Nagano

На ватных ногах, Скарамучча бродил по городу, вздрагивая от шума проносившихся мимо машин и морщась от неприятных ощущений каждый раз, стоило маленьким камешкам и мусору впиться в его босые ступни. Мальчик пытался запомнить каждую, даже самую незначительную деталь. Трава впервые кажется такой зеленой, а воздух таким чистым. Уголки губ дернулись в кривом подобии улыбки, когда мальчик присел возле чей-то клумбы и начал рассматривать яркие лепестки цветов, словно ему лет пять, и мир он только-только начал изучать. Цветочный аромат витал в воздухе, заставляя мальчика счастливо вздыхать и вдыхать. Он на свободе. Он наконец-то свободен. Он не верит своим глазам, когда наблюдает, как пушистый шмель весело двигает брюшком, сидя на расцветающей гортензии великолепного небесно-голубого цвета. Он так отвык от этого мира, что вся яркость природы вокруг бьет по глазам, заставляя периодически жмуриться и не обращать внимания на пульсирующую боль во всем теле. Яркость цветов внезапно меркнет, голову посещают тягостные, душащие мысли. Мама… Мама ведь точно ждала и молилась Богу и утром, и вечером о возращении сына? Она ведь искала его, да? Не бросила ведь… Она будет вне себя от счастья, когда Скарамучча вернется. Надо только вспомнить как дойти до дома. Сейчас все выглядит таким чужим, но это ведь город в котором он вырос, он это точно знает, тогда почему грудь сдавливают невидимые цепи, что так больно ранят? Он помнит красивую лужайку, за которой так бережно ухаживала Эи. Как мальчик выбегал из дома и бегал по выстриженному газону босыми ногами. Как его ругала мама, когда он случайно ломал ее цветы, заигравшись. А потом сразу поднимала на руки и кружила высоко-высоко над землёй, слушая заливистый смех ребенка. Как они вечерами садились на качели, укрываясь пледом, и мама читала мальчику сказки под стрекотание сверчков, что бы он быстрее заснул. Как же он был счастлив тогда, сам того не понимая. Сейчас ему как никогда хотелось отмотать гребаное время назад и почувствовать себя живым, почувствовать себя ребенком. Он не мог вспомнить черты лица матери — они казались такими далекими, размытыми, словно под толщей воды. И с осознанием вся эйфория от побега пропала. Трава на глазах окрасилась в серый, небо — в грязный белый; шмель давно улетел, даже не попрощавшись. Тяжесть осознания того, что не вернуть Скарамучче ни детской невинности, ни четырех потерянных лет — давила сильно. Ещё сильнее горло сжималось от подступающего страха — в конце концов, он понятия не имел, где находится, как будет выживать и какое сейчас время года. Выпустили его явно на какой-то окраине — людей мало, а те, что были, явно звонить в полицию не стремились, лишь кося глаза на ободранного мальчишку и быстрым шагом проходя мимо. Так даже лучше — не нужно объяснять людям, что в полицию никуда ничего сообщать не нужно; Скарамучче бы хоть узнать, где он находится, нравится при попытки подойти от него шарахаются, словно от бешеного. Ничего удивительного — мальчик поджимает губы, давя в себе болезненный стон — от него несло сырым подвалом, плесенью и кровью. Ничего удивительного, говорит себе мальчик, концентрируя вновь внимание на небольшой клумбе, но уже без шмеля. Смахнув отросшую челку, что так надоедливо спадала на глаза, Скарамучча начал оглядываться, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-то отдаленное похожее на образы из далекого детства и избавиться от постепенно накрывающей паники. Она сейчас ему ничем не поможет; лишь сдавит горло нешуточно, перекрыв доступ к непривычно свежему воздуху. Ему нужно домой. Он хочет домой к маме, к ее теплым объятьям и светлой улыбке. Он хочет увидеть тетю Мико, с которой он так любил играть. Она ведь тоже искала его, да? Глупые вопросы; прошло ведь около четырёх лет. Передёргивало от понимания того, что его, скорее всего, давно уже похоронили. Переступая через боль во всем истощенном теле, мальчик наконец отошёл от клумбы, рассматривая здания и стараясь зацепиться взглядом хоть за что-нибудь похожее на размытые воспоминания из детства. Он вообще в своём городе? Скарамучча ведь понятия не имел, где все это время находился — черт, он вполне мог быть на другом континенте. Географией он интересовался с детства; с мамой они побывали в нескольких странах, и что Скарамучча действительно хорошо умел делать — так это ориентироваться в пространстве. Сегодня, правда, выходило, откровенно говоря, — очень хуево; сказывалось ли на этом его состояние или тот факт, что он действительно понятия не имел, где находился — сегодня навык «а я знаю где нахожусь и вернусь домой даже с конца страны» явно работать отказывался. Четыре года взаперти сейчас проявляли себя во всей красе, сказываясь даже на вещах, что были для него раньше почти естественны. Скарамучча не знает, сколько уже идет; не знает, насколько далеко осталась та клумба со шмелем и гортензиями; он понятия не имеет, куда двигаться, что предпринять и как попасть домой; попытки угадать, в какую сторону повернуть на очередной развилке стали явной игрой на выживание. Все эти неизвестные места, эта убитая окраина города в целом — все это казалось ему нескончаемым бетонным лабиринтом, который так и норовил завести его в тупик, запереть и оставить там, среди пыли, мусора и тараканов — другой свободы Скарамучча позволить себе сейчас не мог. Резкий приступ головокружения заставил мальчика медленно осесть на холодный тротуар в одном из переулков. Он чертовски не имел понятия, где он и как он переживет хотя бы ближайшие пару ночей. По крайней мере, Скарамучча вроде как все еще был в Японии — люди, так редко встречавшиеся ему на пути, выглядели так же, как и в его детских, размытых воспоминаниях, а редкие вывески и объявления были на японском; и как чертовски жаль, что многие иероглифы стерлись из его памяти. Он даже не мог прочесть объявления; не мог дать себе даже такой слабой, тусклой надежды. Дыхание Скарамуччи сбилось, осознание собственной беспомощности душило; он натурально задыхался, словно загнанный в ловушку зверек. Желудок сжимался в болезненных спазмах, заставляя мальчика сидеть на изодранных коленках, облокачиваясь и жалко цепляясь рукой об бетон, что бы не рухнуть лицом вниз. Какие бы изменения не претерпело его тело, как бы не размазали его психически — он все еще оставался десятилетним ребёнком, которого выкрали с собственного дня рождения. Холодный пот стекал по спине Скарамуччи, когда он облокотился о холодную стену, глубоко втянув воздух. Что делать? Что делать? Что делать? Мальчик прикрыл уставшие глаза, свесив руки по бокам; тело обмякло, словно он был тряпичной куклой. Что делать? Ждать чьей-то помощи? Ждать, когда ноги перестанут держать совсем? Ждать, пока в очередной раз скрутит желудок от голода? Сейчас ему ничего больше и не оставалось. Просто ждать, когда кто-нибудь поможет, будто он кому-то нужен; или так, словно бы в мечтах — мама сама его найдет, обнимет, укутает в теплый плед шепча о том, как любит его. Но ничего не происходило; время шло так медленно, тянулось, словно сладкая горячая карамель в детстве. Скарамучча не заметил, как задремал, сидя и прижимаясь спиной к холодному бетону в каком-то Богом забытом переулке. *** Скарамучча рефлекторно вздрогнул, когда почувствовал, как что-то мокрое уткнулось ему в руку, разбудив. Глаза жутко болели, а во рту было сухо, словно он находился в центре гребанной Сахары. Нечто, что должно быть котом, облезлое и грязное, терлось о руку мальчика. Серая от грязи шерсть, которая когда-то явно была белой, свисала колтунами по бокам, а один глаз кто-то особо жестокий выколол какой-нибудь палкой. Облезлый хвост сломан прямо посередине, неестественно свисая. Подбитые лапы и погрызенное ухо выглядели жутко, как он еще вообще дышит? Единственный здоровый черный глаз кота выжидающе смотрел прямо на Скарамуччу, да так внимательно и пристально, что ему даже стало не по себе. На кота было противно и жалко смотреть — животное выглядело таким измученным, почти полумертвым, вызывая внутри у нормального человека что-то между глубоким чувством отвращения и томящей жалости; Скарамучча горестно усмехнулся — на него сегодня смотрели так же. Жалели, чувствуя отвращение. Жалкое зрелище; что он, что этот облезлый кот. Мальчик медленно протянул руку к подобию животного и