Триединство

      Целоваться с Чаном — как есть щербет в жаркую погоду, когда губы сначала обжигает холодом, а после растворяет в мягкой сладости, увлажняя сахарным сиропом. Чан и сам напоминает щербет — снаружи кажется ледяным, а внутри раскрывается истинная нежная натура.       Чанбин же как шоколад — горький, вероятнее всего, потому что от поцелуев с ним немного вяжет язык, а на губах остается терпкий привкус. Чанбин любит темные вещи и терпеть не может горький шоколад. Он все твердит, что не романтик, но порой от его слов хочется растаять, как леденец на языке. Внутри него — стопроцентно карамель — Джисон видит это по его глазам — тягучая и вязкая, но до невозможности вкусная, сладкая, что аж зубы сводит, если проглотить слишком много. Но Чанбина хочется — всего и как можно больше.       Хан любит получать поцелуи от обоих. У него щеки напоминают два больших персика, налитые бронзовым закатом и сочностью солнечных дней. Смущает лишь маленькая родинка: Чанбин шутит про прилипшую шоколадную крошку, а Чан твердит про собственную Полярную звезду, что неизменно приводит к Джисону. Приводит, кстати, не только Чана, но и его, и Чанбина пальцы, которые постоянно находят удобный момент, чтобы в эту родинку ткнуть. Хан не вредный — по крайней мере, теперь, спустя какое-то время. Раньше кусался, стоило только чьей-нибудь фаланге оказаться в опасной близости от его щеки. Сейчас терпеливо сносит аккуратные тычки, сменяющиеся звонкими поцелуями, от которых хочется в смущении тереть лицо, но он боится потерять эти теплые ощущения любимых губ.       Хан, конечно, себе в этом никогда не признается, но вообще-то он обожает внимание. И, наверное, больше получать, чем уделять другим. Его парни об этом прекрасно знают — ведь Хан буквально светится от счастья каждый раз, как только ему удается украсть хоть одну искорку во взгляде, лишний комплимент в свою сторону, а от теплых объятий сразу двух пар рук он просто тает не хуже мороженого в жаркий летний день. И на вкус такой же сладкий — притворяется только холодным и важным.       Чан любит его за эту многогранность, где в одном человеке сразу роится миллион мыслей, что рвутся из него нескончаемым потоком, безграничный талант сочетается с мнимой скромностью, а внешняя утонченность соседствует с вечно надутыми щеками и мощным торсом, пусть и не таким, как у Чанбина. На нем, кстати, Хан безумно любит отдыхать, частенько забывая сразу отойти в кровать, а потому засыпает, вдыхая растворенный в воздухе шлейф духо́в и кожи, пока сильные руки не переносят его заботливо и осторожно на подушки.       Хан болтливый до жути, но Чанбина и Чана это не раздражает нисколько, хотя по натуре они и не такие говоруны. Хан удивительный — порой забьется в свой угол, обмотанный пледом, в дурацком ободке, с лохматой челкой назад, смотреть аниме до глубокой ночи, когда успеваешь только моргнуть — и уже за окном брезжит рассветное солнце, забираясь своими лучами прямо на экран и тонко намекая пойти спать хотя бы сейчас; а иногда Хан — электровеник, носится как оглашенный по квартире, выплескивая волнами свой бушующий поток энергии. И хёны совершенно не против — принимают дружно, с радостью, позволяя этому веселому безумию захватить их с головой.       Хотя Чанбин вообще-то всегда кажется спокойным, от него веет теплом и надежностью, на самом деле он самый шумный из них — пожалуй, именно от него Хан перенял эту черту. А Чан пусть со стороны и выглядит вечно сосредоточенным и усталым, просто не показывает часто истинного своего лица: глаза у него добрые, живые, а улыбка яркая — хочется даже зажмуриться иногда. Он странно флиртует, ловя на себе скептические взгляды, а после забавно смущается под громкие возмущения других парней.       На самом деле Хан очень эти моменты ценит. Он знает — у всех троих много работы, и не всегда хватает времени не то что на эту милую кутерьму, но и даже просто выспаться всем втроем, согревая чьи-то вечно холодные руки и сбрасывая в очередной раз закинутую ногу со своего бедра. Самые важные воспоминания Хан хранит особенно бережно, не позволяя им стереться из памяти или разбиться о тусклую безрадостную рутину.       Он честно старается разбавлять ее, как может, но последнее время не покидает чувство, будто все его старания капля за каплей бесследно исчезают, словно пропадают зря. Его хёны больше не разделяют с ним вечерний разговор за совместным ужином, потому что этих ужинов больше нет. Чанбин возвращается домой молчаливый, а сил в его могучем теле хватает на маршрут «душ — кровать», и он иногда даже забывает пожелать спокойной ночи. Чан все еще помнит, что надо спросить, как дела, чмокнуть перед уходом или даже попробовать ханову стряпню, но он тоже измотан так сильно, что слишком явно бросается в глаза то, что как будто бы все это делается нарочно.       