Don't deceive me, Fox

Под кимоно залетает холодный январский ветер, но Сонхун даже не морщится — привык к убивающим внутренности морозам. Ножны неприятно бьют по бедру на каждом шагу, напоминая не стоять столбом и двигаться, чтобы не вызывать подозрений у местных жителей. Мимо проносится телега, едва не сбивая с ног и разбрызгивая грязь с вымощенной камнем дороги. Девушка, стоящая под хлипкой крышей и укутанная в кимоно и шаль сверху, косится на Сонхуна из-за расписного веера и сверкает шоколадом своих глаз. Чудесно. Сонхун спешит спуститься вниз по грязной улице, дабы увидеть резную табличку постоялого двора, где он и затаится до завтрашнего рассвета. Беззвучно ступает холодными ступнями по дереву и нарочито медленно отворяет сёдзи, чтобы дать время и себе, и постояльцам, находящимся внутри. Внимательные глаза первым делом скользят по горожанам и приезжим, спокойно трапезничающим и даже не поднимающим на внезапным шум голов. Нужный человек оказывается в самом углу зала, откинувшийся спиной на стену и скрестивший руки на груди в недовольном жесте — слишком долго ждал неторопливого Сонхуна. Хозяйка заведения при виде нового гостя приветливо наклоняет голову и растягивает губы в милой улыбке. Сонхун скользит по татами словно по льду, со всей присущей ему грациозностью и плавностью в движениях. На нужном ему столе уже есть несколько мисок с рисом, тофу да рыбой, заранее заказанные предусмотрительным гостем в тёмном. Стоит скрестить ноги под их столиком и потянуться к палочкам, как на него тут же поднимают полный осуждения взгляд. Это вполне ожидаемо — товарищ из того типа людей, что приходит чуть раньше и ожидает от собеседника того же. — Позволь спросить, почему ты так задержался? — недовольно поджимает губы, но больше ничего не говорит, сдерживаемый отличным воспитанием и имением манер. Ткань кимоно неприятно давит на царапину, оставленную городскими стражами в недавней погоне у границы. Сонхун не спешит отвечать, поправляя одеяния и откладывая палочки обратно. Он — глыба льда всегда, когда ему это нужно. Вполне полезный талант, если все вокруг только и пытаются считывать твои эмоции. Нужно быть умнее; думать наперёд. — Я не задержался — это ты пришел раньше, — совершенно равнодушный ответ. — Тем более, Чонвона ещё не видно. Внезапно девушки-служанки тушат несколько свечей, оставляя в помещении полумрак. Сонхун косится глазами в сторону специально оборудованной сцены для танцев гейш. Как и следовало ожидать — занавесы разъезжаются и свой величественный танец начинает очень красивая девушка, одетая в голубое кимоно с рисунком снежинок. Её кожа абсолютно белого оттенка, пусть пудры на ней не заметно. Чонсон даже не смотрит на выступление, сверля взглядом свой вишневый чай, который он так любит. Жидкости в чашке ровно по самый край — не сделал ни глотка, как бы не хотелось сейчас согреть горло. — Сонхун, нам нужно уходить из столицы как можно скорее. Люди Сатохито за нами сюда не сунутся, но могут объявить награду за розыск или нанять специальных людей, — его тон не терпит препирательств, пусть Сонхун и знает, что последнее слово всё равно за ним. Слышатся тихие шаги, и вот к ним подсаживается третий человек, серьезно оглядываясь вокруг — для него это не шутки. Чонвон боязливо опускает глаза на свои колени, скрытые несколькими слоями одежд, которые на него утром нацепил Чонсон. Пальцы яркого красного оттенка — замерз на улице, пока разыскивал людей, способных продать две лошади или запасы еды. Пусть ему всего семнадцать, но он вовсе не беспомощный, как ему всегда твердил его злой и занятой отец, не готовый любить кого-либо кроме себя и младшей дочери-красавицы. — Ну как? Две пары глаз смотрят на Чонвона — самого младшего за столом. Чонсон тяжело выдыхает и наливает ему чай; придвигает палочки, миску с рисом и жаренным тофу. Чонсонова тарелка все ещё полная, но он даже не смотрит туда. Сонхун молча жует, предпочитая проводить трапезы в тишине, однако сейчас тема действительно важная, и не обсудить её нельзя. Танец заканчивается также внезапно, как и начался. Зал взрывается громкими