аккуратно провёл по спине, ощущая каждую выступающую косточку под тонкими пальцами. Животное активно подставлялась под ласки, и это самую малость удивляло. Такой грязный, такой поломанный жизнью кот и не боится людей? А может, это сам мальчик просто уже и на человека то не похож.. а может, кот просто чувствует то, насколько они были похожи. — Прости, у меня нет для тебя еды, — Потрепав кота по голове, Скарамучча повернулся на бок, закрывая от усталости глаза и поджимая под себя ноги. Холодно, так холодно. Конечности немели, и тело никак не хотело согреваться, заставляя мучиться от холода. Что-то теплое легло возле спины мальчика; и Скарамучча даже не стал возражать. Может, холод этого вечера они смогут разделить на двоих; может, в этой темноте он сможет побыть не один. Уснуть так и не получилось снова; Скарамучча поднялся, и, стряхнув с себя мелкие камешки и игнорируя то, что он еле стоял на двоих ногах, решил пройтись ещё раз по округе — хотелось найти хоть что-нибудь, что поможет ему не сдохнуть ближайшей ночью. Хоть кусок ткани какой-нибудь, который поможет согреть еле шевелящиеся руки; и действительно — недалеко, за одним из старых домов, Скарамучче удаётся найти старое, дырявое одеяло. Измученная улыбка; и он в самом деле никогда не думал, что сможет быть так рад тонкому лоскуту ткани. Когда он возвращается к своеобразному месту проживания, кот все ещё лежит там, дрожащий и спрятавшийся, закрывшийся от мира в клубке собственного тела. Как же они все таки были похожи. Остаток ночи Скарамучча трясся от холода, голода и страха, изредка засыпая беспокойным, неглубоким сном. Кот за ночь так и не ушел — все ещё лежал под его боком, грея свое маленькое, слабое тельце. Голод вскоре заставил Скарамуччу подняться на тонкие ноги; солнце уже поднялось над горизонтом, совсем слабо согревая улицы. Вдох-выдох; он выжил в эти четыре года не для того, чтобы сейчас сдохнуть на улице от голода — хотя это все ещё лучше, чем быть там, в темном подвале. Вдох-выдох; Скарамучча оглядывается, начиная двигаться вдоль стен старой улицы. *** Он, кажется, обошел все кафе в этом маленьком райончике, надеясь найти в мусорках остатки еды, что выкидывают в конце дня по ненадобности. Пару раз за эти дни он находил даже уцелевшие рисовые, уже совсем холодные и жесткие, но все таки булочки. Скарамучча тогда мигом их прятал, завернув в кусочек ткани. И шел обратно в переулок, где его всегда ждал его новоиспеченный друг в надежде, что и его покормят. Что снова пригреют и пожалеют. Иногда по ночам кот тоже угощал Скарамуччу едой. Правда дохлых крыс мальчик сразу отбрасывал обратно коту. Каждую ночь спину Скарамуччи согревало тепло маленького тела, что так отчаянно жалось ближе. И, кажется, у Скарамуччи даже получается выживать. Он все еще жив. И он все еще дышит. Он все еще чувствует свои конечности и всю душевную боль. Возможно, разговоры с котом ему помогали держаться — мальчик рассказывал ему о своей боли, о том, как было холодно и страшно, одиноко и больно там. Кот слушал всегда внимательно; забирался на его острые колени и мурлыкал тихо. Скарамучча, кажется, даже привязался — без его худого тела ночью было уже не так тепло и гораздо страшнее. А ночей он всегда боялся — бегал к маме в комнату, прося почитать сказки и полежать с ним. Мама хмурилась, но кивала; читала ему, пока он не уснёт. Теперь, правда, сказки рассказывал сам Скарамучча. Очередная ночь; улегшись прямо на землю, — все еще мягче, чем камни — Скарамучча кутается в старое одеялко, им найденное, и проваливается в беспокойную дрему под лучи закатного солнца лишь для того, чтобы проснуться тогда, когда в небе, прямо над головой, висела луна. Проснуться, почувствовать то, что маленького тепла под боком больше нет; и испугаться, и сразу почувствовать пробирающий холод каждой частичкой его все ещё на удивление живого тела. Ночь. Ночью было холодно. Холодно, голодно и страшно. Не пугали монстры из-под кровати, как это было в детстве; не пугала и пустота пустой и холодной улицы, не пугала темнота ночного неба. Пугала неизвестность. Непонимание того, что будет завтра, как он выживет, как выберется и как