Пурпурный рассвет

Несмотря на громкое поражение в Недавней войне и в других войнах, предшествовавших ей, и последовавшее за этими событиями вполне закономерное запустение казны, Франция нисколько не выглядел отчаявшимся и сколь либо обременённым налогами, лёгшими тяжёлым грузом на плечи простого народа; глядя на него, цветущего пышным цветом, Аарон невольно проникался странной смесью восхищения и… На что было похоже это доселе неведомое ему чувство? Неужто это омерзение поселилось в его сердце? Франция, безусловно, являлась одной из самых могущественных стран в Европе, однако Аарону виделось странным и непонятным, что, невзирая на ситуацию, полученную по итогам войны, Франсуа де Монморанси выглядел в полном расцвете сил. Он ожидал увидеть уставшего от войн и интриг старика, почивающего на лаврах побед Людовика XIV, но никак не молодого человека неземной красоты, предающегося нескончаемым удовольствиям и соблазнам. Казалось постыдным, что страдания простого народа никак не сказывались на Монморанси, не оставляли на его теле своих следов. Такое было возможно? Англия, помнится, мучился головной болью, когда волновался народ. Помимо того, полученные им в ходе военных действий в Индии ранения никак не исцелялись, и, независимо от усилий медиков, кровь проступала, пропитывая ткань его рубахи и окрашивая её безобразно алым — под цвет мундира пехотинца. Тогда Аарон не отходил ни на шаг от него, боясь того, что тот в любой миг мог истечь кровью и умереть. И, вспоминая то проведённое рядом с отцом время в Лондоне, Америка изумлялся самому себе и своей глупости: он, подобно преданному щенку, плёлся за ним по пятам, не подозревая о том, что Британская империя прокручивал в своей голове, какие налоги всё-таки ввести в колониях. — Мальчик, ты что, язык проглотил? Америка стушевался, немало подивившись и грубости, и прекрасному владению Францией английским языком. Ему было невдомёк, зачем же государству, чей красивый и изящный язык был признан таковым сотнями тысяч образованных дворян во всей Европе, изъясняться и выражать свои мысли не на своём — французском, — а на другом, который тем более использовали его (недалёкие) заклятые враги на противоположном берегу Ла-Манша. Не сочли ли его ненароком невеждой, которого и не было нужды хоть чему-то учить, просвещать, ибо все старания пошли бы прахом? — Простите… — Хватит просить прощения. Говори, зачем ты здесь. Америка шумно втянул воздух носом, задетый невежливостью другого, и, расправив плечи, вопросил: — Как, вы разве не знаете? — глаза Франсуа, смотрящего на него через отражение зеркала, холодно блеснули. — Я пришёл просить вашей помощи в войне с Британской империей. Лукавая улыбка тронула тонкие губы королевства; многозначительное молчание протянулось длинной вереницей деревянных бусин в чётках, которые Монморанси в задумчивости стал осторожно перебирать своими огрубевшими в бесчисленных сражениях пальцами. Он собрался с мыслями и обратился к Аарону, — на сей раз со снисхождением, принятым у старших обходиться с младшими: — Мы поставляем вас боеприпасами, мои люди добровольцами записываются в ваши ряды. Тебе этого мало? Этого недостаточно, чтобы добиться победы? — Увы, недостаточно, — честно ответил Америка, встретив пренебрежительный взгляд. — Я нуждаюсь в кораблях, которые бы смогли в полной мере дать отпор флоту Англии, — Франсуа в ожидании дальнейшей тирады воззрился на него нечитаемым взглядом, и Аарон, интерпретировав его отсутствие ответа, как знак продолжать, разрезал тишину своим голосом: — эти корабли позволили бы нам отрезать пути снабжения англичанам, благодаря чему мы бы получили огромный перевес в войне. Я уповаю на вашу безграничную милость и мудрость. Франция поразмыслил немного, как и прежде, перебирая чётки, и выдал в сдержанно-аристократической