Пурпурный рассвет

Уединившись с собой в выделенном ему номере парижского отеля, Аарон ощутил, как тяжесть усталости навалилась на его плечи с двойной силой. Скинув пиджак, он вышел на балкон и опустился в кресло с тяжёлым выдохом; сигарета крутанулась меж его длинных пальцев и подожглась, зажатая в его зубах. Его взгляд устремился к Эйфелевой башне, где ему доводилось ужинать с Францией и Густавом Эйфелем в конце девятнадцатого столетия. Уныние накрывало его с головой, когда воспоминания о тех — мирных — днях представали перед его взором. По сравнению с нынешним временем, то ничуть его не тревожило; единственное, что занимало его в те дни, когда он бездумно слонялся по выжженому гражданской войной югу, — найти прибежище в новом месте, там, где его не вздумают искать. И он нашёл. Война его так сильно измотала, что он поначалу не находил в себе сил даже на взаимодействие со своим правительством. Тогда всё казалось таким безрадостным и печальным… А сейчас… Америка нисколько не хотел сказать, что по меркам того времени всё гораздо хуже, совсем нет… В любом случае, в девятнадцатом столетии его не волновали вражеские разработки оружия массового поражения, о чём ему неоднократно напоминали все, кому не лень. С высоты полёта нынешних дней, девятнадцатый век — какие-то его промежутки: до войны и после — предстаёт в свете солнца в бескрайнем безоблачном небе. Как просто всё было… Он с шумным наслаждением вдохнул едкий дым и задержал дыхание, довольный его распространением в лёгких. Он лениво прошёлся взглядом по прохожим, гадая, найдёт ли среди них знакомого. Ему пришлось подойти к каждой стране, представленной на конференции, и завести с каждой из них светский разговор. Он и подумать не мог, что по итогу будет чувствовать себя выжатым лимоном; его природное обаяние позволяло ему находить общий язык с людьми и очаровывать их без особого труда, однако оно не помогло ему расположить к нему европейцев, как тех же обычных людей. Мысль о том, будто за ним наблюдают, не покидала его на протяжении всей конференции. Ему хотелось поскорее уладить дела в Старом Свете, дабы потом вернуться к себе, ибо, с какими бы распростёртыми объятиями не встречали его, он не почувствует себя здесь, как дома. Он откинулся назад и возвёл глаза к небу, которые через минуты две-три или пять — непонятно — прикрыл в сморившем его сознание сне. Неизвестно, сколько времени прошло. Его пятки беспощадно ныли от долгого нахождения на ногах со стёртыми в кровь пальцами, но Аарон не придавал тому значения, поглощённый одним стремлением, — встретиться наконец со своим союзником, лицезреть его лик в свете версальской роскоши, который много раз запечатлевали на своих полотнах восхищённые не тронутой красотой Королевства художники. Ничего. Пускай Французское Королевство позволяет себе вольность высмеивать его, недоросля и недострану, за открытое выступление против своего венценосного отца, Британской Империи. Пускай все остальные глумятся, пускают пыль ему в глаза. Аарон знает, его ожидание окупится. Терпение будет вознаграждено. Главное — помнить об этом. Стоило только допустить такую мысль, как дверь открылась, словно по повелению самого Бога, внявшего его молитвам. Выплывшая оттуда служанка с призывной полуулыбкой на своих складкоречивых устах поманила его внутрь, жарко шепнув ему на ухо, что мсье Франсуа его ожидает. Распутное поведение дамы (и других дам) отвращало и пугало Аарона, но он не мог ничего с этим поделать, ибо подобная распущенность была в порядке вещей в Версальском дворце. Он, затаив дыхание и стиснув зубы от охватившей боли в ногах, обёрнутых неудобными туфлями, прошёл вперёд; несмотря на медлительность, стук каблуков отчётливо раздавался при каждом шаге. В воздухе витал приторный запах, который тут же окутал фигуру Америки, и он уловил в нём нотки вишни, лилий и чего-то ещё неясного. Аарон остановился посередине и, не зная, куда себя деть, устремил взгляд на другую страну. Франция в окружении слуг сидел за туалетным столиком и вглядывался в своё отражение, придирчиво высматривая на наличие того или иного изъяна, чем напомнил революционеру одну из знатных дам. Один слуга наносил кистью на кожу страны пудру, другой — расчёсывал его длинные волнистые волосы. Среди стран ходил слушок, что Франция очень тщательно следил за состоянием своих волос. Поведено так было ещё с давних времен — со времен существования династии Меровингов, чьи венценосные представители подчёркивали своё королевское происхождение длинными распущенными волосами. Никому иному не позволялось отращивать волосы. Когда слуга покончил с пудрой, Франция, сохраняя грациозность в движениях, повернулся к Америке в профиль и обратился к нему: — Je ne doute pas qu'il y ait plus de patience en vous qu'il ne me semble à première vue. Mais sachant combien votre attente a été longue, je vous demande