справится. У Скарамуччи не было ответа ни на один из этих вопросов, от этого и было страшно. Рядом раздаётся знакомое мяуканье. Только совсем тихое, слабое. Мальчишка переводит пустые, уставшие глаза на котика, что совсем недавно успел стать ему первым другом. В этот раз его состояние ещё хуже: на боку виднеется кровоточащая рана, задние лапы кот волочит за собой по земле. Глаза его гноятся, и он слабо попискивает. Слабо, жалобно. Скарамучча догадывается, что это от боли. Пыльная шерстка животного пропиталась кровью, отливая чёрным в редком отблеске какой-то еле живой вывески неподалёку. Мальчик понимает внезапно: кот не выживет, если ему прямо сейчас не оказать срочную медицинскую помощь. А такой сейчас предоставить бедному не сможет никто. Животное будет мучиться, страдать, скребя когтями по остаткам асфальта, и тихо завывать от боли. Скарамучча горестно вздыхает, аккуратно беря несчастного малыша на руки и гладя по спинке. Не волнует количество блох и насекомых; сейчас они были словно совсем одни в этом чертовом, до отвратительного жестоком мире. Он и бедное, умирающее на его руках животное. Ладошка Скарамуччи останавливается на холке котика, а взгляд парня обращен в тёмное, до ужаса холодное небо. Нет в небе ответов — ни на его вопросы, ни на какие другие. Небо холодно и молчаливо, неприветливо и определённо жестоко. Скарамучча смотрит в небо, когда его рука перебирает слипшуюся от крови шерстку. Невольная параллель, проведённая между ними мальчишеским сознанием, заставляет его усмехнуться. Котику повезло чуточку больше — его гладят и греют. Скарамуччу гладить и греть абсолютно точно совершенно некому. Тяжёлый, уставший вздох срывается с тонких, посиневших губ. Котик пригревается на его острых коленках, расслабляется слегка, но Скарамучча знает: ему очень больно, и будет продолжать болеть, если не избавить малыша от этих болей. А для избавления есть всего два способа. Одна рука Скарамуччи остаётся на шее кота, а вторая перемещается на подбородок. Один из способов не действенен. Остаётся только второй. Скарамучча поджимает губы, чувствуя, как в воспаленных глазах начинает щипать. «Это ради него», — говорит себе мальчишка; а кот расслабляется на нем полностью, словно призывая. Облизывание пересохших, лопнувших губ не помогает; ему все ещё холодно, голодно и страшно. Ночи холодны, страшны и жестоки. В холоде этом раздаётся громкий хруст, кот на его коленях издаёт последний, протяжный и болезненный писк, после чего измученное маленькое тельце обмякает. А Скарамучча сам себе не верит, не верит в то, что только что сделал. На его ладонях остаётся кровь, на разорванных штанах — кровь, на еще горячем теле — кровь; везде кровь, крови — много. Скарамучча не осознает. Скарамуччу через три секунды тошнит всем, что было в его желудке; к луже крови прибавляется лужа желчи. Это страшно. Страшно осознавать, что ты убил. Действительно убил — не как на детской площадке в игре с другими ребятами, где вы, восьмилетние дети, направляли друг на друга игрушечный пистолет и звонко смеялись. Прямо сейчас рядом лежит остывающий труп; и это Скарамучча его убил. Убил, свернув тонкую шею; «это для него» — снова повторяет себе мальчик, и его снова тошнит, заставляя органы скручиваться, лёгкие сжиматься и слезиться глаза. Это страшно — убивать. Теперь его уже не тошнит; лишь желудок внутри сжимается, болит в болезненных спазмах; и голова кружится, а воздуха в сжатых лёгких ему не хватает. Кажется, он умирает. И Скарамучча бы действительно не хотел, чтобы рядом с котом упало ещё одно мёртвое тело. Символично, иначе, выйдет. Спазм долго не заканчивается; состояние «вдохни, чтобы выжить» держится около получаса. Скарамучча вытирает грязный рот от остатков слюны и желчи, стараясь игнорировать жуткое головокружение и делая жалкие попытки хотя бы просто устоять на ногах, а не ебнуться в лужу собственной рвоты, растекшейся по земле и смешавшейся с грязной кровью мертвого кота. Сейчас часов, наверное, пять утра; небо только-только начало светлеть, улицы пусты. Он в богом забытом месте, переулке, где все уже поросло сорняками, а от асфальта остались одни крошки. Ему