аплодисментами от нескольких толстых господ и хозяйки, когда девушка прячет лицо за веер и низко кланяется. Пуганый Чонвон нервно дёргается и приходится давить в себе надменную усмешку. В конце концов, этот ребенок впервые видит подобное. Впервые сидит где-то вне своего дома, впервые общается с кем-то помимо членов своей семьи. И как только сумел сбежать из страны, пересечь границу и оказаться тут? — Я нашел человека, который может отдать двух здоровых лошадей, — немного неловко рассказывает Чонвон, поправляя накидку на плечах и мешая рис в миске. — Но цена там большая. — Цена не важна. Где можно его найти? — спрашивает Чонсон, переводя взгляд с Сонхуна на Чонвона и обратно. Кажется, на улице начинает темнеть. Время едва перевалило за пять часов, но на дворе зима, а значит, такое вполне нормально. Всё равно им это играет на руку — в ночи легче спрятаться от часовых, пусть днём с толпой смешаться тоже не очень-то и сложно. — Кажется, его дом чуть южнее центральной площади. Я вас проведу. Чонсон кивает и успокаивается, возвращаясь к своей еде. На сцену выплывает другая танцовщица, более высокая и уже в ярко-розовом кимоно, усеянном лепестками цветущей сакуры. Она кружится, подбрасывает и ловит веер, изгибается на сцене и сразу приковывает к себе внимание. У таких, как она, есть шанс выйти замуж за богатого торговца или высокопоставленного советника, родить ему ребенка и жить счастливо до самой смерти, ни в чём не нуждаясь. У таких, как они — сбежавших, теряющихся и затаившихся — шансов нет. И даже если Сонхун, как хороший ниндзя, выращенный в поселении на верхушке горы среды диких лесов, сможет как-то пристроиться и заработать себе на жизнь нелегально, то Чонвон, ещё совсем зеленый и юный — нет. Он окочурится быстрее, чем поймет, что и как нужно делать. Обидно, ведь парень смышленый и дай ему хоть небольшой толчок в нужном направлении — сразу все обдумает и поймет. Сможет встать на свои поломанные ноги самостоятельно. Они молча доедают и Чонсон уходит к хозяйке, дабы попросить комнату на троих и затопленную баню. Сонхун продолжает разглядывать постояльцев, но взгляд упорно прилипает к одному парню, жующему лосося — явно не местный. Губы у него необычной для здешнего поселения формы, а глаза — большие и живые. Наверное — заморский, ибо кожа у него вся обцелованная солнцем и очень необычного оттенка. Таких людей тут не любят, какими бы разумными и полезными не были. — Идём, — внезапно окликает Чонсон от лишних мыслей. — Я договорился. *** Место, куда их на следующий день приводит Чонвон — обычный жилой дом, ничем не отличающийся от десятка таких же. Сумки с собранными вещами тяготят всех, когда они оглядываются по сторонам и ныряют внутрь двора. — Нишимура Ники, — представляется парень, встречающий их. Выглядит он молодо — вряд ли старше Чонвона. Едва ли ему есть семнадцать, но Сонхун на это закрывает глаза, ведь всё, что его интересует — живые лошади и оплата товара. Он здесь не для того, чтобы выяснять почему и зачем Ники в таком возрасте торгуется. Сонхуну всё равно. Ники не пускает их в дом. Ведет по энгаве к внутреннему дворику, а следом прямиком в конюшню, где низкая девушка кормит лошадей и встречает их глубоким поклоном. У них с Рики не так много заметных внешних сходств, но тёмные глаза и пухлые губы определенно одинаковые — брат и сестра, не иначе. Сонхун кланяется в ответ и быстро осматривает обстановку на подозрительные объекты или наличие лишних людей. — Выбирайте двух любых кроме жеребят. Отдам за обговоренную цену, — не затягивает Рики, вставая к сестре и не мешая осматривать лошадей. Все на вид здоровые и Чонвон с блеском в глазах гладит одну из них по морде, когда она наклоняется и фырчит на него. Выглядят вполне ухоженно и сносно, и пока Сонхун молча присматривается к кобылам, Чонсон отваливает нужные деньги — как за четверть небольшого дома. Лошади нынче дорогое и очень важное удовольствие — не жалко на них такую сумму. Можно сказать спасибо тому, что Чонвон маленький, низкий и худенький — поместится вторым в седло и не нужно покупать ему отдельную — третью — лошадь. — Беру