de vous asseoir. До Аарона не сразу дошёл смысл услышанного. Он неплохо преуспел в изучении французского, но, казалось, сколько бы усилий он ни затрачивал на учёбу, спохватиться и осознать всю суть витиеватых речей Королевства мог только его подданный, снискавший у Бога благословение быть рождённым в семье аристократов. Он, жутко краснея, выдавил из себя: — Désolé, je ne… Слуга, который уже наносил на губы государства кошениль своими умелыми пальцами, не сдержал разочарованного и испуганного выдоха, когда Франсуа вдруг всплеснул импульсивно рукой, дав тому понять отойти от него. — Tu peux y aller, ça suffit. С раздражением отмахнулся от него Королевство и, когда тот покорно отступил в тень, наконец соизволил обратиться всем корпусом к юному революционеру. Оценив вид застенчивого мальчишки, Франсуа загадочно улыбнулся и, к неожиданности всех, произнёс на английском: — Ты так похож на своего отца. Аарон, до того не смевший смотреть старшему государству в глаза, с изумлением уставился на Франсуа: на его мраморный лик, алые — точно кровь — уста, сияющие драгоценными камнями глаза, на отливающие в свете солнца серебром и золотом волосы, — и… промолчал. Он хотел было возразить другому государству, убедить другого, что их с Англией ни черта не объединяет, однако, предвидя, что возражение могло повлечь за собой нежелательный спор или очередную насмешку со стороны старшего, счёл это неблагоразумной и бессмысленной затеей. Неважно, что о нём думал Франция или любой другой человек. Важно другое — его неумолимое стремление к обретению свободы. И, что бы о нём ни поговаривали, Аарон знает: он не похож на Англию. Он лучше. И, Франсуа, словно прочитав его мысли, вопросил: — Ты так не думаешь? Америка распахнул глаза, когда почувствовал, что его трясли за плечи, и увидел перед собой Канаду, после чего та облегчённо выдала: — Ну наконец-то ты проснулся! Вставай давай, мы должны идти. — Что? — спросонья спросил Америка, протирая глаза и не до конца понимая, куда собирается его сестра. Канада потянула его за руку, и тот послушно встал. Стоило ему ещё раз протереть глаза, остатки сна улетучились, прояснив его разум, и он, с недоумением глядя на неё, поинтересовался, куда она его ведёт. — Как куда? Ты забыл? Мы должны успеть пройтись по Парижу, пока солнце ещё не село! Нас ведь так давно не было здесь! — Но мы ведь можем это сделать завтра… Слабо возразил Аарон, не особо рассчитывая на успех, ибо он впервые за долгое время видел Маргарет такой по-настоящему окрылённой и вдохновлённой. Когда он в начале их встречи предлагал после конференции прогуляться вдвоём, Канада отказалась. Любопытно, что же её сподвигло изменить решение? Она не отличалась порывистостью и, прежде чем прийти к какому-либо соглашению, тщательно обдумывала тот или иной вопрос. Поэтому Риджуэй всерьёз задумался, что же стало источником приподнятого настроения её сестры? Неужто причина кроется лишь в прогулке? — Никаких «завтра»! Мы не можем пропустить такой закат! С такими словами она повела его к выходу из отеля в одно мгновение, он даже не успел прихватить с собой свою шляпу и сказать что-либо в ответ. И вот, когда они миновали коридоры и спустились на первый этаж, он мельком увидел стоящего в стороне и не без интереса поглядывающего на них Голландию, а после с извиняющейся улыбкой помахал тому рукой и скрылся из виду, подталкиваемый нетерпеливой сестрой. Да что с ней такое стряслось? — продолжал задаваться вопросом Риджуэй. Тот вопрос отпал сам собой, когда поймал взглядом Францию, сидящего в автомобиле за рулём. Тот, стоило брату и сестре подойти к машине, вышел из салона и открыл дверь на заднем сиденье, а Канада подлетела к нему и впорхнула внутрь, одарив мужчину благодарственной улыбкой и тем же «спасибо» на французском. Аарон, неверное, обернулся бы каменным изваянием, притворяясь пригвождённым к земле, если бы не оклик Маргарет и не великодушное решение Франсуа подождать его. На первый взгляд казалось, что Франсуа за прошедшие два столетия подвергся неумолимым изменениям. Но кое-что оставалось неизменным: он, как и прежде, трясся над выбором каждого элемента в своём гардеробе, готовил кулинарные шедевры, потом вкушал их с написанным на лице наслаждением, слушал оперу, читал книги, критиковал их, писал их сам, затем сжигал, цитировал классиков, поэтов, недопоэтов и прочее-прочее-прочее. Перечислять можно было до бесконечности. Но не это главное, а другое — он каждое подобное действо сопровождал распитием вина: выполнял что-либо из вышеперечисленного, затем опрокидывал в себя бокал сухого. Даже не краснел. Аарон, сев на пассажирское сидение, окинул Франсуа коротким оценивающим взглядом и, скучающе вздохнув, перевёл его на лобовое стекло. За неимением какого-либо занятия он потянулся к карманам, в одном из которых точно хранился портсигар, и достал оттуда сигарету. Он