маятник ненависти

Кавех еще никогда не был настолько пьян: его ноги подкашивались от малейшего ветра, а в дрожащих руках цвела бутылка едва ли недопитого вина. Что стало причиной резкой попойки осталось за закрытыми дверями таверны, а последствие душевного откровения ворвалось в покои аль-Хайтама с характерным ароматом алкоголя и печали, что смешивался с каким-то неестественным для всегда опрятного Кавеха запахом пота. Мужчина выглядит натурально не в себе и нисколько не контролирует ни своих действий, ни своих слов, потому первой же фразой, что прорезает тонкое полотно тишины, становится такое родное: – Опять ты? Хайтам поднимает глаза и изучает взглядом нечто напоминающее великого архитектора всея Сумеру, но не видит ничего, кроме не держащегося даже на ногах алкаша: Кавех хмурится и пытается хоть что-то рассмотреть под пеленой алкогольной дымки, но получается очень и очень плохо, потому он быстро бросает тщетные попытки и устраивается прямо на столе, поначалу чуть его не опрокинув. Мебель издает измученный вой, но выдерживает вес мужчины, позволяя ему более или менее удобнее устроиться и даже как-то удержать равновесие на гладкой дубовой поверхности, так тщательно отполированной и выкрашенной лаком. Бутылку, что была множество раз пролита как на пушистые ковры под ногами, так и на давным-давно помятую белую рубашку, – что, кстати, просто охуительно открывала виды на рвано вздымающуюся грудь – аль-Хайтам слишком бережно выхватывает из хрупких, почти что женских пальцев, которые выглядят слишком контрастно ухоженно на фоне растрепанного вида, и на некоторое время фокусирует внимание именно на них. – Вот каждый раз ты тут не вовремя оказываешься, – Кавех выпаливает это с неприкрытым сожалением и обидой, нисколько не реагируя на то, как вино плавным движением перетекает на близстоящую тумбочку, на которой снова, как и всегда, был устроен беспорядок из множества взятых с полок и возвращенных назад книг, стаканов и каких-то непонятных бумажек, – еще и как ни приду, всегда устраиваешь свинарник, который, между прочим, мне нужно убирать! Аль-Хайтам молчит и даже не пытается его перебить, лишь снова открывая очередную книгу на нужной странице и принимаясь за чтение. Он откидывается на спинку дивана и вновь пробегается глазами по строчкам, которые мелькают в сознании уже четвертый и пятый раз, но даже не думают хотя бы ненадолго оставить в памяти некий след, потому что Кавех, все это время ведущий себя совершенно бездумно и слишком ветрено, вздыхает блядски громко и блядски хрипло, будто то был не вздох, а стон, перетекающий в сбивающее с мыслей мычание. Мужчина снимает аккуратные белые лодочки с ног, оголяя изящные лодыжки и ставя их непозволительно близко прямо на колени Хайтама, сжимая плотную темную ткань пальцами, но тот упрямо игнорирует это, через силу заставляя себя перелистнуть страницу осточертевшей книжонки. Архитектор Сумеру – звучит как грозный титул, благословение и вместе с тем проклятье, которое носит на себе Кавех непосильной ношей: он привык всегда и везде справляться самостоятельно и не просить даже малейшей помощи, но аль-Хайтама просить было не нужно. Он помогал сам, даже не озвучивая этого и частенько оставаясь анонимным благодетелем, но всегда усмехался и едко комментировал любой шаг и поступок того, кому без какой-либо причины помогал. А у Кавеха даже сил не было как-то выразить свою благодарность, да и эта благотворительность казалась ему слишком напыщенной и неискренней, вызывающей лишь неприязнь и отторжение, потому их отношения снова тонкой струной натягивались от очередного непонимания между ними, которое возникало лишь от одного нежелания Кавеха принимать действительность. – Что же, выпусник Хараватата, многоуважаемый секретарь Академии Сумеру, даже сказать нечего? – ерничает Кавех, лишь слегка надавливая обнаженной ступней, и колени Хайтама раздвигаются сами по себе, не оказывая даже малейшего сопротивления. У него совсем пересохли губы, потому мужчина позволяет себе облизнуть их и даже не заботится о том, как это выглядит, – аль-Хайтам ловит себя