эту. Сонхун выбирает белоснежную, чем-то похожую на него самого кобылицу, спокойно моргающую и едва помахивающую хвостом. Чонсону по вкусу приходится коричневая с шикарной гривой, которую до этого гладил Чонвон. Ники кивает, аккуратно выводит лошадей из загонов и отдаёт поводья новым хозяевам. Теперь на них лежит ответственность за ещё две жизни. Когда они прощаются с Ники и его сестрой и покидают конюшню на улице уже темно. Колёса телег звонко бьются об камень дороги, покрытый слоем снега и грязи, да вызывающим лишь одно чувство — отвращение. Теперь, когда у них есть средство передвижения, следующая цель — покинуть город и успеть добраться до соседней деревни прежде, чем императорские ищейки найдут их. По рассказам людей, которых опрашивал вчера Чонсон, за городскими стенами их ждет лес, кишащий разбойниками, демонами и óни. Сонхун знает, что от разбойников защитить себя он сможет: обучение мастерству синоби не прошло просто так. А вот с Чонсоном и Чонвоном вполне могли возникнуть проблемы: ни тот ни другой никогда ранее не участвовали в схватках, и это уже вытекает огромную сложность — они не смогут даже банально защитить самих себя. Мимо шагает девушка из явно богатой семьи: за ней спешит наставница, на лице чистый макияж, а одежда искусно расшита и стоит недешево. Длинные полы пачкаются о слякоть, но девица даже не смотрит под ноги — осанка и обязательный прямой подбородок. Мальчик лет восьми спешит за отцом-кузнецом, тащащим на себе несколько топоров и катан для самураев. Пожилые женщины стоят возле домов и торгуют рыбой, громко завлекая народ. Жизнь в этом городе не стоит на месте, бурлит узкой речушкой — волшебная столица. Сонхуну тут, однако, не нравится. Его Родина — спокойное и тихое место, где все друг друга знают и почитают. Покинутая в юношестве вершина горы — то, где он хочет состариться и умереть, перед этим прожив там же достойную жизнь. Кто знает, что дернуло его уйти оттуда в далёкие шестнадцать? Но сейчас выбраться бы из чертовой столицы, пока люди Сатохито не нагнали и здесь: глаза есть повсюду, пусть пока они первые дни в городе можно и не бояться. В конце концов, не стоило помогать сыну помощника императора сбегать из дома — проблемы минимум на пару лет обеспечены. А ещё комплектом идет паранойя и страх выходить на улицу. И несколько шрамов, оставленных стражниками на границе Хахве — быстро просекли, что бегущие ребята совсем не такие простые, как кажется сначала. Пак Чонсон одновременно и сломал жизнь, и сделал её лучше: количества денег, заработанных им за двадцать лет жизни и украденных из отцовского кошелька, точно хватит, чтобы теперь счастливо зажил и Сонхун, который до этого особенно не разбрасывался богатствами. Однако самое главное — новый товарищ, готовый броситься за тебя в пекло сражения и покарать всех и вся, держа в руках меч второй раз в жизни, а это — бесценно. Они прячутся за углом магазина тканей в паре метров от городских ворот. Стражники там — люди хитрые. Взятки не берут, за любой промах грозят отправить в тюрьму, что сейчас самый страшный исход, пока с ними маленький Чонвон и лошади. Их либо повяжут всех и заберут ценных лошадей в городскую конюшню, либо повяжут только старших, а Чонвон будет вынужден прятаться с двумя лошадями в одиночестве. Ни один из данных исходов не радует, поэтому остаётся только одно решение — всё обговорить заранее. — Если спросят, мы все братья, — старательно разжевывает Чонсон, пряча те деньги, что у него с собой, по подкладкам одежды и складывая в ряды, дабы не звенели. — Сонхун — самый старший, я — средний, а Чонвон — младший. Едем в соседний город к больному отцу с лекарством. Он вытягивает ладонь, в которой таятся несколько бутыльков, полных необычного раствора. На ярлыках, прикрепленных к горлышкам, красивым почерком выведены названия на японском. — Я спросил: такое продают только в столице. Сонхун убеждается в том, что побег рука об руку с таким человеком обречен на успех. Был бы Чонвон немного старше и имел бы за спиной побольше жизненного опыта, из них вышла бы самая замечательная команда. — Снимайте