить крысу и ровно произнесла: — Ты не чувствуешь, что твоя сила стремится ко мне? Ты говоришь всегда, что я сосуд… Но сила не имеет формы кроме той, что определяется сосудом. И я думаю, что я была даже лучшей формой, чем ты сам. — Я только чувствую, что ты пахнешь мной, — ответил он, помедлив, потом сказал: — Чума дала ясные указания, которые ты не выполняешь. — Ты стал сильнее и всё же подчиняешься ей… — я почесала животное за ухом, и крыска стала издавать урчание, как будто радуясь моей ласке. — Тебе вернулось сторицей то, что ты отдал мне. В Небытии, наверное, мало возможностей взращивать энергию? А я взращала. Вновь дав мне часть, ты бы не ослаб, мой брат, но мы вдвоём становились бы сильнее, пестуя эту тьму в двух сосудах.       Маль, наконец, усмехнулся — странным образом выражая так и уважение, и отказ. Я ответила ему тем же. Я не подчинюсь. Я знаю, что меня вновь подвергнут пыткам и я сделаю, что велено, а также знаю, что немного отойдя от боли, вновь воспротивлюсь: так требует моя совесть. — Пойдём, — сказал он, сжимая мой локоть. — Тебя ждёт наказание.       Я позволила себе несколько свободных вдохов-выдохов, прежде чем кивнуть — и Мальбонте позволил тоже. И мы взлетели. Он повёл меня по сводчатым коридорам, в которых я опознала крыло учительских покоев, остановился перед определённой дверью, открыл… Там сидел Люцифер, читающий книгу. — Тебе стоит лучше за ней следить, — полукровка встал поперёк проёма, позволяя мне войти.       И я вошла, гордо задирая подбородок, плавно, как кошка. У меня из всего, что я имела, осталось одно лишь лицо — и я желаю его сохранить. По мере возможностей. Люци перевёл напряжённый взгляд с меня на Мальбонте, тот объяснил: — Она отказалась зачумлять людей. Ты обязан наказать её.       Дверь глухо захлопнулась. Я скрестила руки на груди, ожидая, что же будет дальше. Демон смотрел на меня с какой-то тяжёлой злобой, ярко пламенели красные глаза. Отчего же он злится? Неужели не нравится наказывать меня? Но ни извинений, ни сожаления не будет. Я села в кресло напротив, перебросила ногу на ногу и спросила: — Как легко, должно быть, злиться на меня, ведь меня ты контролируешь, а Чуму и апокалипсис — нет. Меня ты можешь придушить, а до Всадницы тебе не добраться. Ты, Сатана, выбрал самый лёгкий путь.       Он оскалился. — А ты всегда выбираешь самый сложный, верно, Серафим? Сидишь тут, рассуждаешь, что легко, что сложно, а руки держишь чистенькими. Вы, ангелы, всегда были так лицемерны и сохранили это качество даже сейчас. — А вы, демоны, всегда любили прислуживать, ничего не поменялось, только каблук Ребекки сменили на каблук Чумы. — Что же, понимаю, почему ты не склонишься. Каблук жены и матери роднее, не поспоришь.       Я скалилась в ответ и вдруг издала смешок, и он тоже. Старый приятель, да? Я ведь знала его, знала очень хорошо, мне приходилось с ним мириться, с этим молодым главой Ада, он всегда был в курсе любых дел, в которые мы с моей женой втягивали демонов — а их приходилось втягивать. Странная весёлость сошла, как будто её и не было, и Люцифер стал копаться в ящиках, выудил оттуда наручники, подошёл к кровати, проверил на крепость высокие перила, державшие балдахин, перебросил наручники и одним взглядом поманил меня подойти. — Ты серьёзно? — спросила я, разминая тут же занывшие плечи. — Ты хочешь какого-то другого наказания? — Я не хочу никакого наказания вовсе. — Тогда стоило подчиниться Чуме. — Пошёл ты!       Лицо демона исказилось гневом, он быстро подошёл ко мне, потащил к кровати — я только упиралась ногами в пол, сминая дорогой ковёр до состояния гармошки. Укусила его, когда он застегнул наручник на одной руке, и попыталась пнуть в пах, когда он застегнул на второй. Ненавижу! Залезла ногами на постель. Это было сложно, учитывая, что я висела в воздухе, пришлось раскачаться. Ни одна жила не лопнула. Мои суставы на месте. — Сними меня, быстро!       