Nagano

Куникудзуши знал этого человека. Мужчину, что являлся другом его мамы, звали Зандик — неоднократно мальчик с этого имени некрасиво хихикал в ладошку — и он иногда присутствовал на разного рода семейных праздниках и мероприятиях. Эи к мужчине — к дяде Зандику в понятии маленького Куникудзуши — относилась вполне дружелюбно, каждый раз с лёгкой улыбкой приветствуя общего знакомого их семьи, если тот появлялся на пороге их дома. А Куникудзуши дядя не очень нравился; маленький мальчик каждый раз или хватал маму за мизинец своей маленькой ладошкой, или сжимал ткань её брюк или юбки, поджимая губы. Ему не нравился мужчина. Тот выглядел небезопасно: высокий и широкоплечий, с неприятным выражением лица и некрасивой улыбкой. Так выглядел какой-то мужчина на улице, пытавшийся увести его к своей машине с детской площадки, когда мама отошла к магазину совсем рядом. С такой же мерзкой улыбкой и большими ладонями. Куникудзуши говорил маме об этом. О том, что дядя Зандик ему не нравится. Что он пугает. Эи отмахивалась, спокойно объясняя, что это всего лишь его детское воображение. Куникудзуши в обиде поджимал губы, а после вздыхал, соглашаясь с мамой; это ведь мама, она не может быть не права. Поэтому, когда на десятый день Рождения мальчика дядя Зандик приветливо улыбается, Куникудзуши улыбается в ответ, вспоминая слова мамы: "Он хороший, не стоит его бояться. Тебе просто показалось, милый, а теперь иди спать, уже поздно". Поэтому, уже под конец праздника, когда все гости расходятся, Куникудзуши не волнуется из-за того, что мужчина стоит с ним рядом, а Эи, немного пьяная, ушла на второй этаж их дома со своей подругой Яэ. Поэтому он не сопротивляется, когда мужчина ведёт его за руку к своей машине, говоря, что там его ждёт ещё один сюрприз. И только когда Куникудзуши впихивают внутрь машины, а чьи-то руки быстро закрывают ему рот, прижимая к носу какую-то ткань, мальчик понимает, что мама тоже иногда ошибается. *** Яркий свет от люминесцентных ламп слепит сухие, слипающиеся и покрасневшие от лопнувших капилляров глаза. Грудной хрип срывается с сухих, обкусанных губ. Тело сводит в очередной раз, и зрачки близки к тому, чтобы закатиться и больше вообще не появляться обратно. Скарамучча с этим желанием солидарен. Больно; безумно больно. И страшно. Вдоль позвоночника проходится очередная вспышка боли, ноги и руки сводит, и он кричит. От боли, от беспомощности, которую он так ярко ощущал в этом отвратительном месте. От того, насколько его тело, привязанное к отвратительно гладкому столу скрючивает, от того, как оно бьётся в очередных болевых спазмах, раздражая разодранные в кровь кисти рук и вызывая очередную, пронизывающую всё тело боль. Затяжной вой вскоре переходит в мёртвый хрип, и эксперимент номер сто шестьдесят два под названием "Скарамучча" дёргается, а глаза его все-таки закатываются. До нового, совершенно нечеловеческого, разрывающего на части крика. Собственные кости напоминали раскалённое стекло. Все нервные окончания были в огне. Воздуха не просто не хватает — он задыхается, бьётся в агонии, пытаясь закрыть открытые глаза и перестать видеть этот мерзотонный, слепящий свет. Крови в теле катастрофически не хватало, единственное, что выделялось на болезненно бледном теле Скарамуччи — жутко воспаленные от множественных уколов вены. Слипшиеся от холодного пота волосы неприятно липли ко лбу. Он так устал чувствовать что-либо, эту боль и эту жгучую, отчаянную ненависть к стоящему перед ним человеку, которому так нравилось наблюдать за его мучениями. Скарамучча с каждым днем все больше уходил в свой собственный мир, где он мог свернуться калачиком в объятьях своей матери, которую он скорее всего больше не увидит. Он так скучает, воя по