если меня спросят, что такое в мире красота, я покажу им тебя.

Надеть юбку была определенно не самая лучшая идея. Питер это, конечно, прекрасно понимал, но каково же было его удивление, когда — дверь открывается, — на пороге его квартиры появился вдруг, откуда ни возьмись, Миша. Уставший. Мокрый немного: на улице весь день идет дождь - непрерывно, но мелко. А он в юбке. Какой ужас, — такой порядочный молодой человек, Александр Петрович, и в юбочке! И как вообще докатился до такой жизни. Зато Миша, кажется, обрадован. Впрочем... — Вечер добрый, Зорюш-... — Московский, озадаченно хмуря брови, отставляет в сторонку сумку, спавшую с плеча, стаскивает с себя обувь, снимает пиджак, опускается на одно колено перед Романовым. И рукой- нет, даже одними только кончиками пальцев проводит по линии подола, затронув цветастые узоры на мягком кружеве. Михаил слегка в замешательстве, но ему, кажется, начинает нравиться эта внезапная перемена в Саше. — Это что, юбка? Александр краснеет, глазами мечется по комнате. А потом все же отпускает взгляд на Мишину макушку. Руками прикрывая лицо, он одними губами шепчет что-то несколько секунд безостановочно, словно молится. Миша встает. Стыдно, стыдно, стыдно... Чтобы он еще хоть раз надел юбку! И, отойдя от стены чуть вперед, Питер наконец спрашивает тихо, как бы отвечая вопросом на вопрос: — Тебе... не нравится? Москва, с интересом осматривая его со всех сторон, всем своим видом показывает, что «не-не-не, ты что, конечно мне все нравится!». Смотрит на него как-то совсем пьяно, голодно. Подходит ближе, руками обнимает талию тонкую, почти девичью, на ухо шепчет жарко, заставляя того покрыться мурашками: — Нравится. Очень. Ты в курсе, что ты само олицетворение красоты, душа моя? — хваля, — если у меня однажды спросят, что такое в мире красота, клянусь, я покажу им тебя. Даже в этой юбке, Саш... и пофигу, что скажут люди. Тебе чертовски она идет. Саша застенчиво переминается с одной ноги на другую, смотрит на Михаила. — Я... не знал, что ты приедешь. Честное слово, не знал. Просто хотел... — начинает оправдываться Романов. — Хотел? — Мишин взгляд тотчас меняется: чистейшая лазурь туманится дымкой азарта, приобретая другие оттенки. — Меня хотел? Питер неловко морщит носик, искоса глядя на Московского, который, судя по всему, едва сдерживается, чтобы не взять его прямо здесь. — Ну, вообще-то... Можно и так сказать, — зато честно. — Вот, так бы сразу, — Миша бережно подхватывает его под бедра и несет в самую, что ни на есть, ближайшую комнату. *** — Московский, ты дурак, дурак! — Ну-ну, не сквернословь. Я и так это знаю, сладкий, — шепчет горячо, укладывая Сашу на постель. Саша недовольно морщится. «Опять он за свое...» — Миша, — голову чуть в сторону склоняет, глядя негодующе сквозь линзы очков. — Сделаем вид, что американские комедии научили, — шутит Михаил, ладонями гладя его колени. — настолько расклишированные, что бесит аж до трясучки. — Например? — губы Александра расплываются в игривой ухмылке, а былое смущение куда-то пропадает. Москва, ведя губами от острых коленок к изящным лодыжкам, рисует на них зигзаги и завихрушки, покрывает аккуратными влажными поцелуями. — Я уже и сам не помню, — отмахивается. Саша закатывает глаза. — Не ври. — Не вру. Не врет. Да и кто бы ему позволил? Саша вранья не терпит, он его распознает и без всяких детекторов, без проблем довольствуясь тем, чему жизнь научила. — Ладно, верю. Столица с головой ”ныряет” под юбку, зацеловывая бедра, вызывая тихие стенания. Губами мажет выше и... ”Выныривает” обратно с хитрой улыбкой на устах, чуть приподнимая ткань. В небесных глазах пляшут смешинки. На щеках Романова вновь расцветает алый