Люцифер взглянул на меня один раз, потом взял книгу, которую читал до того, как меня привёл Мальбонте, сел поудобнее и продолжил чтение. Я в бешенстве. Я в ярости. Я не могла двинуться без страха, что снова выверну плечи. Не знаю, что делать. Пока я раздумывала, дверь распахнулась и вошла какая-то демоница. Что-то знакомое померещилось в ней. Она сделала несколько шагов, а потом уставилась на меня, а я — на неё. Мы узнали друг друга. Её глаза превратились в два блюдца и Ости завизжала: — Что она здесь делает?!       Люци скривился от визга: — Она моя игрушка, помнишь?       Я молча наблюдала за перебранкой, лишь произнеся пару угроз, когда Ости порывалась навредить мне. Вспомнила чёрное пламя и как демоница кричала, объятая им… И как я слишком поздно попыталась потушить его. Это была война. Она на стороне врага. Всё так. В этом убийстве не было славы, но и позора никакого не было. И она тоже хорошо помнила свою смерть, от неё веяло паникой — не только из-за меня, но из-за меня в том числе. Когда Ости вышла, я сказала: — Это я убила её, ты знаешь? — Знаю.       Помолчали. Затекла спина. Немного тряхнула крыльями, разминаясь. Какое же унизительное положение. Стало невыносимо скучно, и я произнесла: — Слишком многие ожили и из тех, кого убила я… Мальбонте. Ости. Твой отец. — С отцом вышло эффектно, — он усмехнулся. — Но не эффективно. С приходом Чумы. — Он ожил, чтобы я убил его — я, а не ты или кто-либо другой. — Сложные отношения с родителями? — А у тебя?       Я замолчала. Ничего не хотелось говорить. Сложные отношения… Напротив, упрощённые до скотства. Мы были почти что животными, когда впервые познали друг друга — неистовая жажда обладания. Она, моя Ребекка… Однажды я захотела узнать, что же она чувствует. Мои пальцы были в ней и я приподнялась, нависая, и другой рукой подняла её подбородок, принуждая взглянуть прямо в мои глаза, и в этом расслабленном положении она не смогла выставить никаких преград между нашими сознаниями — и я почувствовала такое сильное удовольствие, какое сама, пожалуй, просто не была способна испытать. И удовольствие это было тёмное и горячее. Ребекка отвесила мне звонкую пощёчину. Я вздрогнула. Чуть не уснула? Онемели высоко поднятые пальцы. Вся кровь, наверное, схлынула к ногам. Люцифер заметил мои движения, молча встал и расковал меня. Чтобы сковать уже к изголовью. Всё равно это лучше, чем висеть на руках. — Спасибо, — сказала я.       И уснула.       Проснувшись, обнаружила себя сильной, отдохнувшей и абсолютно лишённой каких-либо оков — ни наручников, ни браслета на ногу. Как мило. Люцифер спал в кресле. Я коснулась своего лица, как будто могла найти след очень давней пощёчины. О, как же я молила о прощении! Когда я только намерилась прочесть её чувства и мысли, я не видела в своём поступке ничего дурного, но после пощёчины, после раъярённого взгляда серых глаз, ощутила горькое сожаление, ведь это было… Насилием? Залезла ей в голову в уязвимый момент. Я говорила: «Прости, пожалуйста, прости меня, умоляю…», а она долго молчала, потом сказала: «Хватит». Но я всё просила и просила, потому что она так никогда и не сказала, что простила меня — возможно, Бекки всего лишь не хотела использовать таковую формулировку, ведь доверие наше не истлело после моего поступка, а всё же я до сих чувствую вину.       Я встала. Люцифер проснулся. Вместо приветствия и доброго утра я быстро проговорила: — Неси браслет, не то нас обоих вздёрнет Чума.       Он кинул на постель моё «украшение», которым я сразу сковала ногу и в которое тут же стали утекать мои силы. Потом он распорядился, чтобы мне принесли новую одежду. Спустились в «тронный зал», где на престоле расположилась Чума. Входя, столкнулись с Элизой. Мама Мими. Интересно.       Всадница, конечно же, нарочно вызвала Мими в этот же зал, чтобы помучить девушку на глазах у матери, пытаясь вызнать местоположение Мамона — и ей удалось заключить сделку, по которой Мими лишится оков, хотя и останется в стенах школы, а Элиза приведёт на гибель своего мужа взамен свободы дочери. Когда я порывалась помочь подруге, Люцифер жестоко одёргивал меня. А когда Чума наигралась с тем семейством, она обратила внимание на нас двоих. — Ты наказал свою игрушку? — спросила она с некоторым раздражением, явно не вполне удовлетворившись сделкой. — Конечно, госпожа. Я сковал её. — Всего лишь? — Чума выглядела так, будто услышала невообразимую чушь.       