хуево. Он не ел уже очень долгое время, подбирая мизерное количество остатков еды в мусорках, которые он мог найти. Тело совсем ослабло, хотя после побега прошло всего около недели. Но, не смотря на отвратное, едва ли не предсмертное состояние, Скарамучча для себя знал: лучше так, не евшим и в луже собственной желчи, чем в сыром подвале с Дотторе. Мнимая недельная свобода — она хоть и призрачная, короткая и убийственная, но свобода. И мальчишка действительно был близок к падению на разбитые коленки в то, что вышло из его желудка, когда в болящей голове эхом начинает отдаваться чёткое цоканье каблуков. Была ли то убогая игра сознания, или это начал тикать таймер обратного отсчёта до его смерти — Скарамучча не знал, но был уверен в том, что в такую рань в мёртвом месте никого, особенно на каблуках, не было, не будет и быть не должно. Но вот он еле поворачивает голову, когда стук их становится ближе, как в поле зрения попадает розовый. Розовый напоминает ему о многом. О маминых любимых цветах на кухне, о теплом, пушистом пледе, о любимой пачке конфет, о сахарной вате, о розовый шубе маминой подруги, о тете Яэ Ми — — Куни?! Звонкое восклицание собственного старого, забытого и запертого сознанием прозвища по телу пробегаются мурашки, а в сознании проступает секундная ясность. Перед глазами все ещё плывёт, а цокающий звук каблуков теперь увеличивается, причём явно в направлении к нему. Поднять голову стоит ему титанических усилий, и все для того, чтобы увидеть всю ту же, несправедливо дорогую розовую шубу, которая восемьдесят процентов его детства провисела в их коридоре. Холодные, — все, как он помнит, — словно лёд, руки, с безумно красивым дизайном наращённые ногти, острый взгляд и нежно-розовые волосы. Глаза от усталости и изнеможения начинают закрываться. — Куникудзуши, — чуть твёрже, но нежно, слишком приторно, так, как Яэ общалась только с его матерью. Взволнованно. — Тётя Мико? — Спрашивает он севшим, слабым голосом, смотря на знакомое лицо. Она ему практически заменила второго родителя, женщина эта. — Откуда.. вы здесь? — Спешу на работу, — Яэ Мико поджимает губы, обводит его слабое, исхудавшее до костей тело встревоженным, тяжёлым взглядом. Она не морщится на лужу того, что вышло из его организма совсем недавно, игнорирует исходящий от него и явно далеко не самый лучший запах, на оборванную одежду, сальные, спутанные волосы и на него самого, грязного и совершенно неухоженного. Удивительно: тётя Яэ всегда была до жути брезглива и являлась той ещё белоручкой, Скарамучча это выучить успел. — Но работа теперь подождёт, милый. Все вопросы потом. Скарамучча не мог отвести удивлённого взгляда от женщины, стоящей перед ним. На подведенных черным карандашом глазах и с такими же как и в детстве шикарными нарощенными ресницами проступили слезы. Женщина присела перед мальчиком, аккуратно обрамляя своими тонкими и холодными пальцами его щеки. От прикосновения Куникудзуши дернулся, противные воспоминания заполняли всю голову, отдавая болью в висках. Мико от такого поведения отпрянула, виновато посмотрев своими лисьими глазами на мальчика. Куникудзуши от стыда не мог отвести взгляда от земли, давая себе мысленную пощечину от такой реакции. Это же тетя Мико, он не должен так реагировать на ее прикосновения. Как он мог? — Извините… — мальчик проговорил это почти шепотом, сжимаясь под жалеющем взглядом женщины еще больше. — Все хорошо, милый. — Яэ ободрительно улыбнулась и встала протянув руку мальчику. — Поедем домой. Сможешь встать сам? Куникудзуши дрожащей рукой крепко схватился за такое желанное им спасение. Он сможет жить как раньше. Сможет ведь? Живот крутило от странных, душащих чувств, но списать все на тошноту, изнеможение и усталость было не сложно. Сейчас, когда тётя Мико рядом, страшно больше не было. И его воспаленный мозг определённо не собирается задаваться вопросом, как эта женщина-лисица здесь оказалась. Переступая через ноющую боль во всем теле, мальчик встает с хриплым стоном. Ноги онемели от холода, а спина совсем затекла от нахождения в одном положении такое долгое время. Куникудзуши сдувает спавшие на глаза пряди волос, поднимая