Nagano

Куникудзуши чувствует, как в глазах собираются слезы. Он не контролирует себя вообще — ни изгибающиеся в изломанном подобии улыбки губы, ни вздохи, застрявшие в горле, ни влагу, что начала заливать впалые, бледные щеки слишком быстро. Эи, его родная, любимая, заботливая мама — прямо перед ним; спустя столько лет и тяжёлых страданий. Куникудзуши видит, как Эи медленно оседает на пол; видит неверие пополам с таким счастьем в её глазах, что чтобы сдержать собственные рыдания, приходится закусить губу. Яэ Мико тактично отходит назад, к машине; а Эи смотрит на собственного сына, в возвращение которого она верить перестала, но надежду никогда не теряла. Она тянет руки к нему, сидя перед ним на коленях — ноги не держат, совершенно нет. Куникудзуши падает рядом, бросаясь в её объятия — то, о чем он мечтал последние четыре года, на чем держался и почему не позволял себе умереть. Ради маминых рук, что будут прижимать его к себе так крепко, не смотря на кровь, пыль, грязь и отвратный запах. Они прижимаются друг к другу; и Куникудзуши рыдает на взрыд, цепляясь за мамин фиолетовый халат. У Эи трясётся грудь; да что там — все её тело бьёт крупная дрожь, пока она прижимает к себе свое единственное сокровище, того, за кого она была готова жизнь свою отдать; прячет слезы в изгибе его тонкой шеи, пока её руки аккуратно сжимают такое хрупкое сейчас тело. Время идёт, а они плачут друг другу в плечо, и тут даже слова не нужны; лишь по тому, насколько сильно Куникудзуши прижимал к себе Эи, как она прижимала его к своей груди в ответ — лишь по этому видно, насколько они скучали, насколько обоим сейчас больно. Три, пять, семь минут — время идёт, а Эи вдохнуть нормально не может — она боится открыть глаза в своей спальне и понять, что её мальчика все ещё рядом нет. Это похоже на сон, на счастливое виденье — но вот Куникудзуши здесь, и больше она его не отпустит. Не сможет себе простить. — Я так люблю тебя, Куни, — наконец хрипло произносит Эи, все ещё утыкаясь в его шею. Словно если отпустит, то сын исчезнет, развеется, оставляя её снова одну. — Пойдём, милый, тебе надо в ванну и покушать, — она говорит тихо, отстраняясь все-таки от еле живого тела. Все вопросы потом; все потом — сейчас она должна позаботиться о его состоянии. А Куникудзуши был в самом худшем из возможных — её грудь сжимает спазмом, стоит снова взглянуть в исхудавшее, бледное  лицо сына. Она встаёт медленно, все ещё не желая отпускать Куникудзуши, но все потом; она душит собственное желание пролежать ближайшие пять часов просто обнимая его. *** Изнутри дом, как и снаружи, ни капли не изменился: те же светлые стены с множеством совместных фотографий, та же уютная прихожая. На столе как всегда лежит миска со свежими фруктами, которые так любил подворовывать Куникудзуши и, сбегая на улицу, угощать ими друзей. Эи бережно держала мальчика за руку, и лишь от одного ее касания становилось так тепло. Мама ждала его, она скучала. Эи, мягко притрагиваясь к хрупкой спине мальчика, повела его в ванную комнату. Прохладный деревянный пол приятно холодил конечности; совсем не так, как бетонные дороги и холодная плитка подвала Дотторе. Куникудзуши чувствует такое счастье, что просто не может описать его. Сил на слезы не осталось, но он уверен, что как только придет в себя, плакать будет долго. Он чувствует, что его жизнь начинается заново. Вот он дома, с прекрасной матерью, что так заботливо сейчас помогает ему стоять ровно. И, кажется, для счастья большего не надо. —Мальчик мой, как же я по тебе скучала, — Эи ласково проводит теплыми, такими нежными руками по лицу мальчика, аккуратно смывая засохшую, смешанную с кровью грязь. А Куникудзуши взгляда оторвать от нее не может — все смотрит в такие до боли родные глаза и еле сдерживает слезы. Мама совсем исхудала, некогда белоснежная бархатная кожа стала мертвенно бледной. А темные круги под глазами, кажется, не