ночам брошенным щенком и заставляя мозг воспроизводить фантомные прикосновения ее мягких, нежных рук, загоняя себя самого же в нескончаемый кошмар, где на утро никого рядом нет. Лишь холодный стол, до которого ему обычно приходится ползти — ноги его тело держать не в состоянии, и Скарамучча искренне удивится, если обнаружит, что они вообще ещё смогут функционировать; ремни с его запекшейся кровью, отвратительный свет и Дотторе с очередной иглой в руках. Все прямо как сейчас. И он снова кричит, раздирая горло в кровь и надрывая связки. Рядом раздаётся тихий смешок, а после по бумаге шуршит ручка. — Хватит дергаться, — грубый голос пробирает до костей, желудок сводит, и во рту чувствуется вкус желчи. Скарамуччино тело трясётся, температура у него поднимается под сорок градусов, а из груди вырываются очередные хрипы. К сожалению, не предсмертные. Ему холодно, голодно, больно и страшно. И хочется умереть. Очень сильно; конкретно в этот момент он мечтает лишь о том, чтобы его просто не стало, боль и ужас ушли, а отвратительный тихий смех из угла прекратил раздаваться. Бросив расфокусированный взгляд на источник противного и до жути въевшегося в подкорки его мозга смеха, он увидел лишь очертания. Перед глазами плыли круги, но он уже настолько хорошо запомнил его обличие, что ему необязательно было видеть этого человека, чтобы его силуэт мелькал перед глазами даже во сне. Скарамучча совсем потерял счет времени. Сколько он уже лежит здесь? Час? Десять минут? Сколько ему сейчас лет? Какая пора года? Он не знает. Последнее, что он помнит, это его десятое день рождения, а потом пришел он... И вот, он снова рассматривает это помещение, словно первый раз; а по ощущениям, на самом деле, его надрывные крики уже въелись в серые стены. Хотя это даже нельзя было назвать полноценным помещением — самая обычная коморка с низким, протекающим потолком. Сероватые стены покрывали трещины и разводы от дождевой воды, которые уже давно покрылись плесенью. Стол, с которого  отваливается старая краска, будто струпья с незаживших ран, полностью захламлен старыми пыльными книгами и исписанными бумагами. Черт возьми, Дотторе настолько одержим своей безумной идеей, что проводит опыты буквально в сыром, абсолютно точно антисанитарном помещении; и с таким окружением Скарамучча должен был умереть уже просто от чертового заражения одной из собственных гнилых ран. Боль начала отступать — то есть, перестала быть такой уничтожающей, — и Скарамучча смог сделать нормальный вдох, от чего горло словно разрезало миллиардами осколков. Он правда думал, что не переживет сегодняшний день, хоть и думает он так каждый раз, стоит ему оказаться на этом столе. За все проведенное время в этом затхлом, опротивнейшем месте, этот "эксперимент" был самым отвратительным из всех совершенных прежде. Дышать было тяжело, веки опускались, но он не мог сейчас позволить себе потерять сознание, как бы не хотелось. Свет от лампы потускнел, и тихие шаги отозвались эхом в сером помещении. Скрежет ручки о бумагу раздражал чувствительный после мучений слух Скарамуччи. Поморщившись, он смог сфокусировать взгляд на подходящем к нему человеке и таком привычном ему помещении. Голова, как и, впрочем, все его тело, жутко болела. Слишком был он бледен для человека, температура тела которого не спадала ниже тридцати восьми. — Дотторе.., — голос ужасно охрип после криков, горло саднило, хотелось чесать его изнутри, пока это не прекратится, пока от изнанки его организма не останутся лишь кровавые ошметки, а сам он не сможет издать и низкого хрипа. В звучании чужого имени прослеживались нити глухого отчаяния. — Пожалуйста... Эта ситуация с каждой новой секундой, проведенной здесь, утомляла Дотторе все больше. Он