украшения, цепляйте на одежду в районе паха, туда не лезут, — абсолютная серьезность и уверенность в голосе. С ним не пропасть. — Молчите, я буду говорить. Язык вы не знаете, не дайте им этого понять, — хмурит брови Чонсон и специально горбит плечи. — Всё, собрались. Сонхун хлопает Чонвона по плечу, вынуждая посмотреть на себя. У Чонвона не видно паники в глазах: этот ребенок всегда был спокойным и рассудительным — его таким не напугать. Однако как бы серьёзно он не выглядел, ему все ещё семнадцать, а значит — все ещё ребенок и нуждается в банальной заботе. Они подходят к самым воротам с лошадьми, покорно следующими за ними. Высокий крепкий мужчина с явным лишним весом и очень хмурым лицом подходит к ним первым и оглядывает с головы до ног, выискивая запрещенное. Если не повезет и схватят на чём-то, придется использовать оружие и бежать со всех ног. Мужчина поочередно ощупывает сквозь кимоно и щурится на ножны Сонхуна, но предпочитает ничего не говорить — высокий рост, прямая осанка и серьезное лицо создают впечатление, что ты — самурай. Самураев чтят. Ниндзя — нет. Пограничный спрашивает что-то на непонятном для Сонхуна языке, Чонсон — отвечает. Никакой особенной агрессии к ним не проявляют, в интонациях слышатся усталость и нежелание общаться. Сонхун молчит. Чонвон не смотрит в землю, однако выглядит скромно. Втроём они создают впечатление обычных людей. Чонсон что-то говорит, вытаскивает приготовленные склянки и показывает стражнику. Тот довольно хмыкает и машет рукой, пропуская. Чересчур просто. Может, попался добрый человек. А может, о них уже доложили и поджидают за границей поодаль от ворот, притаившись в кустах и приготовив ловушки. Вполне вероятно, если учесть, насколько отец Чонсона был властным и не терпящим возражений. Для него сын, сбежавший прямо из-под носа — главных промах и позор. Вот уж если их поймают, наказание, которое будет ждать Чонсона, будет поистине жестоким и, возможно, почти убийственным. Они отходят от ворот прямо по грязной дороге, пачкая полы одежд и оставляя в слякоти следы. Январь: снег идет, но в недостаточном количестве, чтобы закрывать обзор или, что хуже, мешать путешествию. Горожане, тоже выехавшие из города или спешащие туда въехать, проносятся мимо в спешке — зимой опасно быть на улице. Есть риск не заметить в темноте разбойников — лишиться многого и получить страшные ранения. Можно замёрзнуть насмерть или простудиться да получить неизлечимую болезнь — не менее страшно. Они проходят немного вдоль дороги и останавливаются, чтобы обсудить план действий. Солнце давно село — опасность возрастает. Хорошо, что ниндзя с детства учат работать под покровом ночи, но всё же делать что-то с лошадьми и двумя другими спутниками, едва владеющими банальными приёмами на мечах — тяжело. — Сейчас прямо, — вытаскивает карту из-за пазухи Чонсон, мимолетно оглядываясь по сторонам. — Потом свернём в лес и на север до деревни. Сонхун предпочитает отмалчиваться всегда. Самостоятельно залазит на свою лошадь и терпеливо ждёт, пока коротконогий Чонвон сумеет залезть в седло к коричневой лошади. Без помощи, к сожалению, у Чонвона не получается: Чонсон аккуратно подталкивает и садится сзади следом. Они начинают движение максимально медленно — дают Чонвону привыкнуть к езде верхом, а лошадям к грязи под копытами. Это необязательно, но им трястись так ещё часа четыре, и тому, кто делает это впервые, будет труднее всех. В конце концов, Чонвон — парень молчаливый, и как бы больно ему не было, он будет упорно это скрывать, так что сделать ему небольшое одолжение — не проблема. Верно? *** Леса в Японии — величественная вещь, от которой с трудом получается оторвать глаз. Бамбук, кажется, устремляется прямо к небу, усеянный редкими снежинками. Сквозь ряды зеленых толстых стволов едва получается разглядеть дорогу — настолько близко они друг к другу. Компания беглецов заходит в лес и двигается рядом, дабы никто не был в начале или конце. Сонхун всё ещё молча косится на спутников, слепившихся на кресле в одно целое — странность. Однако всё же предпочитает никак это не комментировать, пусть