Ей не понравились изъяснения Люцифера, что это было тяжёлым испытанием для меня — она сильно избила демона, поминая издевательства его отца. Я наблюдала за ними без удовольствия, морщась от каждого удара. Мужчина с хрустом вправил нос и потом, слегка гнусаво из-за крови, повинился: — Я понял, госпожа. Позвольте исправиться. Позвольте мне другие пытки.       На сомнения Чумы вдруг ответил Фенцио, вызвавшись проконтролировать. Эти двое сбивали меня с толку. То, как они поступали… Что-то в этом было, скрытое от меня. Фенцио сломал мой предыдущий ошейник. Люцифер не наслаждался ролью хозяина. Нет же… Может, Люци ещё и помнит годы нашего приятельства, но Фенцио — этот гадёныш имел все мотивы, чтобы действительно мучить меня. Моя Ребекка, которую он любил… Это он повёл меня по следу первой ревности. Когда они оба подошли ко мне, я смачно плюнула ангелу в лицо. Всадница хлопнула в ладоши. — Ты сполна поплатишься за всё, — сказал бывший учитель.       Это звучало несколько фальшиво, но гнев застлал мои глаза. Я вспомнила, как много лет назад он поднял руку на мою Ребекку, и я прорычала: — Ади убил тебя, и ты воскрес, чтобы наконец сдохнуть уже от меня.       Я не стала сопротивляться, когда они повели меня к темнице, хотя по пути проговорила несколько других колкостей, адресованных Фенцио — про его сына. Былая ярость вспыхнула, как будто никогда не гасла. Они посадили меня на стул с тугими ремнями и привязали за все части тела: шея, руки, ноги, живот. Ангел взял нож и несколько меланхолично произнёс: — Ты очень похожа на свою мать. — Это больше не работает. Чума наговорила достаточно гадостей про нашу связь, — сказала я, прижимаясь к стулу крепче, будто и не привязанная вовсе, будто это всё происходило по моей воле. — А твои слова про Дино, напротив, работают, — он грустно улыбнулся, перехватывая рукоять.       Я хотела что-то ответить, но не смогла из-за боли, когда он стал резать мою руку. Он снова и снова проводил ножом по одному и тому же месту, иногда слегка промахиваясь, тем отрезая тонкие лоскутки плоти. Я крепко сжала зубы, чтобы не кричать, но всё равно из меня выходили сдавленные стоны страдания. Когда он добрался до кости, достал небольшой огранённый камень, сверкающий под тусклым светом факелов, и вложил его в образовавшуюся полость. Пару раз я видела спазмацию на его уродливом лице, будто его тошнило от вида своих действий, и я опять ощутила странный диссонанс, ещё более усиливающий боль в руке и голове. Фенцио заговорил: — Всегда хотел узнать, каково это, когда тебя любит Ребекка.       Это чёрный свет. Это белая тьма. Это преступление и грех. Это любовь столь пронзительная, что больше походит на страдание. — Ты никогда не узнаешь, — ответила я, улыбаясь.       И отключилась.       Лазарет. Больничная постель. Конечно же мне нельзя умирать, иначе как меня пытать после этого? Мёртвые не испытывают отчаяния. Браслета на ноге не было и я регенерировала — на иссечённой руке и шрама не осталось. Мелькнула тень. Ребекка? Сколько раз я буду искать тебя вот так, в чужих фигурах, и обманываться? Тень маленькая и худая, облачённая во всё чёрное. Элиза. Я бы удивилась, если бы не была так горько разочарована. — Больше никогда не пытайся защитить мою дочь, — сказала она, — ты даёшь повод Чуме мучить Мими.       Я кивнула. — Притворись равнодушной. Я не позволю, чтобы её использовали как орудие пыток для тебя. — Хорошо. Ты за этим пришла, Элиза? Ты подвергаешь дочь опасности не меньшей, а то и большей. — Молчи. Об этом разговоре ни слова, никому, никогда, поняла меня? Есть Орден Сопротивления… Ты должна знать. Не все сдались.       Я быстро приподнялась на локтях, тут же спрашивая: — Ребекка среди вас?       Элиза медленно кивнула. — Не подведи её, — сказала она, — мы попытаемся освободить вас. Притворись сторонницей Чумы, — и Элиза скрылась.       У меня заныло сердце. Моя Ребекка жива!