манере: — Вы амбициозны, не так ли? Прошло совсем немного времени — всего-то столетие с лишним, — и за этот смехотворно малый отрезок времени, который для государства, вроде меня, является не более чем пшиком, пылью… маленькая колония, которая представляла собой лишь жалкую деревню, — Америка сжал кулаки, сдерживаясь, дабы не выплеснуть накопившуюся внутри желчь наружу, — разрослась до такой степени, обрела такую силу, что смогла бросить вызов своему отцу. Это похвально, вызывает восхищение. Вам стоило бы похлопать, ибо не каждый осмелится выступить против Англии. После Недавней войны он стал по-настоящему могущественнен. — Получается, вы предоставите нам флот? — воодушевившись словами Франции, он оживлённым тоном, полным радости и надежды, спросил. — Предоставить-то я предоставлю. Но что потом? Какую выгоду я получу? Америка, не понимая, чем вдруг было вызвано недовольство Франции, осторожно произнёс: — Вы ведь сможете тем самым отомстить ему за поражение в Недавней войне. — И это всё? — насмешливо спросил Королевство. — Мальчик, у меня будет куча возможностей в будущем отомстить ему. Сейчас же у меня нет сил, чтобы вести ещё одну войну, а она непременно разгорится, если я соглашусь выполнить твою просьбу. Да даже если бы выполнил… это бы не гарантировало в точности твою победу. А финансировать войны, в победах которых я не могу быть до конца уверен, — дело бессмысленное. Выходит, и победы нет, и выгоды. Поэтому зачем мне помогать вам, мятежникам? Вы предстаёте остальному миру в неблагонадёжном свете, вы это осознаёте? Для всех вы всего-навсего предатели английской короны. Америка переменился в лице, тень презрения прошла тенью по его чертам; всякие тёплые чувства, восхищение, уважение, испытываемые им к старшему государству, разом отмерли; дыхание сбилось из-за непрошенных воспоминаний, пронесшихся сотнями нелицеприятных картин перед его глазами. Франсуа, заметив перемены в другом, обратился к тому: — Америка? Аарон, окинув Франсуа пренеприятнейшим взглядом, выражающим горечь от осознания своей беспомощности и ярость от царящей в мире несправедливости, развернулся и выбежал вон из покоев, толкнув своей нечеловеческой силой створчатые двери нараспашку. Ноги, ведомые его воле, понесли было его вниз по лестнице, но не тут-то было: произошло столкновение. Юноша вонзился гневным взглядом в человека, который посмел преградить ему путь, и увидел перед собой никого иного, как просто одетого Бенджамина Франклина с элегантным Верженном. Американец, удерживая его за плечи, обеспокоенно поинтересовался: — Вы были у Франции? Что он сказал? Гнев в груди Аарона поутих, и он не сумел найтись с ответом. — Ну же, чего вы молчите? — тут уже заговорил француз. — Что сказал Франция? — продолжал давить Бенджамин. Америка не выдержал и сбросил со своих плеч его руки, скрестил руки и буркнул: — Ничего. — Как это ничего? — недоумевал министр финансов. — Что это значит? — осыпал вопросами Франклин. — Судя по всему, он не намерен объявлять войну Англии. — Как это не намерен? — возмутился Верженн. — Вы уверены? Не может быть такого, чтобы Франция отказалась от такой прекрасной возможности. — Неважно, — вяло отозвался Аарон, заметно поникнув. Над их головами чуть было не сгустились тучи безнадёги, да только граф, чью светлую голову посетила дельная мысль, поспешил разогнать их с заверениями: — Не стоит отчаиваться, друзья мои. — Он в утешительной манере положил ладонь на плечо Аарона, привлекая к себе его внимание. — Вы правильно говорите: неважно, что сказал Франция. Французское Королевство является воплощением абсолютной монархии, где король обладает наивысшей властью, — а это значит, что, какое бы решение он ни примет, оно непременно будет исполнено, ибо его воля — закон. Поэтому вам нужно будет расположить