взгляд на женщину, что смотрела куда-то за спину мальчика, удивленно приподняв брови. От осознания, какое кровавое и наверняка отвратное зрелище сейчас видит Мико, желудок мальчика сжался в очередных спазмах. Он не хочет опять смотреть на своего друга. На его мутный глаз и красную от крови шерстку. Куникудзуши смотрит на свои руки — они тоже в крови, он задушил его своими руками и сейчас этими же руками держится за чистую и такую мягкую руку женщины. Мальчик сильнее сжал ладонь Мико — если сейчас отпустит, то точно убежит — а что убежит, будь то его сознание, он или сама Мико — не важно. Важно понимание — сейчас он поднимет глаза и увидит гримасу отвращения и разочарование в мальчике. Но глаза удивленно раскрываются видя как женщина смотрит на него с волнением и нежностью. Она не злится? Почему? Яэ Мико повела плечами и с приободряющей улыбкой, будто ничего не видела за спиной мальчика минутой ранее, смотрела на Куникудзуши пока вела того к своей недалеко припаркованной машине. Почему она не доехала до собственной работы на машине, а пошла по таком захолустью пешком в своих туфлях Куникудзуши тоже понять не смог. Совсем новенькая и сияющая розовая Порше стояла в метрах десяти от этого проклятого переулка. На ее капоте отражался свет от тусклых фонарей, что вот-вот потухнут. С негромким звуком машина подает признаки жизни и Яэ аккуратно усаживает мальчика на заднее сиденье, прикрывая его своей шубой. На улице уже заметно потеплело, с наступлением весны везде слякоть и грязь. Куникудзуши стыдно, он впервые видит такую дорогую машину, а после его нахождения здесь ее явно придется долго мыть. — Можешь прилечь и подремать, — уже садясь на водительское место проговорила Мико, заводя машину и нервно постукивая длинными ногтями по рулю, то и дело бросая взгляд на мальчика через зеркало заднего вида. Глаза Куникудзуши слипались, но мысль о том, что он скоро встретит маму, не давала нервам успокоиться. Теперь Его всего трясло не только от боли, но и от предвкушения такой долгождан.ной встречи. Как же он скучал. По маминым шелковистым волосам, по ее мягким ласковым рукам, по слабому запаху цветочных духов. Завалившись боком на кожаное покрытие машины, мальчик молча смотрел на Мико глазами, полными надежды, все ещё не до конца догоняя произошедшее. Мозг давал сбои, отказывался обработать произошедшее, и Куникудзуши еле понимал, что с ним прямо сейчас, черт возьми, происходит. — Тетя Мико.., — совсем тихо произнес Куникудзуши, так, что звук мотора машины почти перебивал хриплый, надломившийся голос. В голове проносились миллиарды вопросов, но он обязан услышать ответ на один единственный; тот, что больше всего мучал его эти годы. — Мама же искала меня, да? Смотря на Мико с надеждой, мальчик почувствовал как голова начинает гудеть, а заледеневшие руки и ноги, которых Куникудзуши практически не чувствовал, тяжелеют, словно в них по очередности что-то добавляли. Ни одной конечностью двинуть не получалось — и он честно не знал, от холода это, голода, усталости или просто его мозг больше не в состоянии функционировать. Куникудзуши уже не слышал, что ему говорят, только улавливал медленные движения губ женщины, отражавшихся в зеркале и лобовом стелке. Веки потяжелели, будто он и не дремал последние два часа. Мальчик мгновенно уснул, пригревшись на заднем сиденье машины, во сне ощущая, как его тело покачивается и тонет в глубоком холодном озере. *** Куникудзуши проснулся, когда машина резко остановилась, вытягивая его из сна. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел серые заплесневелые стены, яркий свет ламп и острую улыбку, которая может разрезать на части не хуже торчащих из его тела других режущих предметов. Подобные кошмары стали привычны, но сколько бы раз они не будили мальчика, тот первобытный ужас, что он словно заново переживает во сне, при пробуждении не отпускает. Глаза слезятся, и мальчик вытирает скопившие в уголках глаз слезы грязным рукавом. Он сильно дезориентирован и ему понадобились добрых тридцать секунд, что бы осознать, где он прямо сейчас находился. Ах, да… кот. Кот, холодная ночь, а потом тетя Яэ и ее розовый