отложил свои записи на стол и смирившись, снова повернулся к своему привычному "пациенту" и заговорил: — Ты довольно громкий. Это становится раздражающим. Скарамуччу передернуло. Ноющее тело протестующе закричало, мальчик поджал искусанные в мясо губы. Больно-больно-больно. Дотторе начал перебирать лекарства, и от одного звука стеклянных колб, бьющихся друг о друга, на Скарамуччу накатила новая волна паники. Тело покрылось мелкими мурашками, но мальчик так устал. Глазами, переполенными болью и ужасом, и с безумно колотящимся сердцем он уставился на Дотторе, внимательно следя за каждым движением его рук, что сейчас набирали что-то в шприц. Он слишком отчётливо понимал: с ещё одной дозой чего-бы-то-ни-было его организм просто не справится. Он на своём чертовом пределе, и, о, — Скарамучча мечтает, чтобы его смерть была быстрой и как можно более безболезненной. Боли ему и при жизни хватило. — Я недавно беседовал с одним замечательным врачом. С доктором Прустом, думаю, ты помнишь его, — с острой ухмылкой произнес Дотторе, постукивая по шприцу. Конечно, мальчик помнил. Он был не способен забыть, как мужчина часами мог в восхищении рассказывать о том, какие опыты проводит этот "замечательный" врач, и если Дотторе был любителем физических пыток, с помощью им же созданных препаратов, то Пруст мучал своих "пациентов" морально, полностью убивая их психологически. — Он мне тут случайно проболтался о своем новом методе работы с пациентами. Реконструктивная терапия, интересно звучит, правда? Это немного травматично... На самом деле, это грань между эффективным и жестоким. — Дотторе тянет слова, рассуждая в слух, будто бы они на каком-то светском мероприятии. Мужчина переводит безумный взгляд с жидкости в колбе на него, и Скарамучча чувствует, как его разрывает на части. Больно-больно-больно. С противным смешком ученый подошел к капельнице, что была подключена к мальчишескому телу, вводя туда препарат и наклоняясь к Скарамучче. И мальчишке очень хотелось закричать на него, сказать в очередной раз какой он псих, но резкий наплыв усталости не дал ему такого шанса. Веки парнишки начали тяжелеть, а и так онемевшее тело стало будто бы растворяться в его сознании. — Мы обязательно повторим методы доктора Пруста, тебе точно понравится. Сладких снов. Мальчик закрыл глаза, в надежде, что больше их не откроет. *** Скарамучча медленно открыл тяжелые веки. Голова тупо пульсировала, а во рту был вкус гнили и крови. Непонятный скрежет в углу комнаты раздражал. Осмотрев помещение и убедившись, что это обычные крысы — его верные спутники в течении четырех лет — мальчик свернулся калачиком на пыльном тюфяке, спиной к стене. Он не знал, сколько уже времени здесь лежит, но с узкого окна у самого потолка, закрытого ржавыми решетками, пробивался тусклый оранжевый свет. — Видимо закат, — Прошептал себе под нос мальчик. Скарамучча прикрыл глаза, в надежде подремать еще хотя бы полчаса, но воспоминания о последнем монологе Дотторе заставили мальчика подскочить со своего спального места, будто его окатили холодной водой. От резких движений незатянувшиеся раны обдали тело мальчика жгучей болью, из-за чего он еле смог сдержать крик, так рьяно рвущийся наружу, сквозь зубы, стиснутые крепко, до скрежета. Облокотившись на руки, Скарамучча аккуратно присел на пол, пытаясь отогнать панику и унять бешенное сердцебиение. Воспоминания казались размытыми, мозг Скарамуччи не мог адекватно проанализировать слова Дотторе, но он знал, что ему необходимо выбраться отсюда как можно скорее. Его гложат множество вопросов, на которые вряд ли он сможет получить ответы. Где его мать? Она вообще его пыталась найти? Почему его еще не нашли? Почему не прочесали все подвалы в городе? А если она