к себе французского короля. От его августейшей особы зависит ваша дальнейшая судьба. И можете не беспокоиться по этому поводу: я приложу все усилия, чтобы его душа прониклась к вам сочувствием. Американцы воспряли духом, услышав его, и не преминули расправить плечи, а также горячо поблагодарить его. — Я вам многим обязан, — восторженно отзывался Риджуэй, от переизбытка чувств крепко поджимая его руки в своих. — Можете просить у меня что угодно! — Я польщён вашей щедростью, Соединенные Штаты. Вы дадите мне всё, о чем я пожелаю? — Можете не сомневаться! — с непоколебимой уверенностью обещал Америка. Верженн при виде бурной реакции мальчика значительно оживился, его хитрющие глаза заблестели пуще прежнего, а румянец проступил на его щеках, несмотря на обильное количество пудры. Он наклонился к лицу восставшей колонии и обдал его шёпотом вперемешку с горячим дыханием: — Тогда дайте мне слово, что вы победите. — Я вначале не понимала, зачем они всё время ждут Годо, когда можно было заняться чем-то более полезным, потом до меня дошло, что они ждут не столько его, сколько Бога… — Я рад, что ты это заметила, ma chèrie. Неопределённость и краткосрочность человеческой жизни заставляет людей полагаться, надеяться на Него. Люди ждут от него подношений и не замечают того, что большая часть их жизни проходит в ожидании… Америка, скучающе вздохнув, потянулся к столику, к вазе с фруктами и, сорвав пару виноградинок, отправил в рот. Кто знает, удастся ли ему досидеть до конца? Спектакль был до неприличия, до скрежета зубов донельзя скучен, отчего его всё норовило да взять и повеситься. Благо, первый акт закончился, и ему можно было хоть немного успокоить свои нервы на антракте. Сейчас же они втроём сидели в буфете, за одним столиком, обсуждая представление. Точнее, обсуждали Маргарет с Франсуа; в свою очередь, Аарон вставлял, когда это было необходимо, свои реплики, время от времени наливал себе бургундского вина, омывая им стенки бокала, затем подносил его к губам, чувствуя распространяющееся тепло (и отупляющую, но не менее приятную тяжесть) во всем теле. Это было нелепое представление. Глупое, несуразное, абсурдное. Смысла как такового в нём не было: Эстрагон всё никак не переставал снимать свой башмак, затем надевать по непонятной причине, сетования по поводу затруднений с разуванием всё никак не прекращались литься из его рта бредовым потоком; а Владимир, его друг, напарник или чёрт-знает-кто-ещё, в свою же очередь, снимал свою шляпу и клал её на прежнее место. Самое смешное заключалось вот в чём — что первый, что второй заглядывали, как последние идиоты, внутрь, гадая, что же могло появиться в обуви и головном уборе за считанные две секунды. По крайней мере, второй не притворялся, что ему трудно снять свою шляпу. Аарон понимал, что всё дело в выборе жанра, но он и предположить не мог, что Франсуа, вчерашний аристократ с утончённым вкусом, выберет что-либо из разряда комедии… Конечно, он и сам любил комедии; они служили своего рода лёгким отвлечением от тягот и напоминанием о мелочах, составляющих собой немалый отрезок жизни и приносящих какое-никакое, но утешение и мимолётную радость. Однако он готовился лицезреть на сцене не то, а что-то совершенно другое, в корне отличающееся от… всего. Он и сам понятия не имел, чего, собственно, ожидал увидеть. Возможно, что-то, что бы его ошеломило, разорвало на мелкие кусочки его сформированную картину мира. Так или иначе он был разочарован. Правильно сказала Канада: можно было заняться более полезными делами, а не делать вид восхищённых творчеством абсурда. Хотя… этот абсурд, возможно, взбудоражил его, если бы был преподнесён грамотно. Этот спектакль не возымеет успеха среди американцев; им подавай что-то повседневное, простое — то, что связано с домашним