Мы чужие с тобой и другими не станем

Асакура Аканэ думает, что это конец, что её время пришло и пора бы отправляться на покой.

      В целом, Аканэ никогда не полагалась на удачу или что-то подобное, потому что ей просто никогда не везло и всегда все обстоятельства складываются отвратно. Начиная с собственного рождения, ведь, по словам уже почивший матери, она лежала неправильно, из-за чего пришлось делать кесарево, заканчивая долгами, ибо жить на что-то нужно. Поэтому всё, что остается Аканэ — это цепляться за любую работу, даже самую грязную, так как иного выхода нет. Асакуре Аканэ семнадцать лет, а она уже успела побывать на самом дне. Ей всего семнадцать, а она уже погрязла в криминале. Её затянуло в болото, из которого нет возможности вынырнуть, отчего она должна тонуть, задыхаться, цепляться за крупицы воздуха, что не будут ей доступны. Впрочем, не то что бы в детстве она надеялась на что-то другое, на лучшую жизнь. Аканэ также и мечтательницей не была, уже в девять осознавала все тяжести жизни, когда мать водила ухажёров, а стены в их небольшой квартире были картонными, и она слышала буквально всё. Слушать не хотелось, но выбора особо не было. Приходилось мириться с собственным положением и закрывать уши… Только вот это не помогало совсем.       На деле, несмотря ни на что, она и не жаловалась, да и некому было. Она приспособилась к той жизни, что имела. И всё даже начало складываться не так уж и плохо. Появилась некая стабильность, что не могло не радовать. Правда продлилось это ровно до того самого момента, пока её не прижали. Поймали с поличным, а затем, грубо схватив за руку, вывели на улицу, где и началось самое веселье. Её почти — лицо всё-таки не трогали — не щадили. Аканэ сплёвывает кровь, поднимая свой взгляд на возвышающихся над ней парней. Дело дрянь, думается Аканэ, и, как в подтверждение этому, ей прилетает ботинком прямо в рёбра. Хочется смеяться из-за абсурдности ситуации и собственной тупости, однако всё, на что способна она, это хриплый булькающий звук. Он пугает, потому что Аканэ и не знала, что такие звуки может издавать. Хотя это мелочь, так как люди, делающие всё это с ней, вселяли куда больше страха. Асакура боли уже и не чувствует, ей вообще кажется, что на этом свете ей осталось совсем немного. Она заходится кашлем, когда в очередной раз получает удар. Уже в новое место. Единственное, на что Асакура сейчас надеется — это на то, что если её захотят убить, то это будет быстро. Однако, учитывая обстоятельства, она глубоко сомневается в этом.       Ей хочется встать на ноги, хотя бы попробовать дать отпор или убежать. Хоть и понимала, что это бесполезно, да и попросту глупо. Руки содраны в кровь, скорее всего она заработала пару переломов, да и головой она при падении приложилась сильно. К тому же сами парни раза в два, если не в три, больше Аканэ. Все её попытки пресекут сразу, стараться бессмысленно. Остаётся только смириться с блядской несправедливостью. Глаза уже начинают закатываться, осталось ещё немного, и её тело не выдержит, как ей кажется. Не так уж и обидно, на самом-то деле. Аканэ и не рассчитывала на красивую смерть в старости. Да и, если задуматься, быть избитой в подворотне — не самый худший вариант. Наверное. Она всячески пытается сейчас себя утешить, лишь бы не возвращаться в реальность.       Потому что её реальность отвратительна и слишком болезненна. Всё, чего она на самом деле хотела — красивой жизни, всего-то. Для этого даже нужно не то что бы много… только деньги. Ладно, самообманом заниматься дело последнее. Для красивой жизни здесь нужно много всего, и чтобы добиться этого, нужно работать, работать и работать. Иного выхода нет. На блюдечке тебе никто не принесёт этого. Всё нужно делать самому. И Аканэ пыталась. Работу вот нашла, из-за которой и получает сейчас. Из-за которой эта ночь может стать последней.       