поострить он любит. — Будьте внимательны: тут полно разбойников, — говорит Сонхун впервые за действительно большое количество времени, вызывая у Чонсона удивленную реакцию: отлипает от спины Чонвона и оглядывается по сторонам. Это небезопасно, ехать вот так — втроём, без нормального оружия и обмундирования, да ещё и в ночи. До леса приходится ехать дольше, чем они надеялись: копыта лошадей бесчестно тонут в месиве таявшего снега и грязи с песком, вынуждая немного сбавить темп и не издеваться над животным. Через пару часов, наверное, начнёт светать, если судить по погоде и примерно прошедшему времени. Фонарь, освещающим им путь — краденный с оставленного без присмотра ларька. Его прикрепили к крепкой ветви и сунули Чонвону в руки, чтобы освещал путь и не давал свернуть не туда. На удивление, лес даже не выглядит страшно — скорее величественно и восхищающее, как и все леса в Японии. Путь, если ориентироваться на расчеты Чонсона, не должен был занять более шести часов. Он рассказывал, как однажды проезжал тут с отцом в повозке, но тогда они ехали с императором и были окружены охраной по глотку — не дай бог с головы правителя упадёт хоть один волос. Сейчас их безопасность полностью в их руках, и это, наверное, самое пугающее. Разбойники никогда не нападают по одиночке, ведь проигрывать им нельзя. Накинуться толпой на одинокого путника, словно стая диких голодных волков — норма для них. Они к такому приучены. У Сонхуна с собой кроме денег и катаны никаких ценностей, а вот у Чонсона есть, и достаточно крупная. Ян Чонвон, без которого он наотрез отказался сбегать — вероятно и есть то самое «дорогое». И лишиться этой «драгоценности» из-за собственной невнимательности было бы очень глупо. Какие отношения связывают этих двоих — нераскрытая тайна, однако лезть туда Сонхуну не охото. Просто радуешься, что есть люди, так поддерживающие и помогающие друг другу; смотрящие друг на друга с блеском в глазах. Лошадь тихо фырчит, когда копыто соскальзывает с влажного камня. Сонхун нежно ведёт рукой по светлой гриве — настоящая красавица. Ещё и труженица, раз уже несколько часов везёт его лесу и даже ни разу не показывала характер. Как только деревья останутся позади, нужно будет остановиться у ближайшей речушки и напоить верных спутников — не людей. Путь кажется тихим и молчаливым. Глаза, которыми Сонхун долго вглядывается в практически неосвещённую густоту леса, начинают болеть. Чонвон кашляет, содрогаясь в седле всем телом. Не слышно даже птиц. Идеальная тишина, в которой легко потерять концентрацию, забыться и оказаться с ножом в спине. Хрустит ветвь в паре кэн от них. — Слышал? — внезапно шепчет Чонсон, хмуря чёрные брови. Чонвон открывает глаза и вертит головой в разные стороны — он пытался уснуть, сидя на лошади и оперевшись на чужую грудь своей спиной. Сонхун медленно кивает и напрягает глаза, стараясь оглядеться и увидеть чуть больше, чем позволяет тусклый фонарь. Неужели привлекли внимание? А если это дикие звери, почуявшие жертву? Сонхун не боится такого расклада событий — верное оружие всегда при нём. А вот с ворами придется немного труднее, ибо их много, а ты один — путники не считаются, ведь не умеют адекватно защитить себя и свою лошадь. Они проезжают спокойно ещё пару кэн, когда падает тусклый луч солнца и раздаётся первый громкий крик. А следом ещё один, и ещё — кричит целая толпа, пугая лошадей и бедного Чонвона, ставшего ещё бледнее, чем обычно: его пальцы дрожат вокруг ветви, сжимаемой почти до хруста. Шелест шагов слышится слишком близко. — Это разбойники, — мгновенно осознаёт Сонхун, становясь серьёзным до ужаса. — Вперёд, быстрее! Он дергает поводья с силой, вынуждая лошадь ускориться и мчаться меж стволов бамбука рысью. Чонсон проделывает то же самое сразу после него, ускоряясь и шепча что-то неразборчивое зажмурившемуся Чонвону. Того, кажется, немного трясёт, но он упрямо поджимает губы и кивает, подтягивая к себе фонарь и туша в нём огонь. Рассветное солнце освещает им путь не хуже. Сквозь стволы позади виднеются люди, бегущие за ними на огромной скорости и вытаскивающие оружие