бытом женатых людей, — или что-нибудь в духе приклюнченческой романтики, когда главный герой спасает девицу в беде. Многие уже были пресыщены религией и вечными темами с Богами; мало кого волновал вопрос, что ждёт их после смерти. — … Хотел показать данным действием, что люди склонны усложнять себе жизнь. Без преодоления трудностей они чувствуют себя ещё несчастнее. Ты ведь не думаешь, что людям раньше жилось лучше? Тем не менее, они все, как один, твердят обратное: что трава была зеленее, что солнце ярче светилось… Ей-Богу, ещё немного, — и он правда заснёт. Ему необходимо было проветрить голову. Поэтому он, произнеся короткое: «Отойду на немного», вышел из-за стола, покинул столовую, захватил пальто в гардеробной и, преодолев лестницу, оказался на улице. Запахнув полы, осмотрелся по сторонам и пошёл неспешным шагом вперёд, чувствуя, как меланхолия стремительно одолевает его. Обычно алкоголь приводил к противоположным результатам: всю скованность, сдержанность и скромность, привитую пуританами, рукой снимало, стоило ему опустошить стакан виски. Во времена Ревущих двадцатых, когда все пребывали в блаженстве от осознания достигнутых экономических высот после первой мировой, когда все находились в заблуждении и иллюзии, что деньги всегда будут сыпаться с небес рукой Господа… не проходило ни дня без живительного глотка виски со льдом и шампанского. После приложения лбом к бутылке алкоголя наступало всепоглощающее веселье, за ними — танцы, флирт, небрежные поцелуи, обещания любить на веки вечные, романтичные прогулки под беззвёздным небом в Нью-Йорке, затем снова танцы и всё остальное по спирали. Ему не составляло труда привлечь какую-нибудь девушку. Он приглашал её станцевать чарльстон, а та, совершенно обезоруженная перед лицом его невероятной красоты — красоты, которой обладали все представители наций, — с замиранием сердца вкладывала свою руку в его ладонь и млела в его объятиях, представляя, как их сердца бьются в унисон. А Риджуэй, совершенно опьяненный вкусным вином, на какое-то ничтожное мгновение мог представить, вообразить, что он вовсе не страна, — а человек, способный мыслить самостоятельно и, как следствие, существовать в отрыве от своего народа. Подобные (грешные) бесстыжие, эгоистичные мысли было недопустимо хранить у себя в голове, ибо он существовал только благодаря своему народу, его упорству и труду; он являлся отражением их помыслов и действий; его тело, желания, чувства, мысли — ничто ему не принадлежало, он себе не принадлежал и не имел права распоряжаться собственной жизнью. Но какой же сладкой была иллюзия… то подобие, тот несравненный мираж, где он — не управляемая толпой кукла, не пустая красивая оболочка, а… Человек. У человека есть выбор: работать там, где он сочтёт нужным, беспрепятственно дружить с понравившимися людьми, отбрасывать в сторону других, постепенно забывая о тех, беззаботно влюбляться и заводить семью. У них, стран, даже не было той привилегии, которой были одарены люди, — сочетаться браком с любимым человеком и родить ребёнка. Никто из них не имел представления, каково это — быть родителем; тому не позволяло бесплодие. Это было похоже на проклятие, наложенное самим Господом, ибо произвести на свет новую жизнь, воспитать достойного человека, научить его милосердию и добродетели, наставить на путь истинный… было наивысшим из всех божественных даров. Люди были детьми Всевышнего, однако воспринимали ту или иную страну, как Его наилучшее творение, и зачастую упускали из виду тот факт, что страны были лишены возможности ступить за небесные врата и узреть в Райских садах божественный лик или же быть низложенным в саму Преисподнюю. Они не могли покаяться за грехи, не могли отмолить их и даже выстрадать их в аду. Они вынуждены были прозябать целую вечность на