сходили уже долгое время. Но вот она ласково улыбается сыну, не показывая всей пережитой от утраты боли, что она испытала, за своим счастьем совсем позабыв о небольшой могильной плите, что стоит на заднем дворе, где она проводила часы в жутких истериках. Эи аккуратно помогает снять мальчику порванную, грязную одежду и замирает в ужасе. Кожа синюшного цвета, вся в царапинах и гематомах; один вид воспланенных вен на костлявых руках отдавался болью в сердце Эи. Плотно сжав губы, Куникудзуши наблюдал за взглядом матери, что так внимательно осматривала его больное тело, внутренне съеживаясь от стыда за то, как он выглядит. — Что же с тобой произошло, малыш..? —Еле шепча произносит женщина, мягко поглаживая мокрые от теплой воды волосы сына. Мальчик, прижав острые коленки, сел на плитку в душе, что бы не свалиться от головокружения и не разбить голову. Эи бережно, еле дотрагиваясь, боясь навредить сыну, смывала следы ужасной жизни со всего тонкого, исхудавшего тела. Мальчик сейчас как хрупкая ваза — одно лишнее движение и разобьется. Пара ран на руках Куникудзуши все еще кровоточили, и, обернув сына в мягкие полотенца, Эи развернулась, чтобы сходить за аптечкой, которая очень некстати лежала на кухне, а не в ванной. Куникудзуши же, только увидев, как мать отворачивается дернулся, схватив её за руку. Он не хочет сейчас оставаться один, а вдруг мама опять исчезнет? — Куни, я схожу за аптечкой, что бы помочь тебе, — Эи обняла дрожащего от подступающей паники сына и мягко поцеловала его в макушку. — Все хорошо, сынок, ты дома. Я всегда буду рядом, — Аккуратно похлопав сына по спине, в просьбе отстраниться, что бы сходить за аптечкой, женщина поцеловала сына в нос и быстро скрылась за дверью. Куникудзуши повернулся к зеркалу. Он избегал своего отражения на протяжении всего времени, что находился на улице. Тошно было даже представить, как он выглядит сейчас, после всего, что произошло в его жизни. Мальчик провёл ладонью вдоль лица, пытаясь понять, он ли это в зеркале или это очередные галлюцинации. Волосы уже давно пришли в негожий вид, что неудивительно, и кажется, за эти четыре года сильно поблекли. Детская припухлость давно сошла, и теперь на мальчика с зеркала смотрел тощий и такой потрепанный жизнью подросток. Да и кажется он не сильно вырос за это время. Эи была довольно высокой женщиной, но видимо Куникудзуши это обошло стороной, потому что в свои четырнадцать он по прежнему выглядел на десять. За рассматриванием себя в зеркале, мальчик не успел заметить, как Эи вернулась и дернулся от скрипа двери. Женщина усадила сына на небольшой стул, который принесла с кухни и сразу достала бинты с ватными дисками. Женщина мягко обрабатывала порезы и ушибы, дуя каждый раз, когда мальчик начинал шипеть от жжения. Он бы мог потерпеть, не выдавать свою боль, но зачем это при маме? Она успокоит и поможет облегчить это отвтратное чувство. Так спокойно. Высушив полотенцем волосы и закончив обрабатывать ушибы, Эи помогла сыну одеться. Ярко фиолетовая толстовка с ракетой и зеленые шорты — неплохой вкус был у маленького Куникудзуши, что с светящимися от счастья глазами выбирал самую яркую одежду в магазине. Не смотря на прошедшие четыре года, одежда все еще была как раз, только толстовка стала чуть короче и теперь еле доходила до бедра. Улыбнувшись сыну, Эи взяла его за руку, боясь отпустить его даже на секунду, словно он растворится, если она выпустит его из поля зрения. — Сынок, пойдем кушать. Что бы ты хотел? — А Куникудзуши растерялся от вопроса. Он хочет что-нибудь? Помявшись на одном месте, мальчик, переступая с ноги на ногу посмотрел матери в глаза. — Можно рис? Теплый, пожалуйста, — Куникудзуши виновато опустил взгляд, когда заметил недоумение и злость в глазах матери, сразу после этого почувствовав то, что сильнее сжалась и её рука на хрупкой кисти мальчика. Это пугает сразу, вгоняет в панику — он не хочет разочаровывать