мертва? Холодный пот покатился по спине крупными бусинами; горло сжалось, лишая кислорода, стоило мозгу сгенерировать мёртвое, покрытие трупными пятнами тело матери. Как здорово с ним игралось собственное подсознание, решившее, видимо, что мёртвая Эи лучше всепоглощающей боли, возникшей в теле. Наваждение, в прочем, быстро проходит. Скарамучча чувствовал, как кожа становится слишком плотной вокруг его тела, стискивая всего его, лишая возможности двигаться. Он внимательно следил за своим дыханием, как учила его мама, — живая! — когда ему снились кошмары в детстве, и он забывал как дышать. Но напряжение все не уходило. Парень прижимается к ледяной стене тонкой кожей предплечья, и чувствует разносящиеся по телу волны холода, что вызывают легкий озноб, помогая остудить кровь в венах и прийти в себя. Он уже пытался сбежать, когда только попал в это адское место, но каждый раз попадался с поличным, зарабатывая новые отвратительные шрамы и ещё более ужасные воспоминания. *** В первый раз он украл со стола Дотторе ключи, но даже не успел дойти до комнаты, как его словили за шкирку и закинули в самую маленькую комнатку, что вообще может существовать, без доступа к еде или хотя бы воде с минимальным количеством кислорода. Скарамучча, со своим ростом в сто двадцать сантиметров в возрасте десяти лет, не мог там даже выпрямится и вообще как либо передвигаться и двигать конечностями. Он задыхался от страха, ужаса и паники, которые разливались по всему телу терпкой отвратительной массой. Стены давили, сплющивая хрупкое мальчишеское тело между собой, заставляя ребенка в панике рыдать. Там случилась первая паническая атака тогда еще маленького Куникудзуши. Быть запертым в таком маленьком пространстве было невыносимо. Разодранные в кровь предплечья на обеих руках, сорванный голос и выражение стойкого, мёртвого ужаса в замерших детских глазах. Кажется, переломный момент наступил именно тогда. И только через сутки мучений Дотторе выпустил его — вытащил еле живое, измученное детское тело — в пространство побольше. Второй раз был примерно в возрасте одиннадцати лет, по его ощущениям. Он дождался ухода Дотторе и, молясь всем богам, что бы ему помогли, тихо вышел из незакрытой комнаты и побрел по темному коридору. В прошлый раз, когда он блуждал по помещениям, то нашел довольно плотную проволоку. Засунув её в щель двери он резко ее закрыл, разломав ту пополам сразу же пряча одну в какой-то забытой богом комнате, а вторую прихватив с собой. И сейчас, когда он не мог найти эту гребаную дверь, он начал паниковать. Одну из проволок у него нашёл и забрал Дотторе, когда мальчик учился вскрывать замки, и как же он был благодарен, когда его не наказали за это. Два дня без еды — не настоящее наказание. И сейчас его последняя надежда на сегодняшнее спасение где-то пряталось в одной из мрачных комнат, явно насмехаясь над ним и его жалкими попытками выбраться отсюда. Он блуждал по запутанным коридорам наверное минут сорок, когда нашел то, что искал. И какого же было разочарование Дотторе, когда он открыл дверь и увидел мальчика, что так упорно пытался вскрыть замок. Скарамуччу в тот момент, когда он поднял голову и встретился взглядом с ним... охватил страх, самый что ни есть животный страх, липкий, мерзкий ужас и тяжёлая, лишающая кислорода паника, что медленно, словно мучая итак настрадавшееся тело, растекалась по всем клеточкам его существа; парализуя, когда он понял — сегодня его просто так не отпустят. «Первый раз тебя ничему не научил? Упрямый мальчишка». Он висел, прикованный за руки к стене, смотря — то есть, пытаясь воедино собрать расплывающийся образ — измученными глазами на Дотторе, что так дико скалился и явно наслаждался видом такого Скарамуччи. Он