Когда повелевают демоны

Мягкий, почти бесплотный шелест тяжёлых камлотовых портьер, тихая поступь камердинера, скупой луч утреннего солнца, едва пробившийся сквозь серую пелену тумана, — всё в этой умиротворяющей тишине располагало к неспешному пробуждению. Альфред приоткрыл глаза и, сладко потянувшись, наблюдал, как слуга бесшумно отворяет ставни, впуская в опочивальню дыхание свежего, бодрящего утра. Освободившись от тонкой сорочки, он предстал перед слугой в своей наготе. Камердинер, склонив голову в жесте почтительного смирения, смочил полотенце в фаянсовом тазе, где вода едва подернулась паром. Он принялся обтирать его кожу, когда Америка, откинув голову, подставил шею под привычные, выверенные движения рук, и нарушил тишину хриплым, ещё не до конца проснувшимся голосом: — Есть вести? Камердинер, едва коснувшись влажной тканью кожи господина и плавно переходя к спине, помедлил, словно взвешивая слова на невидимых весах, прежде чем ответить: — В доме всё по-прежнему тихо, сэр. Альфред, уже готовый вновь погрузиться в дрёму, лениво созерцал своё отражение в зеркале, как вдруг слуга, чуть понизив тон, добавил: — Впрочем… Америка встрепенулся, его взгляд, холодный и пронзительный, скрестился в стекле с отражением слуги. — Что «впрочем»? — вопросил он, наблюдая, как полотенце вновь окунается в воду. — Сэр Ричард не изволил явиться на утреннюю тренировку, — камердинер не поднимал глаз, сосредоточенно продолжая омовение. — Это… не в его обыкновении. — Почувствовав на себе пристальный взгляд странно-голубых глаз, он решился продолжить: — Быть может, вы невольно повлияли на него? Ваш недавний спарринг… возможно, он оставил след? Тяжкий, полный невысказанного смятения вздох сорвался с губ Америки, когда мысли его вновь устремились к событиям минувших дней весны — к тому спаррингу, что оставил на теле приятную ломоту, и к той клятве верности, ставшей кульминацией их столкновения. В глубине души он тщётно пытался отыскать рациональное зерно, разгадать природу того внезапного порыва, что заставил его склонить голову. Казалось, некий метафизический импульс, возникший из ниоткуда, — чистый, почти фатальный экстаз души — взял верх над разумом. Альфред едва ли знал своего брата, их беседы всегда оставались на поверхности, были лишены теплоты, а тут — столь внезапное признание, столь безрассудная верность, словно он приносил вассальную присягу. — Поторопись, — коротко бросил он, обрывая ход своих мыслей. Слуга исполнил приказание со всей расторопностью, и спустя несколько мгновений Америка уже облачился в чистую льняную сорочку. Он потянулся к баньяну, желая накинуть его на плечи, но камердинер, сделав почтительный жест, остановил его: — Прошу прощения, но… Сэр Ричард ожидает вас в гостиной. Он изъявил желание разделить с вами утреннюю трапезу. Альфред замер, на мгновение усомнившись в услышанном. — Почему ты сразу не сообщил? — проговорил он, стараясь придать голосу спокойные, размеренные интонации, и принялся натягивать кюлоты. Будь на то его воля, он бы позволил себе роскошь ленивого утра в небрежном баньяне, отринув все оковы этикета, но брат… вряд ли бы он оценил подобную вольность. Между ними до сих пор лежала пропасть непонимания, та самая холодная дистанция, которую брат предпочитал поддерживать. Забавно было осознавать иронию: сам Британия порой позволял себе являться перед ним в одной лишь расстегнутой рубахе. Минуты тянулись невыносимо долго. Наконец, Америка замер перед зеркалом, критически оглядывая свой облик: напудренный парик, безупречно подогнанный камзол, выверенная линия кюлотов, плотно облегающие ноги чулки — всё в нем дышало строгостью и порядком. Ни одна деталь не должна была выдать того внутреннего трепета, что до сих пор отдавался эхом в его сознании. Альфред покинул свои покои и стремительно преодолел череду сумрачных коридоров, чьё безмолвие нарушалось лишь мерным стуком его собственных шагов. Спустившись в гостиную, он застал Ричарда за утренним чаепитием. Тот, облачённый в домашний баньян, небрежно наброшенный поверх сорочки, воплощал собою ту особую, трудноуловимую аристократическую небрежность, которую невозможно