Только она начинает прощаться с жизнью, закрывает глаза и уже чувствует предвкушение перед тем самым знаменитым светом в конце тоннеля, как слышит сквозь пелену:       — Если ещё раз сунешься сюда с глупыми вопросами, то так легко не отделаешься. — Голос грубый и совершенно бесчувственный. Ботинок в последний раз ударяет где-то в районе груди, отчего Аканэ больно сделать вдох. Может и вовсе лучше забыть, как дышать? В мужском голосе даже насмешки никакой нет. Впервые ей доводится слышать такое. Слишком серьёзно.       Оно и понятно, это не какие-нибудь тупые дворовые хулиганы. Аканэ сама влезла туда, куда не следовало.       Сначала всё напоминает глупую шутку или предсмертную галлюцинацию, потому что в её представлении не могли они бросить дело, не закончив. Нужно ведь идти до конца, люди тут без тормозов. Только услышав топот, она понимает, что нет, не шутка это. Аканэ кое-как открывает глаза, дабы убедиться в том, что те уебки действительно ушли. И впрямь. Никого нет. Она осталась одна. Ей сохранили её жалкую жизнь. Асакура выдохнула, правда получилось это болезненно. Ей все органы, кажется, отбили. Аканэ вся сжимается, лежа на холодном асфальте без всякой надежды на помощь. Никто по собственной воле не вспомнит и не придёт за ней, нужно будет пытаться встать самостоятельно. Но она решает оставить это на потом, потому что асфальт уже и не кажется ей неудобным. Нужно просто немного времени, чтобы собрать все силы. Главное — не закрывать глаза, а дальше она разберётся. Скрючившись, Аканэ понимает, какой же всё-таки это пиздец. И что лезть в это всё было самой худшей идеей. За полгода точно.       Вообще, ей желательно встать до рассвета, дабы не ловить на себе заинтересованные или осуждающие взгляды. Лишнее внимание ей ни к чему.       После нескольких неудачных попыток Асакура всё же сдаётся. Понимает, что совершенно не в том состоянии. Это первый раз, когда всё оказалось настолько ужасно. По-хорошему, нужно было бы в больницу, однако… лишние вопросы ей ни к чему, особенно не хотелось бы иметь дел с полицией, поэтому этот вариант она отметает сразу. Асакура кое-как доползает до стенки и пытается облокотиться на неё. Она даже сесть сначала не может. «Плохо-плохо-плохо», — красным светом горело в голове. Каждое движение отзывалось болью, из-за которой она морщилась и вообще не могла спокойно двигаться. «Лучше бы убили», — на первых порах думает она со злостью. Это куда проще, чем разгребать последствия собственной неудачи.       Из лифа Аканэ достаёт телефон, на котором появилась трещина. Оно и неудивительно. Асакура отправляет знакомому номеру жалкое сообщение с просьбой о помощи. Прибегать к этому не хотелось, однако иного она ничего придумать не смогла. А жить-то, несмотря ни на что, хочется. Умирать страшно. Взглядом Аканэ пробегается по тексту отправленного сообщения, что больше выглядело как пьяные бредни. Когда она его набирала, то по некоторым буквам попросту не попадала, но главное, что адрес написала правильно. Остальное вторично. Этот контакт она всегда старательно игнорирует, но сегодня особенный день. День, когда она получила пизды. И Аканэ даёт трезвую оценку собственному состоянию — она точно не дойдет до квартиры самостоятельно, а ползти было бы слишком долго. Другого выбора в данный момент нет. Так она себя утешает, по крайней мере. Затем она замечает от другого контакта пару сообщений.