медленно наносил порезы на бледную полупрозрачную кожу, вырисовывая узоры скальпелем. Скарамучча этого не видел, но он чувствовал каждой клеточкой своего тела, что делает этот мужчина, вырисовывая на нем целую кровавую картину, словно бы он был великим художником. Больно, больно, больно. Последний раз больно ему не было на своём дне Рождения. С тех пор — боль его вечный спутник и самый лучший друг. Время протекало до невозможности медленно, так тягуче, что мальчику хотелось кричать от бессилия. У Скарамуччи на теле не осталось ни единого живого места. Уже покрывшиеся корочкой порезы безумно чесались, хотелось содрать кожу полностью. Скарамучча не знал точно, сколько его тело так провисело, словно мертвая тушка некогда живого домашнего скота, наблюдая помутневшим взглядом за Дотторе, который что-то активно и со счастливым лицом записывал. Спустя кажется вечность, его сняли со стены, он уже не чувствовал рук из-за нарушенного кровообращения и не ощущал всего тела в принципе. После еще нескольких подобных жалких потуг сбежать, он бросил попытки выбраться; потому что после одной из них наказание было... другое. Такое больное, такое отвратительное, наполненное ужасом, страхом и отчаянными мольбами, смешанным с хриплыми "пожалуйста, не надо!". Его почти не касались, лишь придушили в конце, заставляя потерять сознание, чтобы очнуться после в уже изученной вплоть до каждой трещины комнаты. Двигаться больно, сидеть больно, поясницу ломит до задушенных стонов сквозь сжатые зубы. А когда Скарамучча все-таки набрался силы посмотреть на свои бедра, то последняя надежда, последний огонёк покинул его взгляд. Там, на бедрах, было много крови — его крови — смешанной с чужой белёсой жидкостью. Как и внутри него. И так чертовски больно. Скарамучча беспомощно сворачивался в углу комнаты каждый раз, стоило ему в ней оказаться, пытаясь быть невидимым для остального мира, а потом со смирением отдавался в пасть дикого зверя, что с такой жадностью изрезал его душу и тело.      *** Уже на протяжении получаса Скарамучча, потерявший всякую надежду на удачный побег и будущее вне стен этого подвала, сидел, потупив взгляд в стену. В последнее время, он, вообще, часто так сидит. Смотрит в никуда, пытаясь смириться. Четыре года — большой срок. Он не понимал, как ему, подростку четырнадцати лет, придумать что-то настолько масштабное, что поможет ему наконец вдохнуть чистого воздуха, без отвратного запаха разных химикатов в лаборатории и без затхлой вони гниющих стен. Как обойти того, кто уже на протяжении четырёх лет рушил его веру в то, что он когда-нибудь сбежит из этого, казалось бы, нескончаемого и такого ужасающего сновидения — в прожитое не верилось. Веры в то, что после он найдёт в себе силы забыть это и сможет жить беззаботно с мамой, тоже не осталось. Ничего у него не осталось. Даже себя самого потерял в беспорядочных касаниях чужих мерзких рук, в острых, так хорошо рассекающих кожу иглах, в заплесневевшем хлебе и затхлом запахе гнили. И веры в маму тоже не осталось. Ах да, мама! Он никак не мог оставить мысль, что если бы она была рядом, то они бы обязательно придумали выход из ситуации вместе. Потому как говорила его мама, самый дорогой для него человек: "бывают тяжёлые времена, но не бывает безвыходных ситуаций". Ах, мама-мама... Но мамы рядом нет, и навряд ли она когда-либо снова рядом появится. Скарамучча забывает лицо матери так же, как забыл свое старое, данное ею имя. Что-то на букву "К". Что-то тёплое и родное, что-то, что укрыло бы ото всех бед и согрело бы своею нежностью. Но мамы не рядом. Точно так же, как и у него отсутствует старое имя, замененное новым, эксперементальным. Громкий звон железа, раздавшийся из-за двери, вывел Скарамуччу из