описать словами — лишь почувствовать. Отец, строгий ревнитель безупречного облика, едва ли одобрил бы подобную вольность, однако в его отсутствие Ричард позволял себе роскошь полной непринужденности. Ощутив на себе взгляд брата, Ричард медленно обернулся и лёгким жестом пригласил Альфреда разделить с ним уединение. — Альфред… — голос Ричарда, мягкий, обволакивающий, словно бархат, заполнил пространство, а его губ коснулась едва заметная, почти неуловимая улыбка. — Прошу, присаживайся. Альфред, на мгновение застыв, неспешно, словно во сне, занял место напротив. — Доброе утро, — отозвался он. — Доброе… — отозвался Ричард, окинув брата взором, в котором читалось нечто большее, чем просто вежливое внимание. — Ты выглядишь… восхитительно. Впрочем, ты всегда так выглядишь. Альфред вскинул бровь в немом удивлении, затем и вовсе впал в подлинное оцепенение, когда Ричард подался вперед, сокращая дистанцию, и, понизив голос до вкрадчивого шепота, добавил: — Пока отца нет в этих стенах, ты волен оставить этот напудренный парик. Поверь, твой естественный облик куда более достоин восхищения. Природа наделила тебя красотой, не нуждающейся в украшениях. Альфред невольно опустил взор, смущённый столь откровенным вниманием. Ему нередко приходилось ловить на себе чужие, оценивающие взгляды — в них порой читалось нескрываемое восхищение, однако прямой комплимент, и, что важнее, из уст брата, слыл редкостью, а потому звучал для него вдвойне лестно. — Ты склонен к преувеличениям, Ричард, — пробормотал он, стараясь скрыть смущение за маской безразличия, и потянулся к свежей выпечке. Ричард, чей взор неотступно следовал за каждым его жестом, ответил с лёгкой, едва уловимой усмешкой, в которой сквозила странная, пугающая глубина: — Тут нет ни тени преувеличением, брат. Сложно преувеличить то, что однажды довело человека до погибели… Америка замер, удерживая во рту кусочек сдобного теста. Одно неосторожное слово всколыхнуло в его душе пласты глубоко погребенных воспоминаний. Перед мысленным взором предстал тот несчастный юноша-поэт, чья безответная страсть к нему, Альфреду, привела к трагическому исходу. Помнится, после того рокового события Альфред провёл немало томительных часов в полумраке часовни, взывая к Всевышнему о прощении, словно бы именно он, своим холодным равнодушием, подтолкнул несчастного к краю бездны. Он тогда стремился молитвами, словно целительным бальзамом, отмыть свою душу от этой тяжести, стереть само имя усопшего из памяти, дабы более не соприкасаться с той мрачной тайной. Вперив в Ричарда тяжёлый, почти остекленевший взгляд, он медленно прожевал, и голос его прозвучал глухо, безжизненно: — Благодарю. Весьма польщён столь высокой оценкой моего скромного облика. Уловив перемену в настроении брата, Ричард поспешно сменил тон, отступив от опасной темы: — Надеюсь, эти булочки пришлись тебе по вкусу? Я специально отдал распоряжение повару приготовить их к твоему пробуждению. Помнится, ты всегда питал к ним особое пристрастие. — Весьма признателен за любезность, — отозвался он, пригубив крепкий, тёплый чай. Британия лишь едва заметно склонил голову, принимая благодарность, после чего его внимание поглотила газета, развернутая на столе. Альфред, сделав глоток из своей фарфоровой чашки, задумчиво наблюдал, как тонкие пальцы Ричарда пробегают по газетным столбцам. — Что в газетах? — поинтересовался Америка, нарушая уютную тишину гостиной. Ричард не спешил с ответом, продолжая изучать текст. В конце концов, он отозвался, не поднимая глаз: — Ровным счетом ничего примечательного. Обычная суета: всё те же бесконечные распри с Францией, с Испанией. Словом, всё идет своим чередом. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь сухим шелестом страниц да их мерным, едва слышным дыханием. Америка не сводил глаз с лица Ричарда, невольно подмечая, как дрожат его веки и как едва заметно двигаются губы, когда он, всецело поглощенный текстом, теряет бдительность и забывает о внешнем мире. К немалому удивлению Альфреда, не прерывая чтения, Британия вдруг произнес: — Если ты продолжишь сверлить меня взглядом, в моем баньяне скоро появится дыра. Он наконец поднял глаза и, встретившись с ним взглядом, позволил себе лукавую, почти мальчишескую улыбку. Альфред, застигнутый врасплох, невольно улыбнулся в ответ, хотя в ней сквозила тень досады. Опираясь ладонями о столешницу, он с деланной небрежностью поднялся: — Раз моё присутствие тебе в тягость, то, полагаю, мне пора откланяться. Но не успел он сделать и шага в сторону двери, как Ричард поспешно отозвался, подавшись вперёд и вытянув руку на столешнице: — О, нет! Поверь, твоё общество — последнее, что могло бы меня обременять. Альфред замер, глядя на Ричарда с нескрываемым изумлением. Его взгляд невольно возвращался к собственным пальцам, которых секунду назад коснулась рука старшего брата, — прикосновение было столь мимолетным, сколь и неожиданным. Растерянность, смешанная с немым вопросом, отразилась на его лице, заставив Британию пролить свет на этот внезапный порыв. Ричард плавно отстранился, выпрямившись с безупречной осанкой, и произнес тоном, исполненным сдержанного достоинства: — До нашей стычки на фехтовальном плацу мы пребывали в… досадной отчужденности. Наше общение было редким, а познания друг о друге — весьма поверхностными. Размышления об этой дистанции привели меня к мысли, что мы совершаем ошибку, сохраняя её. Я намерен исправить это. В качестве первого шага предлагаю тебе прогулку. Что скажешь? — Прогулку? — переспросил Америка, еще не вполне придя в себя. — Ну да, — Ричард позволил себе легкую, почти незаметную улыбку. — Погода сегодня отличная, грех сидеть в четырех стенах. Хотя, если хочешь, можем промчаться верхом. Едва осознав свои слова, Альфред выпалил, движимый внезапным воодушевлением: — Верхом! Лицо Британии прояснилось. Он с удовольствием наблюдал за преображением брата: в глазах Альфреда, еще мгновение назад хранивших отстраненность, теперь вспыхнул живой интерес. Это было приятно видеть — словно лед, сковывавший их отношения, начал таять. Не теряя времени, Ричард распорядился, чтобы конюхи подготовили лучших лошадей к поездке, и отправился к себе, чтобы одеться. Не в баньяне же кататься верхом. Мало ли кто лицезреет сию стыдобу, а то возопят ещё окружающие об отсутствии манер у воплощения Британской империи. При подобной мысли Альфред усмехнулся. Ричард направился в свою опочивальню приводить себя в порядок. Тем временем Альфред, покинув пределы дома, с поспешностью направил стопы к конюшне. Узрев гнедого скакуна своего, уже оседланного и готового к верховой езде, он не смог утаить блаженной улыбки; приблизившись к животному, он с чувством нежности обвил рукою его мощную шею. Погруженный в эти короткие мгновения нежности, он не уловил шороха за спиной: Британия, подошедший столь бесшумно, замер поодаль, с едва заметной усмешкой наблюдая за сценой. Альфред, ощутив на себе чужой взор, обернулся. В одно плавное, полное грации движение он вывел скакуна на волю и, с ловкостью, достойной истинного наездника, вскочил в седло. — Попробуй догони! — бросил он с дерзкой улыбкой, исполненный уверенности в превосходстве своего коня, и пустил скакуна в галоп. — Альфред, это нечестно! — вскричал Британия, бросаясь к своему вороному, которого уже держал под уздцы конюх. В мгновение ока он вскочил в седло и устремился в погоню. Воздух, настоянный на ароматах июньских трав и скошенного сенокоса, ударил им в лица, едва они вырвались за ворота старого поместья. Альфред рванул вперед, оставив за спиной облако дорожной пыли. Он сидел в седле с той дерзкой, почти мальчишеской небрежностью, которая всегда казалась Ричарду одновременно восхитительной и пугающей — будто младший брат совершенно не задумывался о том, что может вылететь из седла на ближайшем ухабе, сломав себе шею. Ричард, подтянутый и чуть более осторожный, нагнал его спустя пару мгновений. В свои годы он уже носил на плечах груз ожиданий семьи: бесконечные уроки фехтования, латыни, права и управления поместьем. Но сейчас, в этот быстрый галоп, всё это казалось таким далеким и неважным, словно туман, который вот-вот рассеется под лучами полуденного солнца. Ричард припал к холке своего жеребца, и тот, поняв азарт всадника, вытянулся в струну, жадно поглощая