«Ты там сдохла?»

«Жалко, конечно, будет потерять информатора».

«Хотя ладно, я не сильно расстроен. Зато деньги не придётся тебе платить».

      Асакура крутит телефон в руке, пытаясь придумать остроумный ответ, но у неё не получается. Поэтому она и решает оставить это всё на потом. Сейчас её гениальный мозг работать не хочет. Аканэ откидывает голову назад, слишком тяжело держать её. Она старается дышать размеренно, надеясь, что это хоть как-то поможет легче пережить случившееся. Только вот Аканэ не учитывает, что с каждой минутой боль становится сильнее и сильнее. Асакуре кажется, что лучше бы она и не лезла в это место. Она не знала, сколько прошло времени, но потом вдруг услышала приближающиеся шаги. Паники никакой не было — она прекрасно понимала, кто это. Это был отклик на её просьбу о помощи, что подтверждается, когда она видит знакомое лицо.       — Дядюшка… — Сказать это получается не с первого раза, так как сначала у неё вырывается хрип, а дальше следует кашель. Как же чертовски больно.       — Пиздец, — констатирует Ичиро, склонив голову набок. Оценивающим взглядом он проходится по её фигуре, и тяжелый вздох срывается с его уст. Картина не слишком позитивная, и Аканэ это прекрасно понимает. Она криво усмехается, но выходит это крайне паршиво. Больше похоже на оскал из какого-нибудь фильма ужасов. — Но стоит отдать им должное, хоть лицо не сильно трогали, постарались. — Дядя качает головой. Ему хочется закурить, смотреть на неё было почти физически больно, хотя виду он подавать и не хотел. Сама виновата. — Идти можешь?       — Если бы могла, то не стала бы тебе писать, — справедливо замечает Асакура. Аканэ приятно сейчас видеть его. И неважно, что если её спросят об этом напрямую, то она в жизни в этом не признается. У них никогда не было, да и не будет, никаких семейных отношений. Всё, что их связывает — одна кровь и умение влипать в неприятные ситуации, не более.       — Резонно.       Ичиро ещё раз смотрит на неё и не знает, как подступиться. Он не понимает, как лучше всего её взять, чтобы причинить как можно меньше боли. Правда он понимает, что такое вряд ли возможно, поэтому Ичиро сдаётся и поднимает её как получается. Аканэ шипит сквозь зубы, но и слова ему не говорит. Терпит.       — Лучше бы по стопам матери пошла… глядишь целее была бы. — Ичиро говорит без укора, просто безразлично. Будто бы они и не родственники вовсе. Впрочем, так и есть. По крайней мере, в большинстве случаев им проще игнорировать существование друг друга. Асакура вспоминает о дяде лишь в те моменты, когда оказывается в полном дерьме. Прямо как сейчас. А он и не то что бы против, главное, что под ногами особо не мельтешит.       Хотя в глубине души Ичиро признает, что ситуации подобного рода выбивают его из колеи. Видеть избитую собственную племянницу — дико. К такому его жизнь не готовила. Он не такой уж и черствый-то, на самом деле. По большей части ему на неё не плевать. Ичиро Асакура раньше сам пробовал предлагать ей помощь, пока не столкнулся с её дрянным характером. Вся в мать — такая же упёртая и безмозглая. Поэтому в один момент он сдался, перестал что-либо делать, оставляя всё на самотёк. Если Аканэ угодно тусоваться не в лучшей компании и влипать в неприятности, то пожалуйста. Мешать он не намерен, у неё уже своя голова на плечах имеется. Только вот чем больше времени проходит, тем ярче он представляет картинку с её похоронами.       — Прости, но… отсасывать члены не моё, — как ни в чём не бывало отзывается Аканэ. Она подавляет смешок, понимая, что он будет не в тему, да и… больно будет. Аканэ цепляется за мужчину как за спасательный круг, пока он тащит её тушку к себе в машину. Ей до ужаса не нравится собственное бессилие, не нравится, что приходится писать дяде. Но ничего ей и не остаётся. Хорошо, конечно, что ей вообще было к кому обратиться в этой ситуации. Оставаться совсем уж одной — скверно.       Её выпад он игнорирует. Слов никаких не находится. Только и выдаёт:       — Если испачкаешь машину, сама мыть будешь, и даже не посмотрю на твоё состояние. — На этом их диалог заканчивается. Никто больше и слова не произносит. Кое-как Ичиро усаживает её в машину под недовольное мычание, после чего сам садится за руль. На улице только начинает вставать солнце, это означало, что на асфальте она провалялась достаточно времени. Благо сейчас не было морозов, иначе бы если не от избиения, так от обморожения умерла бы.       Аканэ пробыла в сознании ещё недолго, она пыталась держать глаза открытыми, не отрубаться, однако веки налились свинцом, и девушка сдалась. Перестала упорствовать и закрыла наконец глаза, решая отдохнуть. Наступила долгожданная темнота, из которой выбраться она вряд ли захочет. Асакура понимает, насколько хуёво ей будет при пробуждении, но бороться с усталостью уже не могла.       Просыпается она уже у себя дома, на родном потрёпанном диване. Эта ситуация удивляет Аканэ, потому что она рассчитывала, что по приезде её разбудят хотя бы. Но нет, Ичиро оказался куда благороднее, чем она предполагала. Дрожащей рукой она упирается в диван, предпринимая попытку привстать. Вышло, мягко говоря, не очень, ибо девушка с грохотом упала на пол. Болезненный стон слетает с её губ, и Аканэ хватается за голову. Она и так раскалывалась на части, так ещё и это. В данный момент Асакура проклинала всё на свете, но больше всего саму себя. Лезть в незнакомые районы и пытаться копать информацию — чревато. Особенно если речь заходит про настолько неоднозначных людей. Зато деньги Коко пообещал ей хорошие.       На лекарства точно бы хватило. Хотя в её холодильнике и припрятано пару мазей на такие вот непредвиденные случаи.       Но до них Аканэ решается добраться потом, как и до зеркала, дабы оценить весь ущерб. Признаться честно, Асакура в эти редкие мгновения ощущала себя побитой псиной. Впрочем, сравнение получалось очень даже точным. Зализывать раны ей действительно придётся. Хочется добраться до раковины, чтобы хотя бы воды выпить, но её трясёт. Асакура отчётливо осознаёт, что сейчас ей лучше просто полежать. На полу. Аканэ делает глубокий вдох, достаёт телефон и наконец-таки решается ответить на сообщения, что она успела прочитать, когда была на асфальте.       «Не сдохла»       Слишком кратко, поэтому она тут же набирает ещё одно сообщение.       «Однако была очень близка к этому… Но как только ты написал, что тебе не придётся мне платить, я пораскинула мозгами и поняла, как же сильно ты будешь скучать по мне. С кем же ещё тебе делиться деньгами, как не со мной?».       Ответ она получает почти моментально. Он будто бы только и ждал её сообщения.