уже в предвкушении собирался было затянуться, как сигарета в последнюю секунду выскользнула изо рта, проворно и нагло подхваченная чужими пальцами. Риджуэй взглянул на Монморанси, готовясь прочесть на его лице упрёк и порицание, да тот не оправдал его ожиданий; Франсуа вернул ему сигарету и вежливо попросил: — Я ничего не имею против курения, но… Mon cher, не кури здесь, пожалуйста. Только не в моём автомобиле. Америка досадливо вздохнул, но всё же убрал сигарету в карман. Только после того действия они наконец тронулись в путь. Риджуэй попытался отвлечься, сосредоточиться на движущейся картинке за стеклом, полагая, что желание затянуться сигаретным дымом постепенно отпадёт. Но оно никуда не девалось и, казалось, лишь усиливалось, из-за чего недовольство американца лишь возрастало. «Быстрее бы они приехали, — с раздражением подумал Аарон». Курить хотелось неимоверно. Не прошло и минуты, как его пальцы в диком волнении стали отбивать беспорядочный, незамысловатый такт. По истечении недолгих трёх минут Монморанси, которому надоело это терпеть, положил свою руку поверх руки своего бывшего подопечного и легонько похлопал, призывая к спокойствию. Не то чтобы в душе Америки мгновенно воцарилась безмятежность, но прикосновение холодных пальцев немного успокоило его. Пусть руки Франсуа и были холодны, однако было в его жесте что-то тёплое, мягкое и… отеческое. Похлопав, Монморанси положил руку на руль и ободряюще произнёс: — Скоро мы будем на месте. — Надеюсь, — мрачно пробормотал Аарон, чем в тысячный раз напомнил Франции его отца. Монморанси знал, что, если снова напомнить об их сходстве с Англией, настроение Америки окончательно испортится. Поэтому он решил благоразумно умолчать об этом, дабы не привести к краху их союзнические отношения. Да, порой Франция забывал, кто перед ним, и он опрометчиво позволял себе вольность обходиться с Аароном, как с несмышлёным юнцом, порой чувства оказывались сильнее, затмевали рассудок, и необдуманные слова срывались с его языка — такие слова, которые бы он ни за что не произнёс, будучи в трезвом уме, — но никогда… никогда его сердцем не завладевали злые намерения, и он никогда не желал Риджуэю зла. Франсуа мог в этом поклясться перед ликом Девы Марии. И вот, когда они остановились на улице Юшет, Аарон быстро вышел из машины и поспешно закурил, глядя на симпатичный фасад маленького театра. Без каких-либо пояснений стало понятно, что они вынуждены будут смотреть пьесу, на которую их пригласил Монморанси. Тот даже не удосужился поинтересоваться, пойдут ли они с ним в театр. Что ж, не велика потеря, они с удовольствием проведут вечер, насладятся театральным искусством и на какое-то мгновение даже позабудут о политике — о разгоревшейся войне в Алжире, о том, что ему придётся разбираться с этим, снова идти воевать, отправлять своих людей на смерть, затем хоронить их и сопровождать в гробах, завёрнутых флагом, в иной мир, к Богу. Ему придётся проходить через то же, через что проходил в Корее. Впрочем, ничего нового. Он, можно сказать, уже привык. Состояние стягивающего мышцы в тугой узел напряжения, которое не отпускало его существо на ни минуту, стало почти привычным. Америка мог себя похвалить. И вздохнуть. Маргарет подошла к нему и в привычной манере обхватила его предплечье. Он взглянул на неё и чуть виновато улыбнулся, обнажив зубы, когда та обвела его ничего не выражающим взглядом и поморщилась при виде дымчатых колец, выдыхаемых её братом. — Хочешь что-то сказать? — спросил Риджуэй, предугадав ход её мыслей. Когда Канаду что-либо не устраивало, он без усилий это считывал по лицу: по её мягким чертам пробегала тень, стирая в пыль приклееный отпечаток кротости и благодушия. — Нет, — отозвалась Канада, поджав губы. — Она хотела сказать, что ты дымишь, как паровоз. — Встрял Франция в разговор, подойдя к ним. — Тебе и правда стоит бросить это дело. Аарон, выдохнув в последний раз, затушил сигарету пальцами и бросил её на тротуар. Франсуа впился в него негодующим взглядом, на что Америка раздражённо ответил: — Ну что? Вы сами сказали, чтобы я бросил. Не будем же ссориться в конце концов из-за такого пустяка, верно? — отвернувшись от Монморанси и взяв под локоть Уильямс, Риджуэй медленным шагом направился ко входу. — Что ж, ведите! Не терпится посмотреть, что нынче французская молодёжь приветствует. Франция минуту обуревал Америку испепеляющим взглядом, пока те не скрылись за дверью. Когда Аарон исчез из поля зрения, негодование мигом улетучилось, оставив его с осознанием, что единственный способ Риджуэя обрести облегчение в накалённой до предела обстановке – обыкновенные сигареты. Что ж, рассудил Франсуа, эту вредную привычку можно было простить этому мальцу. Тем более, когда этот малец вложил средства и на его освобождение, и на пропитание. И с этими рассуждениями он закрыл за собой дверь.