пространство между ними и братом. — Ты стал быстрее, чем в прошлом году, Альфред! — крикнул Ричард, перекрывая свист ветра. Его голос звучал с редким для него задором, без той тяжелой серьезности, что обычно сковывала его движения в присутствии учителей или отца. Альфред, обернувшись через плечо, одарил его широкой, озорной улыбкой. На его лице, еще не тронутом бритвой, сияла чистая, ничем не омраченная радость жизни. — А ты, брат, просто разучился рисковать! Или боишься, что наставник увидит, как ты портишь осанку? — поддразнил он, не сбавляя темпа. Они неслись вдоль кромки старого леса, мимо полей, где еще недавно колосилась пшеница, не думая о том, что ждет их завтра. В этот час они были не наследниками амбициозных планов и не пешками в сложной игре взрослых, а просто двумя подростками, чья жизнь казалась бесконечной, полной открытий и приключений. Они были связаны одной судьбой, одним домом и одной на двоих кровью, которая требовала движения и свободы. Ричард, поравнявшись с братом, ловко направил коня чуть в сторону, вынуждая Альфреда притормозить, а затем, издав торжествующий возглас, вырвался вперед, захватив лидерство. — Не так быстро, малец! Твое рвение похвально, но мастерство требует выдержки! — бросил он через плечо, довольно усмехаясь. Альфред рассмеялся в ответ, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. Это было ново, это вдохновляло — ни гувернеров, ни слуг, ни даже отца. Они скакали долго, пока кони не начали тяжело дышать, покрывшись пеной, а солнце не стало клониться к закату, окрашивая горизонт в густые багряные и золотые тона, словно обещая, что это лето будет длиться вечно. Наконец, перейдя на шаг, они остановились на вершине пологого холма, с которого открывался вид на всю долину. Внизу, в низине, уже начали сгущаться сумерки, и старое поместье казалось крошечной точкой, прижатой к земле огромным, необъятным небом. Тишина вокруг была почти осязаемой, нарушаемой лишь прерывистым дыханием взмыленных лошадей и стрекотом кузнечиков, начинавших свою вечернюю симфонию. Альфред соскочил с седла и потянул поводья, позволяя коню опустить голову к траве. Он долго молчал, глядя, как последние лучи солнца прошивают небо, словно золотые нити в дорогом гобелене. — Знаешь, — тихо начал он, стирая рукавом пыль со лба и не сводя глаз с уходящего светила, — иногда мне кажется, что вся эта наша жизнь — это просто подготовка к чему-то другому. Когда-нибудь мы будем править этим миром. Нам будут кланяться, от нас будут ждать решений, от которых зависит жизнь тысяч людей. Но прямо сейчас... мне нравится, что мы просто здесь. Мы — это просто мы. Ричард тоже спешился, его движения были спокойными и размеренными. Он подошел к брату и положил руку ему на плечо. В лучах заката лицо Альфреда казалось мягче, а его мальчишеская дерзость временно уступила место глубокой, почти болезненной задумчивости. — Будем, — серьёзно ответил Ричард, и в его глазах блеснула недетская, пугающая решимость. Он смотрел не на закат, а на бескрайние земли, принадлежавшие их роду. — Мы станем теми, кто не просто правит, но кто сохраняет. Отец говорит, что власть — это бремя. Но я думаю, это ответственность за тех, кто не может постоять за себя. И я обещаю тебе, Альфред: я никогда не оставлю тебя одного в этом. Что бы ни случилось, какая бы буря ни разразилась над этим домом, мы пройдем через неё вместе. Иначе в этом не будет никакого толку. Ни власти, ни золота, ни памяти о нас. Альфред обернулся и посмотрел на брата. В их молчаливом обмене взглядами было больше смысла, чем во всём остальном. Ветер чуть усилился, принеся запах близкого дождя и остывающей земли. — Вместе, — повторил Альфред, и его голос окреп, потеряв последние нотки неуверенности. Они стояли на вершине холма еще долго, две маленькие фигуры на фоне огромного, меняющегося мира, пока первая звезда не прорезала бархат сумерек. Они знали, что завтра им снова придется надеть маски послушных сыновей, снова следовать протоколу и слушать наставления, но эта клятва, данная в тишине июньского вечера, останется с ними навсегда, став их единственным настоящим якорем в предстоящей бурной жизни.