Танцуй, словно завтра никогда не случится

POV Юки

      Летний ветерок прохаживался в стенах заброшенной фабрики. Ночные ароматы цветов, совсем нетипичные для Петербурга. Я их слышала разве что в окрестностях Самары, куда ездила к дальним родственникам мамы на каникулы. Насыщенные, вкусные и даже тяжелые… Они казались чужеродными, странными и очень непонятными для Северной столицы. Но мне нравилось, я жадно вдыхала ароматы полной грудью и наблюдала за звездами.       В реальной жизни я была на Крупской один лишь раз — чудом смогла вырваться из суматохи и вечного «не успеваю» своей жизни на игру по Дозорам. И всю ночь чувствовала себя свободной и на редкость счастливой в образе сумеречной лисицы. Мы бегали по всей огромной территории завода в поисках неизведанных существ, и даже их иногда находили, жгли костры и жарили на них сосиски, устремляя взгляды в теплую августовскую ночь.       Здесь же… не слышно звуков города, я не могу выйти с территории, могу лишь бродить по корпусам и этажам огромного завода и вдыхать запахи южной ночи. Но я не против остаться здесь на подольше. Я… давно не ощущала себя настолько спокойно, защищенно и «в мире» душой и телом. Я как будто исцелялась с каждым вдохом. Как же я устала от чертовых трагедий, от того, как душу разрывает на части мелкими клочками… Но я вернусь, мне просто нужно собраться, исцелиться и… решить одну мелкую неприятность внутри самой себя.       Я не знала, сколько времени прошло, я просто наслаждалась спокойствием, глядя в небо. Я вспоминала о маме с папой, о Казу. Мысли о них не причиняли боли, только тоску. Я наконец осознала, полностью осознала, всем своим существом, что они мое любимое, горячо любимое, но все-таки прошлое, которое не вернуть. И я попрощалась с ними. Я надеялась, что увижусь с ними в следующей жизни, что нам с ними будет снова по пути. Я плакала и прощалась с ними, отпуская в небеса. На этот раз без истерик и обмороков. На этот раз с улыбкой и просьбой благословения, просьбой смотреть за мной и хоть иногда приходить во снах. И мне казалось, они улыбались мне в ответ, и я будто почувствовала, как папа гладит меня по голове. Я… получила свое благословение, которое просила, и прощение, в котором так нуждалась, но хотела вечно чувствовать вину. Но… мне не дали. Меня отпустили и даровали свободу.       Этот завод — словно разграничение между миром живых и мертвых. И я не здесь, и не там. Наверное именно поэтому я вижу и думаю отчетливее, яснее, чем раньше. Смерть, ее близость, дает эти сокровенные понимания, знания. Но не подпускает меня к себя, не заключает в объятия. Мне не к ней. Мне пора домой, к Манджиро. Сердце екает и наполняется теплотой. Но сначала… пора найти их. Тех, кого ко мне все это время и на пушечный выстрел не подпускали. Но… я готова сделать свой выбор. Теперь… я знаю о них почти все.       Я призраком летела, едва касаясь грязного пола, заваленного досками и разбитым стеклом. Откуда-то я знала направление, меня вела невидимая ниточка, и с каждой минутой она становилась отчего-то теплее…       Они сидели у костра. Дед шмыгал носом и шевелил досками в огне. Они переворачивались, вздымая к потолку сотни, тысячи искр, растворяющиеся в ночи словно бабочки, взмахнув напоследок пламенными крылами.       