Поцелуи от Чана — колкие, мимолетные, с противным привкусом извинений. Объятия Чанбина — холодные, грубые, в них как в ловушке у зверя: никакой защиты, если тебя поймали. Хан обеспокоен, но ничего сделать не может. С каждым днем ему все больше не кажется. Видит, как отдаляются дорогие ему люди. Напряжение растет как снежный ком, но Хан не из тех людей, что будет насылать бурю, рассыпаясь в ругани и топя себя и других в пучине ссоры. А что если Хан больше не интересен? Если и Чан, и Чанбин устали от нескончаемой болтовни, от дурацких идей и его вечного присутствия? Что если его просто больше не любят?.. Тогда он просто сам медленно и безнадежно утонет в накатывающей волне одиночества.       До Чанбина и Чана к дням рождения Хан был совершенно равнодушен. Бессмысленные траты, попытки понравиться другим, а это всего лишь день в году, ничего не значащий ни для кого, если про него не знают. Так и сейчас, снова, Хан не хочет ничего праздновать. Фейерверк эмоций, миллион и один сюрприз, которые каждый день рождения ему обеспечивали Чан с Чанбином, вдвое, а то и втрое, вчетверо больше внимания, счастливых искренних улыбок, заинтересованных в том, чтобы подарить незабываемый праздник, — все это в прошлом. Ощущать себя главным героем, не заботиться, удобно ли гостям, не суетиться для других, потому что все крутятся вокруг тебя, — теперь, наверное, снова этого Хан примерить на себя не сможет, сюжет счастливой картинки разбит на кусочки в его собственной голове.       По крайней мере так он думает, пока вечером того самого дня уставшие больше обычного, Чан с Чанбином не появляются в комнате с огромным свертком в руках. Дышат тяжело, на лицах милый румянец, потому что на улице жара стоит не особо привычная для такого сезона. Хан в смятении, в голове мыслей ноль, и даже прохладный ветер от кондиционера не помогает придумать хоть одно слово, чтобы сказать что-нибудь этим двоим. От тоски сердце сжимается, ведь за все эти дни он только и делал, что переживал, боясь ляпнуть лишнего. Это противоречие готово было сожрать его, и только у Хана находятся силы, чтобы все прояснить, перед ним появляются эти двое, до ужаса довольные, аккуратно ставят сверток на пол, почти не дыша на него, как будто там какое-то сокровище. Хан дуется, едва сдерживает поступающие слезы и ждет объяснений.       — С днем рождения, — от широченной улыбки Чана на секунду противно, а затем так тепло и солнечно, что мозг словно включается. Сопоставляет два и два, но до конца не может все осознать — в голове громко звучит сигнал тревоги и мешает нормально формулировать.       — Твой подарок, — Чанбин, непривычно смущенный и скромный, к счастью, избавляет от необходимости додумывать столь сложную в этот момент мысль. — Прости, мы хотели сделать сюрприз, поэтому ничего не говорили. Пропадали так надолго…       — Мы немного подработали, чтобы скопить лишних денег и купить тебе ее. Ты ведь так долго о ней мечтал, — подхватывает Чан, вместе с Чанбином протягивает руку - как спасательный круг, потому что Хан держится за них словно идущий ко дну. Подходит ближе к свертку и чуть ли не плачет, осознавая, насколько глуп.       «Значит, они все это время трудились в поте лица, чтобы порадовать меня», — думает Хан; хлюпая носом, разрывает упаковочную бумагу — ничем не примечательную, белую и безликую, которую оттого совсем не жалко. Снимает слой за слоем, обильно поливая пол слезами под взгляды недоумевающих парней. Они думают, что это от столь трогательного момента, — даже не подозревают, что на самом деле творится на душе у Хана. Но он не будет им рассказывать, потому что это чистейшая глупость — подумать, что он вдруг стал неинтересен.       Он просто дурак. Из-под последнего слоя бумаги торчит темный, все еще пахнущий лаком и деревом гитарный гриф – давняя мечта, которая бережно хранилась в головах дорогих ему людей. Хан замирает, не в силах сказать ни слова, только трясущиеся руки сдирают остатки ненужной оболочки. Красивая, темно-синяя, как вечернее небо, электрогитара отражает заплаканное лицо, а в обе щеки, мокрые от слез, одновременно прилетают звонкие поцелуи. Шепчут: «С днем рождения», обнимают так крепко, что Хан еле удерживает подарок в руках. Как и себя, впрочем.       Сам Хан вообще-то не сентиментальный, но обожает романтику и иногда позволяет себе поплакать. Он как медовое пирожное — воздушный, с приторным привкусом поцелуев, а еще — точно так же не отлипает от кого-либо из своих хёнов, обнимая крепче, чем когда-либо. Чан чувствует в нем пряную сладость, а Чанбин — ранимую мягкость, что вот-вот готова разрушиться, если попробовать его сломать. Он нуждается в защите от дурацких мыслей и страшного мира, но теперь точно знает, что рядом всегда будет кто-то из старших, — потому что его стопроцентно и бесконечно любят.