Эи, совсем нет. И ему становится страшно. — Прости, прости, мамочка, не злись, я сделал что-то не то? — Словно в бреду шепчет он, стараясь подавить рваные вздохи. А Эи же поджимает губы свои, стараясь игнорировать разрывающую собственную грудь боль. Она свои вздохи не сдерживает, чувствуя, как в очередной раз собираются слезы в глазах. Присев на корточки, чтобы быть на уровне глаз сына, женщина старается изобразить мягкую улыбку, поняв, что напугала своего сына резкостью. — Куни, проси все, что угодно, я все сделаю ради тебя. Хочешь рис? Хорошо. Хочешь приготовлю тебе мясо? Может хочешь овощей? — И Куникудзуши готов был расплакаться прямо сейчас, смотря в обеспокоенные глаза матери, глаза которые обещали никогда больше не дать его в обиду. Мальчик попытался улыбнуться, чуть скривив губы и крепче схватил руку мамы, заставляя ее подняться с колен. Эи, помогла сыну сесть за довольно таки высокий стул у кухонного стола. Пока женщина разогревала мисосиро и кацудон, мальчик нервно ерзал на стуле. Сейчас, сидя на кухне, Куникудзуши понял, насколько сильно хотел пить все это время. Он попытался сам спрыгнуть со стула, но ноги внезапно подвели его и он запутался в собственных конечностях, готовясь упасть. Вместо этого его подхватывают мягкие руки с розовыми ногтями — Яэ Мико подошла незаметно и тихо, чем удивила мальчика — он уже и отвык от того, насколько скрытной была его тетя — словно настоящая лиса. К тому же, он еще и совсем забыл, что она все это время ждала их в гостинной. Усадив Куникудзуши обратно, она посмотрела на него красноречивым взглядом и сложила руки на груди. — Ну и куда мы собрались? — В меру строгим, но не обвиняющим тоном, ровно таким, каким он в такой ситуации должен был быть. А Куникудзуши лишь виновато посмотрел на женщину, поджав губы. —Можно воды, пожалуйста? — Все еще тихо, ввиду собственной слабости и медленно проговаривая каждый слог, просит мальчик, наблюдая после, как Мико быстро обогнула стол и без слов протянула мальчику бутылку прохладной воды. Пока Куникудзуши жадно глотал воду, Мико встала рядом с Эи, которая уже ставила тарелку перед сыном. — Надо отвезти его в больницу и подать заявление в полицию. Я любым способом найду тварь, которая посмела сотворить с моим мальчиком такое, — Эи говорит, сжав челюсти до скрипа зубов, смотря на Мико полным уверенности и злобы взглядом. Яэ гладит ее по спине, закусывая губу — она не может прочувствовать все то, что ощущала Эи, рыдая ночами и находясь не в состоянии даже встать с кровати; но именно она была со сходящей с ума от горя женщиной рядом. Она видела эти истерики, кормила Эи с ложечки и старалась не плакать при мыслях о том, что никогда не сможет увидеть маленького Куникудзуши еще раз. Мальчика она знала с пеленок, растила, как собственного ребенка и знала, насколько сильно Эи любила своего сына. И ее желания сейчас вполне понятны и оправданы. Она касается легонько плеч женщины, садясь после рядом с мальчиком. Куникудзуши же медленно, но верно доедал мисо, наблюдая за, видимо, мысленным диалогом женщин. «В полицию» — эхом раздалось в голове мальчика. Кровь в жилах заледенела, а воздух в легкие просто безжалостно отказывался поступать. Положив ложку дрожащими руками на стол, он в шоке уставился на маму; хоть и удивляться не было особо чему — желание женщины обратиться в полицию было понимаемым и полностью оправданным. — Мам, не надо в полицию, прошу. Нам не смогут помочь, да и я уже дома. Я в порядке, — Пытаясь скрыть дрожь, Куникудзуши прикусил щеку изнутри, сразу же ощущая металлический привкус крови на языке. На скептический взгляд Эи, который тут же был на него послан, мальчик внутренне съежился. Ей нельзя знать о том, что происходило в подвале. И о Дотторе никогда не должна узнать, иначе все, что давало ему надежду на счастливую жизнь вновь пропадет, только уже безвозвратно. — Сынок… Мы должны рассказать об этом