земле, не имея возможности покончить с собственной жизнью. Быть заключённым вечность в клетке своего народа, — на взгляд Аарона, казалось ничем иным, как Божьим наказанием. Вопрос, за что они были наказаны, никогда не поднимался в его душе. Он завидовал обычному американцу, а тот, в свою очередь, завидовал ему, его красоте и долгой-долгой жизни. Это было и смешно, и горько. Но ничего с этим нельзя было поделать. Ему остаётся дальше довольствоваться своим бессмертием, ибо в противном случае — не дай Бог — его сочтут неблагодарным и невежественным, — а этого он никак не мог допустить. Он не знал, сколько времени прошло с момента выхода из театра. Сумерки давно поглотили тени, отброшенные аккуратными парижскими зданиями в лучах клонившегося к горизонту солнца. Он приостановился, поглядел пару мгновений на тёмную поверхность реки и, оторвавшись от созерцания бликов от слабых огней в окнах домов, развернулся в обратную сторону с твёрдым, неоспоримым намерением вернуться в театр. Вялость в движениях, появившаяся вследствие опьянения, уступила прежней резкости и чёткости, благодаря чему он стал быстро пересекать кварталы улиц, сожалея о своём выходе. Как бы Франция не рассердился на него. Пусть они с Францией временами не сходились во взглядах, Америка любил и уважал его; Франсуа оказал ему несоизмеримую помощь, в немалой степени посодействовал развитию философско-политической мысли, подарил выдающихся людей, привлёк внимание всей Европы к борьбе американцев за отделение и призвал их объединить общие усилия против Англии — без всего этого Соединенных Штатов не существовало бы в том виде, в котором они существуют. Пусть в то время Францией двигали чистый расчёт, ненависть к Англии (которого Риджуэй продолжал любить в глубине души, как бы ни хотел этого признавать), жажда мести (приказ короля), Аарон был благодарен ему за всё (и за статую Свободы тоже). Он распахнул дверь, отдал — чуть не кинул — пальто гардеробщице, спустился вниз и, к своему удивлению, застал их на прежних местах — креслах, обитых бордовым бархатом. Пьеса шла до сих пор. «Слава Богу», — подумал с облегчением Риджуэй и, тихо пройдя вперёд, к ложе, легко опустился в своё кресло с тяжёлым выдохом. Его вниманием тут же завладела сцена с теми же знакомыми лицами. Не успел он скучающе вздохнуть, как Франсуа наклонился к его уху и шёпотом спросил: — Всё хорошо? Он взглянул на него и с примирительной улыбкой кивнул. Глаза Монморанси сверкнули стальным блеском в полумраке, затем заблестели аметистами, как прежде, стоило ему встретиться с привычно горящим синим пламенем взглядом юноши. — Куда ты ходил? — шепнула Маргарет так, чтобы услышали двое. Она сидела слева от Франсуа, а Риджуэй — справа. — Не бери в голову, всего лишь проветривал голову. — Также тихо отозвался Аарон и поудобнее устроился в кресле, чувствуя, как его прожигают глазами. Он повернул голову, увидел всё ту же Уильямс с непрестанно вперенным в него взором и вопросил: — Что? Канада с хитрой улыбкой какие-то мгновения смотрела на него, затем, когда Америка наклонился к Франции, ожидая её ответа, сказала: — Просто подумала, вдруг тебе прислала телеграмма та самая женщина, что вскружила тебе голову. Аарон поджал губы, проследив за тем, как глаза Монморанси расширились в неверии и обратились к изучению его лица в поисках ответа на вопрос: «Сказанное Маргарет — правда или вымысел?». Америка сделал вид, что не заметил его реакции, и напустил на себя отрешённый вид, мол, ничего не понимаю и понимать не хочу. Он хотел было оставить этот дурацкий выпад своей сестры без ответа, да только понимание, что его молчание могло быть сочтено Францией, как подтверждение произнесённых слов, не оставило ему особого выбора, кроме как ответить: — Она имеет в виду Леди Свободы. Вот дура, не правда ли?