прямо на ходу — готовятся нападать. Маски скрывают уродливые лица — и слава Богу. Сонхун сжимает пальцы на поводьях с такой силой, что они белеют, но не сводит глаз с разбойника, приближающегося к нему быстрее всего. Со стороны Чонсона и Чонвона тоже виднеются пара людей — вот это самый большой риск. Нужно спасти в первую очередь именно их. — Бегите как можно быстрее, подождёте меня в деревне! — кричит Сонхун, развязывая верхнее — тёплое — кимоно, мешающее свободно двигаться. — Я приеду как только разберусь здесь! Голос тонет в топоте, крике и свистках, издаваемых ворами. Чонсон кивает и ускоряется ещё больше — так, что обычному человеку на своих двух его было не догнать. Чонвон опускает туловище, обхватывая лошадь за шею. Сонхун думает, что мог бы сделать также и спокойно оторваться от погони, но чёрта с два теперь его гордость позволит сбежать отсюда не перекромсав всех на кусочки. Он крепит снятое кимоно к седлу лошади и сильно шлёпает её по боку, прежде чем спрыгнуть на землю и мгновенно оказаться окруженным врагами. Всё идёт по плану: Чонсона уже не видно, сонхунова лошадь убегает прочь, а все преследователи окружают его, отстав от спутников. Отлично. Руки чешутся использовать запретные приёмы, которые он не практиковал так долго, но любил всем сердцем. С отцом в детстве он всегда пробовал замораживать маленький пруд в их саду, дабы потом скользить по нему и громко смеяться. Вечером он обычно превращал мамин чай в лёд, вызывая у неё очаровательную реакцию — удивленно открытый рот и забавно моргающие глаза. Отец смеялся с такого, оставляя жене крепкий поцелуй в щеку и заваривая ей новую кружку чая. Сонхун трясёт головой, чтобы не провалиться в воспоминания. Оборачивается, но за его спиной тоже оказывается несколько людей — его окольцовывают. Это, на самом деле, отличная стратегия, чтобы не дать жертве сбежать. Жаль, что с Сонхуном подобное не пройдёт — тренировки у четырнадцатилетних ниндзя включают в себя практику спасения из подобных ситуаций. А Сонхуну уже давно не четырнадцать. Когда разбойники подходят чуть ближе, он ухмыляется и выставляет ладони так, как учил наставник: левую вперед, локоть прямой; правую назад, ребром к себе — в сгибе руки. Отталкивается ногой. Резкое движение вокруг своей оси создаёт удивительное зрелище — смертная пурга образует шар, отталкивающий врагов и защищающий Сонхуна, «спрятанного» внутри. Снег, что пару секунд назад лежал рядом на земле, крутится с удивительной скоростью, стоит двинуть ладонями и сосредоточиться. Магия — способность исключительно для готовых к ней людей: терпеливых в учении и пылких в бою. Сонхун именно такой человек. Сонхун с самого детства учился сидеть по восемь, а то и больше часов кряду, чтобы на его голову свалилось три небольшие снежинки. — Гони деньги, ублюдок! — кричит кто-то справа и Сонхун плавно ведёт в ту сторону ладонью, образуя сильный поток воздуха и сдувая им разбойника. Снежинки имеют настолько острые — отточенные умениями — грани, что оставляют на чужом лице миллион крошечных порезов. Это, на самом деле, эффективно, но во многих случаях не смертельно, поэтому приходится вытащить из ножен оружие. Сталь клинка кровожадно блестит на рассветном алом солнце. Восхитительно. Драться так — позволять себе снять оковы с тела и двигаться, как желает того сердце. Выражение лица даже не меняется, когда чужая кровь орошает снег, превращая его в чудесную картину. Художник — Сонхун, не любящий лишний шум и невоспитанных людей, нападающих на него и его друзей в лесной чаще. Отец всегда учил быть хладнокровным и, если уж решил убивать, — будь добр действовать до конца, не останавливаясь на середине пути. Мама же учила прислушиваться к сердцу и прощать тех, кто заслуживает. Сонхун учит себя тому, что нужно всегда быть аккуратным, когда пронзаешь людей мечом. Красивое голубое кимоно, купленное относительно недавно, теперь украшает пара капель крови. Разбойники, стоит им увидеть слёгших товарищей, на удивление, не звереют — смотрят с ужасом в глазах на человека, раскидавшего их в одиночку. Уносят ноги прочь через мгновение, пока ещё