полиции. Вдруг ты до сих пор в опасности? — Эи подходит к парню, говоря мягко и с любовью; скрыть волнение и страх за жизнь мальчика в голосе у нее, однако, выходит плохо. Куникудзуши сразу стушевался под слишком нежным взглядом матери — за собственный эмоции на секунду становится стыдно. — Эи, если он пока что не хочет, то не будем давить. Он еще напуган, дай ему время, — Мико взглянула на Эи, подняв голову — мягко и с пониманием стороны Куникудзуши. Она касается предплечья Эи, успокаивая подходящую истерику женщины, и переводит взгляд на мальчика, что уже почти управился с целой тарелкой риса. Куникудзуши впервые за такое долгое время почувствовал себя сытым и даже здоровым. Тело все еще жутко ломило, а еще ему срочно нужно поспать, и желательно пару-тройку суток. Мальчик тихо позвал Эи, вырывая ту из мыслей. Он был благодарен тёте Мико за то, что она быстро отговорила маму писать заявление в полицию, хотя мерзкий страх за собственную жизнь и жизнь Эи и Мико все еще сидел где-то глубоко внутри. Но это все потом — сейчас ему просто нужно отдохнуть. — Мам, можно я пойду спать? — Куникудзуши спрашивает тихо в силу полного отсутствия энергии — все силы ушли на удержание вилки с рисом. Эи кивает, и берет сына за руку, идя с ним на второй этаж. Комната Эи была небольшой, но очень уютной. Двуспальная кровать по центру, маленькие прикроватные тумбочки из сандалового дерева, небольшие торшеры и встроенный шкаф — заполняли почти все пространство комнаты, что становилась оттого еще уютней. На улице уже было яркое позднее утро, выглядывающее солнце неприятно резало глаза и Эи рывком завесила плотные фиолетовые шторы, погрузив комнату в полумрак. Из приоткрытого окна дул слабый свежий ветерок, разбавляя запах жасмина и табака, что тонким ароматом витал в пространстве. Включив торшер, что сразу осветил комнату теплым желтоватым светом, женщина усадила мальчика на кровать, пригладив выбившуюся прядь волос. Завтра кому-то надо срочно подстричься — на голове не волосы, а птичье гнездо. Почувствовав под собой такой мягкий и теплый матрас, Куникудзуши понял, что вот-вот отключится от реальности. Так тепло и уютно, что просто невозможно держать глаза открытыми. Кажется, что он мечтал об этом все последние четыре года. Эи, постояв несколько секунд в раздумьях на счет выключать свет или нет, сошлась на том, что лучше этого пока не делать и легла рядом с сыном. Ласковые и такие родные руки матери обвили уставшее тело мальчика, боясь отпустить его хоть на секунду — исчезнет, настолько хрупким казалось его худое тело, настолько эфемерен был его образ в голове. А потерять Эи его не может больше — не переживет. Куникудзуши только жмется ближе к теплу матери, такому родному, нужному; а мама заботливо целует его в макушку, желая спокойного сна. И кажется все хорошо, все настолько хорошо, насколько вообще может быть. Мама пахнет домом. Домом, комфортом, уютом и счастьем. И холодный подвал забывается, и холодное щуплое тельце кота растворяется, исчезая из сознания и забирая с собой ужасный образ. Мальчик сразу проваливается в крепкий сон, пытаясь не думать о том, что это может оказаться просто хорошим видением и проснется он снова на холодном полу подвала в компании крыс и пауков. *** Пробуждение выдалось тревожным. Открыв опухшие глаза, мальчик подскочил на кровати так, что кажется заскрипели все возможные кости в его теле. Мамы рядом не было, и Куникудзуши в панике начал оглядываться. Он не спит? Он дома? Почувствовав под собой мягкий матрас, мальчик чуть перевел дыхание, стараясь успокоить бешено забившееся сердце. Мама могла просто уйти в другую комнату, все хорошо. Немо успокаивая себя, Куникудзуши попытался встать с кровати. И о боги! Кажется, он чувствует себя разбитым не на все сто, а лишь процентов на сорок. Нормальная еда и сон в кровати творят настоящие чудеса. Покинув столь прекрасное место, как спальня мамы, мальчик