на мысли, что кожаный переплет, в который заключена взятая в руки книга, трещит по швам, стоит взгляду зацепиться за юркий язык, так красиво пробегащий по пухлым губам и прячущийся обратно, – смотрит исподлобья и склоняет голову в бок, что соломенные волосы морскими волнами ниспадают на хрупкие плечи, заключенные под множеством столь ненужных одежд. Руки расставлены подле него, и рубашка сползает ближе к предплечью, оголяя красивую кожу и приковывая к ней слишком заинтересованный взгляд со стороны, который остается незамеченным: аль-Хайтам хмурит брови и произносит с привычной ему безэмоциональностью, что вызывает в Кавехе уйму негативных и противоречивых эмоций: – Какой реакции ты от меня ждешь? – он наконец откладывает книгу от себя куда подальше и складывает руки на груди, позволяя себе наконец взглянуть в пьяные глаза напротив. Его глаза, напоминающие Хайтаму два спелых граната, несколько кислых, но к концу раскрывающих ярчайший фейерверк сладости и горечи, сейчас темнеют то ли от выпитого алкоголя, то ли от того напряжения, повиснувшего в и без того разгоряченном воздухе. Сейчас это капли засохшей крови, которую мужчина привык вытирать с чужого лица, так заботливо и слишком неправильно для обычного сожителя. Сейчас это два тлеющих огня, обжигающие угольки которого прячутся где-то в глубине, отражаясь в свете настольной лампы двумя гаснувшими звездами. В этих глазах отражается слишком глубокая и неизлечимая печаль, которую не вывести никакими медикаментами и терапиями. В этих глазах плещется пламя ненависти и ярости, которое, кажется, обращено совсем не к человеку напротив. – Как будто от тебя вообще что-то можно ждать! – с какой-то детской обидой выпаливает Кавех и смыкает губы в попытке удержать поток нахлынувших слез: алкоголь делает свое дело, и последние остатки самообладания канут в небытие, стоит Хайтаму придвинуться ближе и заглянуть в бездонную яму. В его глазах раскидывается размашистый лес, зеленеющий с приходом каждой весны лишь сильнее и не теряющий своего цвета даже при сильнейших зимних морозах: лишь тонкие плетистые узоры переплетают стебли цветущей зелени, когда в Хайтаме неукротимым горным течением прорывается та ярость, которую Кавех увидел лишь единожды, стоило ему заговорить просто не с тем человеком. Не с тем человеком по мнению аль-Хайтама. Мужчина смотрит тяжело, и воздух из легких мгновенно улетучивается совсем не в то время, и тот даже не находит в себе силы отодвинуться, практически вплотную прижимаясь к чужому лицу. Хайтама, кажется, это даже не беспокоит, и он, коснувшийся руками его бедер и сжимающий их слишком сильно, смотрит с вызовом в глаза напротив. Кавех сглатывает, не чувствуя под ногами даже малейшей опоры и лишь тревожно ерзая ступнями по напряженным ногам мужчины, старается придать своему голосу и виду уверенности, вскидывает голову, оголяя фарфоровую кожу. Аль-Хайтам слизывает с губ выступившую слюну, но не позволяет себе отвести взгляд от столь необыкновенного зрелища. – Чем я тебя так раздражаю? – полушепотом задает вопрос он, придвигаясь ближе и опаляя шею горячим, расплавляющим дыханием, которое смешивается с громким выдохом Кавеха. А Кавех плавится под пальцами, что ласковой поступью проходятся по внутренней стороне бедра, касаются так рядом и так одновременно далеко, и лишь на мгновение прикрывает глаза, чтобы почувствовать горячее, почти что сжигающее прикосновение губ к коже. Они скользят от острого подбородка к основанию шеи аккуратной тропой и останавливаются на ключицах, где оставляют тлеющий ожог от дыхания и вкусное послесловие слишком нежного поцелуя. – Тебя каждый раз трясет просто от того, что я рядом нахожусь, – Хайтам шепчет это почти безмолвно, впервые позволяя себе такую роскошь – говорить так интимно и на столь интимные темы. То ли алкоголь в крови тонкой занавесой приоткрывает доступ к этому, то ли усталость и нежелание больше мириться с этими чувствами, но мужчина продолжает, позволяя чужому лицу сровняться со своим и игривому пламени в глазах сжечь только-только позеленевший лес: – Неужели я настолько