Порше — да, именно так. Сердце нервно билось о грудную клетку, вызывая неприятное чувство паники. — Выходи, малыш, мы приехали, — Мико нежно улыбнулась, смотря через зеркало на Куникудзуши. Мальчик промычал женщине что-то невнятное, еще не до конца отойдя от кошмара; и, размяв больно хрустнувшую спину, поморщился от неприятных звуков и ощущений. Ноги дрожали от усталости и слабости, когда Куникудзуши начал вылезать из машины; удивительно, что они вообще удержали его полумертвое истощенное тело. Мальчик прикрыл глаза, и, сделав несколько тяжёлых вздохов, с бешено бьющимся сердцем захлопнул за собой дверцу тетиной машины. Дом почти не изменился. Все такие же аккуратные светло-фиолетовые стены, что по углам обвивает тоненькие стебельки винограда, за которым так бережно ухаживала Эи. Тот же аккуратный невысокий заборчик, через который Куникудзуши перепрыгивал в детстве постоянно, когда уходил гулять с соседскими детьми; и, о, на этом заборе порвалась далеко не одна пара его шорт. Мальчик, переполненный счастьем, подбежал к калитке, абсолютно позабыв о том, что минуту назад даже встать было для него непосильной задачей. «Мама, там мама,» — все, что было в его мыслях прямо сейчас. В доме горел свет только в одной комнате на втором этаже, где раньше была комната Куникудзуши. Яэ подошла сзади к мальчику, подбадривающе хлопая того по плечу и призывая идти дальше. Мальчик стоял, смотря прямо перед собой и не видя больше ничего вокруг. Вот она, дверь, которая приведет домой, он должен бежать в объятья матери, никуда не оглядываясь. Но тело полностью окоченело, ноги словно приросли к тротуару, отказываясь случаться хозяина. Яэ Мико, стоящая за спиной мальчика просто наблюдала, когда поняла, что Куникудзуши не слышит ее просьб идти дальше. Дышать стало внезапно очень сложно; так, как перехватывает дыхание перед чем-то, что вот-вот произойдёт, а ты поверить до сих пор в это не можешь. Так и Скара — Нет, сейчас он почти дома, сейчас он — Куникудзуши, маленький мальчик, наконец выбравшийся из кошмара и собирающийся вот-вот нырнуть в мамины тёплые объятия. Слезы сами собираются в глазах — было тошно, страшно, волнительно и до боли в подкашивающихся ногах — желанно. Куникудзуши мечтал об этом; в те редкие моменты беспокойного сна, когда вместо холодного подвала ощущалась его тёплая кровать, а за стенкой спала мама — в те редкие моменты он позволял себе расслабиться хотя бы во сне, чтобы после пробуждения мечтать о том, как однажды такое случится и в реальности. И вот он сейчас перед родным маминым домом; всего один шаг — и он будет рядом с мамой снова. Словно не было этих страшных четырёх лет в виде лабораторной подопытной крысы взаперти; и от понимания этого мир перед глазами начинает кружится. Куникудзуши все ещё голодный, — один батончик от тёти Мико спас его от голодной смерти, но сил особо не прибавил — замёрзший и грязный. «Маме наверняка будет противно» — и эта мысль душит похлеще любых экспериментов Дотторе. Но Эи всегда была на его стороне, так ведь? Даже когда он возвращался пыльный из детской песочницы, или когда привёл домой слепую девочку, потому что её мамы нигде не было и ей было очень страшно — мама была на его стороне! И сейчас, — о, Куникудзуши поджимает губы, подавляя всхлипы — сейчас ему словно снова восемь лет и он случайно разбил мамину кружку; только тогда Эи лишь проверила, не поранился ли он. А как будет сейчас? А в целом, чего гадать? Куникудзуши судорожно вздыхает, его острые коленки мелко трясутся от страха и волнения; руки дрожат от неверия — неужели? Неужели он наконец сможет войти снова в родной дом, увидеть маму, даже если она его и не любит больше? Куникудзуши научился выживать и терпеть боль; но как понимать и предполагать реакцию людей на свои действия ему никто не рассказал. Желание увидеть маму, однако, было сильнее, чем страх; и с легкого подталкивания тёти Мико он наконец подходит к двери их дома — калитку у забора открыла Яэ, видимо, часто захаживала сюда — и стучится. Коротко, отрывисто и быстро — контролировать себя тяжело. Руки трясутся, а когда он слышит щелчок замка, то ноги практически подкашиваются.