можно спасти хотя бы свою жизнь, и Сонхун за ними не бежит, хотя стоило бы вырубить зло на корню, дабы эта шайка погибла полностью и стало хоть немного безопаснее. Солнце уже украшает небо, когда он остаётся один на поляне, усеянной трупами. Один — без лошади, без спутников. И сколько ему теперь идти? Не меньше двух часов точно, пока станет видно крыши хлипких домишек. Однако проблемы на этом не заканчиваются: пока крутился в смертельном пируэте, разумеется, потерял нужное направление, а единственная карта у Чонсона. Сонхун недовольно хмыкает и убирает вытертую об одежду мертвого катану обратно в ножны. На пробу делает пару шагов в сторону, кажущуюся ему нужной — видит следы от убегающей лошади именно там. На свежем снегу следы — особенно крови — видно хорошо. Стоит пройти пару шагов, как совершенно неожиданно замечает нечто огненно-рыжее, петляющее между стволов бамбука то ли к нему, то ли от него. Не останавливается, ибо терять время нельзя — бросил друзей, не пригодных к такой жизни одних, пусть Чонсон совсем не глупый и наверняка разберётся, что можно сделать, чтобы укрыть себя и Чонвона. Лисица внезапно останавливается перед ним. Её маленькие янтарные глаза блестят на солнце, вынуждая засматриваться в них подольше. Она наклоняет голову набок, совсем как человек. Лисы — хитрые и умные животные. Сонхун хмыкает и присаживается перед ней на корточки. Зверь вроде дикий, а от человека не шарахается. Даже когда ладонь ерошит шерсть, лишь немного оголяет зубы в оскале, но не дёргается и не сбегает. Терпеливо позволяет себя касаться. — Привет, красавица. Покажешь, где выход к деревне? — спрашивает Сонхун, разглядывая животное поближе. — Шерсть просто шикарная. Как ты за ней ухаживаешь? В ответ ожидаемо получает молчание, но лисица поднимается на все лапы и крутится вокруг своей оси пару раз, вынуждая Сонхуна издать смешок. А затем медленно движется в направлении, откуда и пришла, то и дело оборачиваясь назад на Сонхуна, словно проверяя: идёт или нет? — Я иду за тобой. Надеюсь, ты не выведешь меня к врагам. Но лисица на удивление действительно выводит к деревне. Путь занимает около получаса, что на самом деле странно, ибо должен был длиться минимум пару часов — магия? Шума не слышно, но маленькие домики, стоящие рядом друг с другом, говорят об одном. Место правильное. Сонхун, когда зверь останавливается у последнего деревца, присаживается перед ним на корточки. Янтарь глаз следит внимательно, неотрывно настолько, что Сонхун только сейчас понимает, насколько продрог, пока шёл без теплого кимоно. — Спасибо, красавица. Не знаю, как тебе отплатить, — вновь ерошит шерсть на голове, не встречая сопротивления. — Встретимся еще раз, хорошо? Придешь сюда, когда солнце будет садиться? Давай, родная, я приду и накормлю тебя. Он прощается с волшебной лисицей и чувствует — произошло что-то очень странное: и абсолютное понимание в чужих маленьких глазах, смотрящих только на Сонхуна; и этот маленький диалог, произошедший на краю леса. Как минимум то, что (не)обычная лиса вывела его из леса. Ещё и так быстро. *** Чонвона и Чонсона он находит практически сразу: в первом попавшемся постоялом дворе спрашивает, не видели ли двух странников с большой разницей в росте и с коричневой лошадью. Хозяйка с милой улыбкой отвечает, что она видела похожих, и даже сообщает, в какой комнате они сейчас отдыхают. «Слишком опрометчиво», — отмечает про себя Сонхун. Разве она имеет право разглашать информацию о постояльцах? Но, тем не менее, друзей он находит. И, слава Господу, в целости и сохранности, спокойно отдыхающих в снятой комнате. Чонвон, свернувшийся калачиком на футоне и укрытый двумя одеялами, вызывает каплю жалости и две капли умиления. Чонсон греется от огня, подогревающего чайник в центре комнаты. Эта картина остаётся в сердце как нечто хорошее после кровавой битвы, из которой смог спасти друзей. Жалко, что свою лошадь он так и не находит, даже когда обходит всю деревню дважды. Очень грустно и из-за того, что за неё было отдано целое состояние, и из-за того, что Сонхун думал, что между ними образовалось