воспоминаний. Дотторе не должен был вернуться так рано. Страшно. Мальчик вжался в угол комнаты пытаясь слиться с осыпающейся со стены штукатуркой и старой, обваливающейся краской, и считал в уме до десяти, как его учила мама, когда мальчику снились кошмары. Быстро распахнувшаяся дверь заставила Скарамуччу вздрогнуть и нервно поднять взгляд на вошедшую фигуру. Знакомый силуэт, который он видел от силы раза два и только во время экспериментов, что не внушало большого доверия. Обида на человека, которого он даже не знает, начала внезапно грызть изнутри. Он просто смотрел на то, как Скарамуччу изворачивает от боли, смотрел, как он метался в агонии. Он такой же, как и Дотторе. А Дотторе — бешеный псих и конченный маньяк. Застывшей в дверях фигурой оказался парень лет двадцати, что все не двигался с места и постоянно оборачивался. Его лицо было сосредоточенным, но глаза нервно бегали по помещению, а плечи застыли в напряжении. — Чего тебе? — От накатившей обиды, перемешанной со злостью, грубо спросил Скарамучча. Удивительно, что он вообще ещё мог говорить. Ах, последствия экспериментов… И ведь Дотторе однажды дойдёт до истины. Сделает то, ради чего все это происходит. И это так до безумия страшно. Удостоверившись в чем-то, парень подошел к мальчику, резко дергая того за локоть на себя с такой силой, что Скарамучча чуть не завалился обратно от подогнувшихся из-за сильного напряжения коленях. — Отпусти меня! — Зашипел Скарамучча пытаясь вырваться из крепкой хватки, что причиняла сильную боль. — Идем быстрее, — раздраженно бросил парень, поджимая губы. Крепче зажав руку сопротивляющегося Скарамуччу, — странно, что в таком состоянии он вообще сопротивляться мог, — незнакомец потянул его к коридору. — Зачем? Куда ты меня ведешь? Отпусти, прошу, мне больно, — На последнем слове голос мальчика предательски дрогнул, сорвался. Страх — вот что он чувствовал. Липкий, мерзкий страх, смешанный с глубоким, пробирающим ужасом. Кажется, мальчишка разучился испытывать что-нибудь, помимо этого. — Сейчас я пытаюсь спасти твой костлявый зад от смерти, и если ты сейчас же не соберёшься и не пойдешь со мной, живыми мы отсюда точно не выйдем, — Заметив, как Скарамучча запнулся от его слов, парень раздраженно вздохнул и ускорил шаг. — Ты и сам это прекрасно понимаешь, поэтому просто заткнись и иди. Скарамучча ему, естественно, не поверил. Как в слова о свободе в его жизни вообще можно поверить? Спустя четыре то года, проведённых в этом мерзком месте? Но отчего-то хотелось идти быстрее. Хотелось закрыть глаза и, игнорируя протестующее движению ломкое и хрупкое тело, полностью вверить свою жизнь молодому мужчине, отдаваясь в чужие руки. Но он не мог себе позволить такой роскоши, все ещё не веря. В такие вещи ему верить нельзя. Но мальчишка в чужих руках больше не дергался, пытаясь избавиться от ломающей его хрупкие кости хватки. Видимо, смирился. Но все еще не верил, потому настолько быстро, насколько позволял его убитый организм, Скарамучча переставлял заплетающиеся ноги, пытаясь не отставать от парня, что каждый раз сжимал его предплечье сильнее, стоило ему споткнуться. От сильной хватки суставы начинали скрипеть, но Скарамучча не обращал на это внимания, жаждя мнимой, глупо обещанной свободы, в которую все ещё не верил. Не верил, хоть и мечтать даже не смел о мире за стенами подвала. Мечтал поскорее вдохнуть чистый воздух полной грудью. Сбросить оковы и ощутить запах свободы. Не верил, но все еще тихо мечтал. Скарамучча полностью игнорировал боль, не обращал на это никакого внимания — желание поскорее вдохнуть чистый воздух полной грудью была в разы сильнее уже привычной, фоновой боли. Увидеть зелёную траву, покачивающиеся от ветра деревья, голубизну неба, то, чего