Девушка обняла острые коленки, вся черная, словно тень… и только зеленые как изумруды глаза внимательно наблюдали за пламенем, обрамленные копной ярко-рыжих волос. Я села между ними, на меня даже не подняли глаза, словно и так понимали, знали о каждом моем движении, а, возможно, и о каждой мысли. Они уже знали, что я хотела сказать. — Пришла попрощаться? — спокойно выдохнул дед. — С тобой — да. Но не с ней, — кивнула я на девушку, — я не могу попрощаться с частью самой себя. А подавлять — себе дороже… — Но ты же знаешь, кто я, — прошелестела девушка, — После всего, что тебе рассказали о черном импульсе… — Манджиро не принимал его, не принимал «страшную» часть себя, до конца старался подавить и бороться. Именно эта вечная борьба сделали с ним то, что сделали. И это неправильно. Я не могу отрицать, что испытываю боль, не могу отрицать, что мне плохо. И не хочу это подавлять. Это… странно. Словно отталкиваешь частичку самой себя. — Хахахаа, — заливисто засмеялся дед, — А если она захочет причинять боль другим? Избивать и мучать? — Нету ее и меня. Есть только я. Я тоже часто этого хочу. Причинять кому-то боль. Я не святая. Другое дело, что я в итоге делаю со своими желаниями. Мой импульс делает меня полноценным человеком, и она отделилась от меня, когда умерли близкие… потому, что я не хотела принимать, все время бежала от боли и осознания собственной беспомощности. Прости меня, — улыбнулась я девушке и, кажется, она улыбнулась в ответ, — Возвращайся домой, я проживу свою боль также, как это делают миллионы других людей, — протянула я к ней руку.       Девушка кивнула и растворилась тенью в моей ладошке, заполняя ноющую пустоту в сердце. Боль на мгновение накрыла с головой, я закрыла глаза. Больно, страшно, хочется плакать и биться в истерике и… я позволю себе все это. Но не сейчас. — Ты сильнее и мудрее, чем я думал, — задумчиво пробормотал дед, — Я прихожу к тем, кто способен породить импульс, такие люди невероятно талантливы. Но способны реализоваться только тогда, когда пройдут через свою боль. Примут ее и себя. Ты очень умна, своевольна и сильна духом. — То есть не талант к балету стал решающим? — удивилась я. — Нет, деточка, твой интеллект и сила воли, именно они сделали из тебя лучшую балерину в твоем возрасте. У тебя же изначально вообще таланта к балету не было, разве ты не помнишь? — И действительно. Я года два была худшей в классе. — Насчет тебя я спокоен. Ты реализуешь свой потенциал. Научись плыть не только против течения и будь благодарна за то, что оставил тебе папа. Ты быстро всему научишься и добьешься успеха. Реализуешь потенциал. — А Манджиро? — Его талант — невероятная интуиция и сильное тело, скорость реакций. Он выбрал жизнь без импульса. Мальчик в прошлой жизни… слишком погряз в самом себе. Такой, какой он сейчас, уверен, он бы выдержал груз импульса и понял, что за ним стоит. Но тоже прошел через свой ад, больше черный импульс в нем не пробудится. Он — часть его. — Полнота души? — Именно… тебе пора, девочка. Ты итак здесь слишком много времени провела. Тебя ждут, — улыбнулся дед, а мое тело как будто растворялось в ночной мгле…