спустился на первый этаж, почуяв еще со второго приятный запах чего-то жаренного. На улице все еще светло, сколько он проспал? Эи, заметив сына, мигом бросила свои дела, сразу заключая мальчика в аккуратные объятия. Она просто до смерти скучала, и сейчас все не может насытится и в принципе поверить в то, что ее сын теперь рядом, что он никуда не пропадет. — Сынок, я приготовила омлет, садись кушать, — Со счастливой, мягкой улыбкой, женщина сначала подвела мальчика к столу и усадила за него, после придвинула к нему тарелку, садясь напротив. — Мам, сколько я спал? — По ощущениям он проспал целую вечность и на всю жизнь вперед, и, о, на удивление он чувствовал себя почти отдохнувшим. В сравнении с тем состоянием, конечно, что у него было до этого. — Около суток. Ты наверное очень голодный, ешь, пока не остыло, — Эи говорит размерно, успокаивающе, так, что снова хочется уснуть. Шмыгнув носом от покалывания в нем и скопившихся в уголках глаз слез благодарности, мальчик принялся за еду. *** Время шло до безумия медленно, и Куникудзуши впервые был этому рад. Тетя Мико попросила знакомого врача приехать на дом, и как же благодарен был мальчик, когда врач не задавал лишних вопросов, ставя капельницу в воспаленные вены. От вида иглы сначала у Куникудзуши кажется заледенела кровь, остановилось сердце и по всему телу прошлась дрожь от пробравшего ужаса, но теплая рука матери не давала ему провалиться в отвратительные воспоминания. Он дома, в безопасности, мама рядом. Ушибы, сильное истощение и треснутое ребро — ничего угрожающего жизни маленького Куникудзуши, так что Эи смогла спокойно вздохнуть и снять тяжелый груз с сердца. На востановление уйдет много времени, но правильное питание и выписаные врачом витамины хорошо ускоряют процесс возращения мальчика к нормальной жизни. Его непослушные волосы наконец-то срезали, вернув им прежний ухоженный вид. Со временем и кожа начала приобретать цвет живого человека, а не ходячего трупа. Сколько он уже дома? Две недели? Три? Он не считал. Да и в общем.. Какая разница. Мальчик счастлив как никогда. Он наконец-то снова почувствовал вкус мороженого из ларька в парке, что находится рядом с домом. Он смог выйти из дома на своих двоих только через полторы недели и то на пятнадцать минут с мамой за руку, но как же он был этому рад! Осень уже хорошо потрепала деревья, оставляя их почти голыми. Куникудзуши со сверкающими глазами подбирал красивые ярко-красные листики с земли, со счастливой улыбкой показывая их матери после. Совместный просмотр кино каждый вечер, вкусный ужин, прогулки в парке, походы в магазин за новой одеждой — словом обычные дни наполненые заботой и весельем заставляли мальчика светиться от переполняющего его счастья и благодарности. Сейчас холодный подвал и насмешливый взгляд казались чем-то прошлым, нереальным, забытым. Сейчас в голове была лишь улыбка матери да смех тёти Яэ, что у них почти поселилась, помогая Эи следить за ним и присутствовала при каждом осмотре врача, что приезжал раз в четыре дня. Куникудзуши был счастлив. Он улыбается — и вот ему снова восемь лет, вот он снова счастливый, вот он снова может жить и дышать свободно. *** Солнце начало заходить все раньше — близился октябрь, и для Куникудзуши ощущать и понимать время было слишком странным и непривычным. Все происходящее до сих пор имело оттенки эфемерного сна, но вот он лежит в спальне Эи, вдыхая породнившийся запах дорогого табака и легие нотки её любимых духов — с жасмином. Каждый раз, когда он чувствует этот мягкий и тонкий аромат, Куникудзуши переносится во все ещё счастливое и беззаботное детство, где он ярко и беззубо улыбался, пока Эи весело смеялась. Сейчас все совсем не так, но, по крайней мере, они снова были вместе. Пока мама крепко его обнимает, делает вкусные, прописанные врачом-диетологом салаты, смотрит с ним кино под одеялом — он счастлив. Улыбаться все ещё странно, но