он так желал увидеть все четыре года, что он находился в клетке Дотторе. Чем ближе они подходили к массивной железной двери, тем сильнее учащался пульс Скарамуччи. Близко. Он так близок к свободе, что пальцы нервно подрагивают от предвкушения. Да что там, ещё чуть-чуть и он весь затрясется, словно листик дерева под порывами ветра. Близко. Прямо перед ним. На расстоянии вытянутой руки. Неизвестный парень одарил мальчика нечитаемым взглядом и с громким звенящим звуком достал связку ключей, сразу находя нужный. Щелчок, и дверь открывается с противным скрипом, открывая вид на грязную бетонную лестницу, что медленно уходила вверх. Толкнув Скарамуччу за дверь, парень сжал его плечо, присев перед ним на корточки. — Беги и не оглядывайся, делай со своей жизнью то, что вообще сможешь, — безэмоционально бросил парень. — Но не смей идти в полицию, это не закончится ничем хорошим для тебя. Мальчик долго стоял и не мог пошевелиться, переводя взгляд со спасителя на лестницу и обратно. — Почему вы... —  Скарамучча проглотил ком в горле и сделал глубокий вздох, осознав, что совсем не дышал. Не то, чтобы он в целом до конца осознавал происходящее. — Почему вы сделали это? — Некогда объяснять. Иди уже. — Взгляд неизвестного смягчился, и мальчику даже показалось, что тот улыбнулся самыми краяшками губ. Спаситель встал и начал подталкивать окаменевшего Скарамуччу к лестнице, бурча что-то под нос. Наконец придя в себя, Скарамучча рванул вперед, перескакивая сразу по две ступеньки, спотыкаясь. Он свободен. Он вышел оттуда живым. И вдохнуть впервые воздух, не наполненный душащей затхлостью и медикаментами — стало первым осознанием собственной убогой, кривой и переломанной, но свободы. Впервые его тусклые, безжизненные глаза наполнились слезами не из-за боли, страха или ужаса. Впервые за долгое время. Впервые за четыре года, по всей видимости. Поднявшись, Скарамучча понесся вперед уже не ощущая тяжести во всем теле и ломающей его боли, быстро перебирая тощими ногами. Он бежал, не обращая внимания ни на что. Ни на людей, пытавшихся окликнуть его, ни на изредка проезжающие машины, ни на холод, что пробрался под тонкую кожу. Надо было убежать как можно дальше оттуда, забыть все как страшный сон. Только тогда он сможет вздохнуть, он сможет жить дальше. Удивительно, что после всего, в нем ещё осталась надежда. Надежда на счастливую жизнь, которой никогда у него не будет просто потому, что у таких переломанных людей шансов на неё нет. Скарамучча не знал, сколько так бежал, но когда остановился, что бы осмотреться, понял на сколько сильно устал. Босые ноги покрыты царапинами, а мышцы ужасно жгли. На дрожащих ногах Скарамучча подошел к ближайшему дереву, проводя пальцами по старой коре, что стразу же осыпалась от его прикосновений. Облокотившись спиной к дереву мальчик медленно скатился вниз, тяжело дыша и мысленно повторяя слова, что бросил ему парень, когда он убегал:                Не верь;                Не бойся;                Не проси;                Не доверяй;                Не жди;                Не надейся. И сейчас, сидя на сырой, холодной земле, наблюдая за тем, как садится на горизонте солнце, Скарамучча в полной мере осознает. То, в каком он положении находится, в каком плачевном состоянии и то, что ему нельзя ни в больницы, ни в полицию. Он не знает, где, черт возьми, он находится, — хотя это точно окраина какого-то города — сможет ли он прожить завтрашний день, не сдохнув от переутомления и найдёт ли себе хотя бы немного воды. В прочем, даже если он умрет, то умрет действительно счастливым — счастье, заключённые в свободе, прямо перед ним. Жаль, что он, если умрет — а это вероятнее всего — так и не сможет полноценно его распробовать на вкус.