end POV Юки

***

      Пробуждение давалось тяжело. Виски давило, боль разной интенсивности неравномерно распределялась по телу. Тяжело. Тяжко и больно. Еще и подташнивает. Отвратительное состояние. Юки медленно открыла глаза. В палате темно, и только где-то слева небольшой источник мягкого желтого света. Подвигала ногами и руками, убедилась, что все на месте. Только гипс на левой руке и ноге, да гребаный катетер, который она, приподнявшись, выдернула из себя. Тяжело дыша, оглянулась. Мерно пиликали приборы, и Юки их отключила за ненадобностью. Пиликанье бесило, раздражало воспаленный мозг, даже смотреть было больно. Нехило ее приложило.       Юки оглянулась вокруг себя, с трудом распознав диван, на котором кто-то спал спиной к ней. Сердечко радостно ухнуло, когда она распознала блондинистые волосы до плеч. Улыбнулась, с трудом вставая с кровати. Правая лапка на полу, левая — на весу, встала — закружилась голова так, что она чуть не упала. Но выпрямилась, облизнула пересохшие губы, очень хотелось пить. Но еще больше хотелось потыкать лапкой Манджиро. Интересно, как давно он ждет? Хорошо ли кушал, пока она валялась в бессознанке? Или опять потреблял одни дораяки?       Цепляясь за предметы и еле сдерживая тошноту Юки доковыляла до дивана и, морщась, села на него. Такое ощущение, что машина протаранила еще и ее зад, ибо пятая точка вопияла от боли порой также, как и голова. Или они просто поменялись местами и функциями? Это многое объясняло.       Манджиро спал сном младенца в обнимку с небезызвестной простыночкой. Чуть не слюни в нее пускал. Или все-таки пускал? Такой безмятежный и спокойный, жаль нарушать. Но кто-то же должен был добыть для Юки водичку? А лучше чай, сладкий, с двумя кусочками сахара. Хоть Юки и тошнило, но при мысли о сладком желудочек начинал бурчать громким ревом. И все-таки… Юки нежно провела пальчиком по пухлой щеке парня, пощекотала под носом. Майки чихнул, но не проснулся, смешно дернув челюстью. Юки бы его поцеловала — но тянуться к нему головой было жутко больно, а в глазах начинали танцевать разноцветные пятна, как бы намекая на скорый и неотвратимый обморок. Юки забралась рукой под одеяло, нащупала пространство между ребер и тыкнула. Гаденыш недовольно буркнул и продолжил дрыхнуть. — Манджи! — разозлилась Юки, пить хотелось невероятно. Во рту и глотке словно коты нассали и насрали, закидав свое «творчество» комьями наполнителя. — Ммммм, — подало оно голос, забираясь носом под плед, — Дракен, дай поспать, сука! Ночь на дворе! — если б не было так больно, Юки бы заржала. Майки не в первый раз путал ее с Кенчиком. И, надо сказать, Кенчика с ней тоже как-то попутал, из-за чего во внешнем дворе дома разразилась драка века. По разъяренному виду Дракена и нетипично смущенному виду Майки складывалось ощущение, что он Кенчика пытался анальной девственности лишить. Да и дулся на Майки Кенчик тогда нетипично долго. Тогда Эмма и Юки решили проявить вежливость и даже не спрашивали, что случилось. Но у Юки были свои предположения, была у Майки одна дурная привычка — при побудке укладывают Юки под себя и пытаться совершать некоторые…ммм… действия. — Эххх… теперь меня звать Дракен, — разочарованно вздохнула Юки.       Плед суматошно задвигался, из-под него показался глаз. Глаз изумленно моргнул, и из пледа высунулась голова. Такая вся всклоченная и родная башка, Юки почему-то соскучилась по этому виду, столь драгоценному сердцу. — Юки? — Теперь Дракен, — Майки привстал на колени и осторожно провел рукой по щеке девушки. — Неееет, точно Юки, — аккуратно обнял он ее, положив голову на плечо, — Дождался, — облегченно выдохнул он. — Не уходи от меня, — обняла она его в ответ. — С хуяли я вообще уходить должен? — Не знаю… просто… — Не дождешься, — поцеловал он ее в лоб, — не больно? — Больно. — Где? — Везде. Вот вообще везде… — Ничего, скоро пройдет. Я рядом и буду рядом. Скучал… боялся, что ты не проснешься, — шептал он. — Прости, прости меня. Я не понимаю, как все это так получилось. — Зато я прекрасно понимаю. Ты не виновата, Юки, — он отстранился, сияя улыбкой, — и все-таки тебе надо на кроватку. — Не хочу на кроватку! — фыркнула девушка, — Хочу к тебе! На ручки! И пить… очень хочу пить! Чай с сахаром. Пиздец как хочу! — У меня кола есть… но ее тебе точно нельзя пока. Схожу к медсестрам. А пока… — аккуратно поднял он девушку на руки, пронес до кровати и уложил, подоткнув одеялко, — Лежать и не сбегать! — Куда мне бегать? — кивнула Юки на ногу. — Зная тебя… я б вообще связал. Так, на всякий случай. — Я тебя как-нибудь во сне свяжу. На всякий случай, — мстительно ответила она. — Извращения оставим на потом, тебе их точно пока нельзя, — рассмеялся гад, поцеловал Юки в макушку и со всей дури побежал к медсестрам со счастливой улыбкой до самых ушей.