невыносим? Его губы соприкасаются с губами Кавеха так нужно, так сладко, что последний даже не находит сил, чтобы вздохнуть, и из груди вырывается сдавленный стон, сразу перекрытый очередным поцелуем – слишком требовательным и жадным, но оттого не менее нежным и текучим, что ступни сами соскальзывают с покатых бедер и мужчина слишком правильно усаживается на них. Аль-Хайтам не произносит ни слова, сжимает пальцами так красиво вложенные в ладони ягодицы и позволяет втянуть себя в новый поцелуй, который начинает уже сам Кавех. В его движениях не чувствуется и капли алкоголя, что смогом виснет в помещении и наконец позволяет обоим раскрепоститься: аль-Хайтаму оставить ответственность на Кавехе за свои чувства, а Кавеху – наконец сделать то, к чему его так тянуло. Язык скользит меж приоткрытых губ и касается ряда зубов, следы от которых еще не один раз окажутся на чужих плечах. Рубашка, пропахшая вином, на этот раз полностью спадает к локтям, и аль-Хайтам припадает к оголенной шее с несвойственными ему трепетом и нежностью, дрожащими пальцами касается пуговиц и, словно боясь упустить этот редкий момент, скидывает осточертевшую накидку и блузу на пол. – Да, – приглушенно срывается с губ Кавеха, но снова прерывается протяжным вздохом через зубы, стоит Хайтаму прикусить белоснежную кожу и оставить там едва заметный укус, который придется скрывать (или нет?), – ты невыносимый ублюдок. Мужчина лишь улыбается и встраивает влажную дорожку к груди, обхватывая губами соски, из-за чего Кавеха нещадно ведет, и он начинает ерзать гораздо больше обычного. Бедра, обтянутые неплотной, но хорошо подчеркивающей невыносимый стояк тканью, заставляют Хайтама с ужасом признать, как сильно ему собственные брюки натирают: он болезненно шипит и прикусывает тонкую кожу сосков, из-за чего Кавех выгибается в спине до хруста, разрывая огненную тишину охуительно пошлым стоном. Хайтам готов поспорить, что ему даже не нужны прикосновения, чтобы кончить себе прямо в трусы, потому как разгоряченный вид возбужденного и столь поддатливого Кавеха заставляет кровь в висках пульсировать с бешеной, невысимой болью, которая разливается где-то внизу, где его пах трется о чужой, словно то был единственный способ справиться с тем напряжением, с которым им пришло столкнуться. Кавех слишком нежный, слишком хрупкий, слишком тактильный и слишком пытается быть ближе, позволяя аль-Хайтаму расстегнуть штаны и выпустить наружу налитый кровью член, который, быть честным, мужчина не против был бы ежечасно полировать собственным ртом, вырывая из Кавеха все новые и новые всхлипы, чувствуя на волосах цепкую хватку тонких, но столь сильных пальцев, что так талантливо вырисовывают чертежи на проектах. Он касается сухой ладонью напряженной плоти и проходится ею по всей длине, размазывая уже выступившую смазку. Протяжный стон теряется в чужих губах, и Хайтам с трудом находит в себе силы поднять мужчину, чтобы его собственный член соприкоснулся с поверхностью гладких ягодиц и членом Кавеха в том числе. – Я тебя ненавижу, – он выдыхает это прямо в лицо аль-Хайтаму и обхватывает пальцами его пенис, и новый вздох срывается с его губ протяжным воем, из-за которого темп лишь усиливается. Взаимные движения превращаются в аккуратную симфонию возбужденных тел, что двигаются в такт друг другу, позволяя каждому прошедшему мимо услышать множество не самых публичных звуков. Кавех снова откидывает голову назад и увеличивает темп, заставляя Хайтама уткнуться ему в грудь и запрятать там звериный рык, который не остается сокрытым от чужой усмешки: мужчина двигается хаотично, но не менее нежно, проходясь кольцом пальцев по всей длине члена и вызывая еще более бурную реакцию от его обладателя, а сам с громкими шлепками вбивается в чужую ладонь и с громким стоном, кажущимся аль-Хайтаму необыкновенной мелодией, кончает одновременно с ним же. Кавех позволяет себе двигаться еще несколько раз, прежде чем остановиться, и взглянет в лицо напротив из-под взмокших бледных ресниц. – Я ненавижу тебя сильнее, – ответно шепчет аль-Хайтам и притягивает его для поцелуя.