взаимопонимание и лошадь честно дождется его где-то в пределах городишки, фырча на всех прохожих. Что ж. Нет так нет. К концу дня Чонвон наконец-то просыпается и выглядит так, словно не спал всю свою короткую жизнь. Они вместе едят в общем зале, где им подают очень вкусные и сытные блюда, и Сонхун без сожаления утаскивает оттуда несколько кусков свинины, пряча их в сверток и убирая в рукав. Затем, когда они доедают и выпивают весь предоставленный им травяной целебный чай, он смазано прощается с друзьями и спешит к лесу на границе деревни. Надежда, что лисичка ждет его там, приятно теплится под одеждой в районе грудной клетки. На улице прохладно, однако верхнее кимоно у сбежавшей лошади, а значит, придется терпеть щиплющий кожу мороз. Не так уж это и страшно: на Родине Сонхуна всегда было холодно. Ноги немного вянут в талом от дневного тепла снегу, смешавшимся с грязью и образовавшим отвратительную массу. Солнце плавно опускается за горизонт, окрашивая небо в яркую разлитую кровь. Время для встречи с лисичкой идеально подходит. Сначала Сонхун никого не замечает: укутывает пальцы в рукава и, выпрямив спину, уже успевает растроиться. Однако через пару мгновений пестрое тельце выныривает из-за особенно толстого ствола прямиком в распахнутые руки. Обнимать шерстяную лисицу, вертящуюся в разные стороны тяжело, но Сонхун справляется с такой трудной задачей. Треплет шерсть на голове и отпускает животное, чтобы залезть в рукав за драгоценным свертком. — А, Хорошая, что я тебе обещал? Держи, Пушистая, это тебе, — и щедро отдает всё мясо. Лиса несколько раз кружится вокруг себя, словно благодаря, а потом начинает неспешно есть прямо с чужих рук — разве это не признак безоговорочного доверия? Сонхун расплывается в довольной улыбке, молча наблюдая, как лисичка ужинает, негромко чавкая. — М-м, вкусно тебе было, Родная? Зверь доедает и несколько раз кружится вокруг своей оси. Сонхун смеётся и принимает это за «да». Он уже собирается встать и пойти обратно в деревню — там его ждут товарищи, брошенные совсем неблагородно, но лисичка внезапно начинает двигаться активнее и цепляется острыми зубами за край одежды. Сонхун удивленно вскидывает брови, но позволяет потянуть себя в неизвестном направлении. И… да, это определённо было верным решением. Ведь милый зверь выводит его к реке через лес, и там, спокойно попивая прохладную чистую воду, его ожидает белая лошадь. С прицепленным к седлу кимоном и красивой гривой. — Спасибо, — в очередной раз ухмыляется Сонхун, однако, обернувшись к лисе, некрасиво обмирает с удивлённым лицом. Ведь лиса, притаившись около корней мощного дерева, внезапно резво изворачивается и превращается в юношу. Да такого красивого, что Сонхун теряет дар речи: молочная кожа с едва заметным румянцем не имеет повреждений, пухлые губы с чудесным розовым оттенком и янтарные глаза, смотрящие прямо в душу. И пусть теперь перед ним стоит не животное, а вполне себе человек, что-то лисье всё равно заметно: прищур, уверенность где-то в уголке губ; хитрость, поблескивающая в зрачках. В оранжевых оттенках заката всё выглядит ещё волшебнее. Не то чтобы Сонхун слишком удивлен подобным: в конце концов, ни одна нормальная лиса могла быть такой разумной и понятливой, однако красота юноши выбивает воздух из легких. Хочется любоваться лисичкой, укрытой лучами закатного солнца вечность. Юноша наконец подходит ближе и улыбается одним уголком рта — у Сонхуна во рту становится сухо. — Спасибо, что накормил меня. Боже, да у этого ангельского создания и голос совершенный: высокий, тягучий и чарующий слух. — Тебе спасибо. Ты вывел меня из леса и вернул лошадь, — благодарит Сонхун в ответ, внезапно для лисички кланяясь ему. Янтарные глаза имеют совершенно восхитительный оттенок что в форме лисы, что в форме этого милого человека. Сонхун выше примерно на пару сантиметров, и это приятно ощущается, когда он притягивает чужое тело ближе к себе и заключает лисичку в объятия, уткнувшись губами в чужой лоб. Пальцы оплетают плечи Сонхуна; становится удивительно тепло. — Как тебя зовут, Лисёнок? — Сону. Можешь звать меня Сону.