«Если ты думаешь, что это остроумно, то мимо. У тебя бывало и лучше. Но сделаю скидку на то, что ты, возможно, получила по голове».

«Выяснила что-нибудь?»

      — Блять, — сквозь зубы цедит Аканэ, так как собственный ответ на этот вопрос её не слишком устраивал. По сути, что-то она узнала, только вот этого слишком было мало. Ботинком по рёбрам она получила куда больше, чем информации. Можно сказать, Аканэ провалилась, и, пожалуй, это впервые, когда результат был таким неутешительным. Потеряла сноровку, не иначе. Впрочем, она уже давно не имела дел с Коко. Он обычно резко появлялся в её жизни с просьбами и пачкой денег. Знал, на что давить. Впрочем, наверное, даже если бы он так не светил своими деньгами, Аканэ бы всё равно была согласна. После всего, что было-то.

«Твоё резкое молчание совсем не радует. Расстраиваешь, Асакура».

      Действительно расстраивает. Даже саму себя. По сути она и получила совсем не за что. Но стоит отдать должное — люди работают там слишком оперативно, раз её вычислили слишком быстро. Или же это она очень расслабилась и работала неаккуратно. Аканэ даже и не знает, к чему сама больше склоняется.       «Ну, то, что я узнала, явно не то, что ты ожидал, однако… лучше же, чем ничего».       «Адрес мой знаешь.»       Ответа не приходит. Впрочем, он тут и не требуется. И чтобы не томиться в ожиданиях, Аканэ наконец решила доковылять до ванны, дабы взглянуть на собственное отражение. Её дыхание неровное, редкое, слегка хриплое. Боль по телу разливается ужасная. Асакура готова взвыть, но терпит. Уже стоя в ванной, она хватается за край толстовки, но не может решиться потянуть за верх. Руки трясутся, выдавая слабость. Сейчас она как никогда чувствовала себя опустошенно, одиноко. Она прикрывает глаза. Лучше сделать это быстро, не думая. Только Аканэ собирается последовать собственному плану, как в последнюю секунду руки опускаются. Она не может собраться, слишком сложно и страшно смотреть на изуродованное тело. На собственное изуродованное тело.       Аканэ слишком труслива, когда дело касается какой-либо истины. Сложно смотреть правде в глаза, особенно когда характер у тебя дрянной.       Простояв в таком положении несколько минут и собираясь с мыслями, Асакура всё же снимает толстовку. Медленно и аккуратно, щурясь, боясь увидеть свежие синяки. Но… она все равно их увидела. Здесь даже сложно подобрать слова. Если бы ее спросили, как сейчас выглядит ее тело, то между «не очень хорошо» и «плохо» она бы выбрала «хуёво». Аканэ нервно сглатывает и отрывается от лицезрения собственного отражения. Асакура хватает полотенце, что висело на сушилке, и кладет под кран. Она включает холодную воду и садится на край ванны, уже предвкушая, через что ей придется пройти. От соприкосновения кожи с ледяным полотенцем идут мурашки. Аканэ выдыхает сквозь зубы. Ощущения странные. С одной стороны, всё не так уж и болит, местами даже приятно, с другой же… блять. Она медленно водит по поврежденным участкам кожи, иногда дёргаясь от неприятных ощущений. Хочется верить, что такое в её жизни было в первый и в последний раз.       Только вот первым разом это не назовёшь. Просто впервые, когда всё настолько серьёзно.       Со смыванием крови она возится недолго, затем приступает к разбитой губе. Только здесь уже идут в ход ватка с перекисью. Щиплет ужасно, но потерпеть надо. В конце концов, удары же как-то вытерпеть и не откинуться смогла же. После этого Аканэ медленным шагом плетётся на кухню, к холодильнику, за мазью. Только вот её обрывает стук в дверь. Аканэ хмурится, ибо это было чересчур быстро. Обычно Коко тянул до вечера. Но сейчас, видимо, всё изменилось. Как и он сам, в принципе. Больше не в: Чёрных Драконах», не таскается с бедным Сейшу…       Асакура не торопится открывать. Сначала заходит в комнату, натягивая на себя футболку, и лишь затем подходит к двери. Аканэ кидает мимолётный взгляд на биту, что стоит рядом. Вдруг не Хаджиме вовсе? В ней включается параноик, но ненадолго. Она старается быстро отогнать мысли подобного плана и открывает дверь. Аканэ встречается с насмешливым прищуром парня, и на душе становится холодно. Коко поначалу и не торопится входить. Смотрит внимательно на её разбитую губу и тяжело вздыхает. Аканэ хочется дерзить, сказать что-нибудь едкое, и ей даже кажется, что на кончике языка начинает ощущаться яд, как Хаджиме всё же заходит. Вразвалочку, слишком по-деловому. Это уже третья их встреча после долгого затишья от него, когда Асакура начала думать, что Коко умер. С каждой встречей она всё больше и больше подмечает, как он изменился, даже движется совсем по-другому. Хаджиме переводит свой взгляд на Аканэ и смотрит на неё, как и на саму квартиру, слишком брезгливо.       В целом, Коко в её квартире выглядит слишком неестественно. Чужеродно. Такие места — потрёпанные, почти разваливающиеся — явно не для него.       — Асакура, — начинает Хаджиме. Он никогда не называл её по имени, а она и не просила. В конце концов, их и знакомыми сложно назвать. Просто… коллеги? Хотя, наверное, даже это слово не сильно-то и подходит. Она никогда себе не признает, но то, что от него не было вестей долгое время, глубоко задевало. Поэтому и статус их взаимоотношений весьма неоднозначный. Всё сложно.       — Коко, милый, — тут же откликается Аканэ, сладко растягивая гласные в его имени. Ей хочется делать вид, что всё хорошо. Только вот она дерьмовая актриса. Парень тем временем заходит в её комнату и кривится от царившего там бардака. Ну или от неприятного запаха. В конце концов, её поваляли по асфальту.       — Если ты ничего не узнала и я приехал сюда зря, то лучше сразу скажи, и нечего разыгрывать комедию, — вот так просто, без всяких прелюдий заявляет он. Хаджиме смотрит прямо, будто пытаясь лишь по внешнему виду понять всё. А она тушуется вдруг. Теряет всю свою спесь. Недолго песенка играла.       — Ну-у…— Аканэ тянет, пытаясь собраться с мыслями. Вспомнить вчерашний вечер, все неосторожно произнесенные фразы и прочее. Всё, что могло бы улучшить её положение перед Коконоем. Это было… сложно. Падать в его глазах совсем уж не хотелось. Не хотелось снова терять его на неопределённый срок. Хоть он и бывает довольно противным, но к нему она привыкла. — Они только-только вступили в банду, вроде как. — Аканэ смотрит в пол, не решаясь поднять глаза. — Ещё бы немного, и я бы тебе даже имена все назвала, но всё, что я знаю — они вместе были в исправительной школе. — Она разводит руками в сторону. И на этом всё.       Только вслух она этого не говорит. Впрочем, Коко и без слов понимает.       — Не густо, — произносит довольно очевидный факт он. Коко устало потирает лицо руками. Только сейчас Аканэ вдруг кажется, что он похудел. Кажется, даже синяки под глазами появились.       — Что есть, но… — она вбирает в лёгкие как можно больше воздуха; Аканэ не хочется всё вот так вот оставлять, — дай мне немного времени, и я вернусь туда, попробую ещё разузнать.       Он усмехается. Поднимая взгляд на неё и усаживается на диван.       — Неужели не терпится ринуться в новый бой? — Коко язвит, вальяжно раскидываясь на её диване, не оставляя места ей. Аканэ приходится стоять, прожигая его взглядом. Она опирается на стенку, находя единственную опору, потому что стоять откровенно устала. Да и всё болит.       — Ну когда я тебя подводила? — Асакура не сразу понимает, что ляпнула. Когда до неё доходит, то становится уже поздно.       — Сегодня? — Коко вздёргивает бровь, на его лице нет и намёка на улыбку. Он был разочарован, и сама Аканэ прекрасно разделяла эти чувства. Ей крайне неловко, потому что, ну, раньше было лучше. Даже Коконой раньше был совсем другим. Сейчас же всё скатилось в бездну. После происшествия в Канто Коко стал совсем другим. Она знает о том, что там было, лишь из уст других, но и этого хватает, чтобы понять, какой ужас там творился.       — У всех бывают неудачные дни, — в своё оправдание говорит Аканэ. Руки дрожат, и закурить хочется. Если это всё какие-то испытания на прочность от судьбы, то ей такого не нужно. Она готова поднять руки вверх и сдаться. Но это чувство ненадолго. Секундная слабость. — Заведу каких-нибудь полезных друзей, и всё нормализуется.       Коко почти не слушает её. Ему становится её жалко даже. Асакура в его понимании слишком отчаянная. Постоянно влипает в неприятности и делает всё в убыток себе. Порой ему кажется, что ей недолго осталось, и совсем скоро она заимеет такие проблемы, что они сведут её в могилу. А он этому только способствует, и то из жалости. Но Хаджиме признаёт, иногда работать она умеет.       — Ты не очень-то и компанейская личность, — как бы в укор говорит Коко, он оглядывает Асакуру с ног до головы. — Да и выглядишь ты, мягко говоря, хуёво.       — Я же прошу, дай мне немного времени! — Это мольба, крик о помощи.       Коко вздыхает и ничего не отвечает. Рукой он залезает карман куртки и достаёт небольшой конверт, что кидает на то место, которое он сам занимал некоторыми мгновениями ранее.       — Это не за работу, — как бы невзначай бросает он. Коко даже не оборачивается, и Асакуре остаётся любоваться его спиной. — Мне просто стало жалко тебя… Через пару недель напишу. — Это его последние слова перед уходом. Признаться, они оставляют некий след на ней, и Аканэ сложно с этим разобраться.       Она разбита от и до. Аканэ совершенно не знает, как с этим всем разобраться. Она устала, выдохлась и… она ещё много синонимов сможет подобрать, дабы описать собственное состояние. Всё, что ей остаётся в ближайшее время — залечивать собственные раны и просто спокойно пожить. Ещё, просто на всякий случай, лучше прикупить краску для волос…       Потому что, если придётся снова идти в ту часть Роппонги, то лучше перестраховаться.