румянец. Он хочет прикрыться, но Московский его руку перехватывает, не давая этого сделать. Лишь в губы мягкие жадно целует, отвлекая. — Перестань стесняться, малыш, в этом нет ничего такого, — большим пальцем нежно поглаживает его по щеке, заглядывая в любимые серые глаза. — я скажу еще раз, чтобы ты понял. Ты дороже мне самого чистого золота, пойми уже. Ты у меня самый красивый, самый милый, самый умный. Я тебя люблю, Свет моих очей. Мое счастье. — Миш, Солнце, ты- Миша снова прерывает его, целуя. На сей раз — мягко и осторожно, даря всю любовь и нежность, накопленные за время его отсутствия в Северной столице. Саша пальцами едва-едва хватается за Мишины предплечья, а тот глядит ласково. — Правда? — тихо. Улыбается скромно. — Конечно, Заря моя Северная. Москва любит говорить комплименты, когда он начинает сомневаться в себе. Москва любит целовать, когда он думает о чем-то плохом. Москва любит обнимать, когда становится страшно или больно. *** Возможно, его любовь к себе действительно приви́та Михаилом. В конце концов, его ненавидели многие, вынуждая ненавидеть себя так же. Тогда в восемнадцатом веке бедный маленький Сашенька узнал, что такое неуверенность и ненависть к себе. Любимого и любящего Петра-папы не стало, а Михаил Юрьевич день ото дня неосознанно унижал его, ругал, хвалил только изредка, и то, - только если настроение было хорошее. С математикой не пошло — ”бестолочь”; сделал что-то не так — сразу ”глупый”. И это только малая часть тех нехороших слов, коими он Сашеньку называл. Другие города тоже твердили, что он не достоин всего того, что получил. Ему же ”все досталось на блюдечке с золотой каемочкой”. А мальчику просто хотелось хоть капельку побыть любимым. Но и Миша, вообще-то, не очень-то и хотел его так травмировать. Ему изначально было все равно на него. После Отечественной войны 1812 года Миша-таки влюбился в него, и всё стало хорошо. Однако в двадцатом веке их рассорили события — революция свершилась, и все пошло наперекосяк. Времени на простые душевные разговоры совсем не находилось. Московский был завален постоянно пополняющейся работой, да и Романов, - в общем-то, тоже. На самолюбования его тоже не хватало, но где-то в глубине души Саша знал: Миша его любит, возможно. А значит, есть повод и у него себя любить хоть немножко. А вот в девяностых его самооценка понизилась значительно. Он устал. Одиночество убивало не хуже сигарет. Сил кричать о своей любви к Первопрестольной уже не появлялось, и Саша постепенно стал зависимым не только от соли, но и от своего голубоглазого Михаила Юрьевича, который когда-то в прекрасном далеком девятнадцатом вдруг соизволил убрать те широкие ”чувствонепроницаемые” стены, границы, что их друг от друга разделяли почти целое столетие, и даже сам разрешил проложить железную дорогу, чтобы чаще видеться. Московский все время где-то пропадал, делая вид, что работает, иногда приезжал на выходные и особо важные праздники. Но он любил Сашу, он любил его любого. Даже когда у Питера неожиданно ”тихо шифером шурша, слетела крыша неспеша”. *** — Не сдерживайся, родной, твой голос чудесен ровно так же, как и ты, — шепчет нежно, глубже толкаясь пальцами. И тот хрипло стонет своим до одури прекрасным голосом в ответ на каждое движение внутри, уже не скрывая его красоты. Миша с ним осторожен. Романов ногтями чертит на его спине незамысловатые узоры и линии, обнимая ее лодыжками. Кудри растрепаны, на губах солоно от слез. В потемневших серых глазах кое-где смутно видно, как бушует черная морская волна сквозь туманную негу. Москва любит. Красиво и честно. По-настоящему. И все же, он никогда не перестанет просить прощения за то, что сотворил с Сашей в прошлом.