Куникудзуши привыкает. И тёплых рук больше не шарахается, и чувствует, что ноги уже не трясутся от получасовой ходьбы — ему становится лучше, хотя организм только-только начал восстанавливаться. Чувствовать заботу снова — очень странно, но у Эи глаза жалостливые, наполненные такой любовью и нежностью, что Куникудзуши ещё больнее, чем там, в сыром подвале. Он не может представить, что она чувствовала, когда собственный сын исчез прямо из-под её носа во время собственного же дня рождения. Сейчас он в полной ощутил всю ту тоску и боль, которую его мать испытала. И собственное сердце, все более и более живое, начинало от этих мыслей разрываться. Куникудзуши почти засыпает — с Эи сейчас они спят вместе, потому что отойди друг от друга очень тяжело. Эи взяла отпуск на три недели, а потом будет работать из дома, пока Куникудзуши будет проходить реабилитацию. Она уже нашла хорошего психолога, с котором мальчик сможет поработать, когда «встанет на ноги». О том, что было, где он был и что случилось они не разговаривали. Эи было достаточно вида своего некогда крепкого и здорового ребёнка в таком состоянии, чтобы все вопросы самостоятельно отпали. Да и спать рядом с кем-то для Куникудзуши сейчас банально безопаснее — панические атаки не были редкостью, да и вдруг что-то во сне случится. Поэтому он почти засыпает, пытаясь дождаться маму — та с тётей Мико, которая заходила к ним через день, болтала о чем-то на кухне, но обещала скоро прийти. Что-то не давало парню покоя — ощущение чего-то тяжёлого, неизбежного давило, перекрывало кислород и не позволяла разуму опуститься в долгожданный сон. Он пролежал около получаса, когда Эи все-таки поднялась — с мягкой улыбкой на лице в домашнем халате, погладила его мягко по голове и сказала, что сейчас сходит в душ и вернётся. Куникудзуши сквозь дрему покивал, сосредотачиваясь на мягких маминых касаниях — было хорошо. Эи ушла минуты через две — взяла пижаму свою, полотенце и так же тихо, как и зашла, из комнаты вышла. А Куникудзуши лежал, пока его не напряг какой-то шум — снизу раздался грохот, будто бы в дом кто-то вломился, чьи-то крики, и это заставило его все-таки выбраться из полусна, чтобы подняться с кровати и, выйдя из комнаты, подойти к лестнице на первый этаж. Крики становились громче, отчётливо был слышен звук битвы — и это напрягало, вгоняло в панику и заставляло мелко трястись. Страх неизвестности проникал под кожу, заставляя ту покрываться мурашками. Мальчик тихо, что бы половицы ступенек не издавали шума, начал спускаться, съёживаясь от страха быть пойманным. Не успел он спуститься хотя бы на половину, как все прекратилось. Шума больше не было. В доме гробовая тишина, разбавляемая дыханием Куникудзуши. Мальчик сорвался на бег, чуть-ли не перепрыгивая ступеньки, и, вбежав на кухню, замер. Помещение было похоже на место кровавой бойни: стулья опрокинуты, разбиты стаканы, стол вообще оказался перевернут. Ноги подогнулись, когда на него посмотрела мама — мертвая. Она лежала на полу, истекая кровью и смотря на сына стеклянными глазами. «Ей больно». Куникудзуши уже хотел кинуться к матери, когда понял, что они не одни. Он не слышал шагов, возможно из-за грохота собственной крови в ушах и паники, сжавшей лёгкие, но сейчас к его горлу прижат холодный металл, а из-за угла выходит мужчина, держа тетю Мико за шею. Грозный на вид человек, кажется, может сломать женщину одним пальцем, даже не стараясь. Бровь рассечена, явно не без помощи женщин, что отчаянно боролись за жизнь. А мощные плечи покрыты партаками, что не очень хорошо перекрывали жуткие шрамы. Мальчик стоял не дыша, боясь пошевелиться. Что делать в таких ситуациях? Он знал, почему эти люди здесь. Знал, что его будут искать, но все равно вернулся домой, надеясь, что про него забудут. Наивный. Он был слишком наивен и глуп, а сейчас приходится расплачиваться за это его матери. Такой прекрасной, доброй женщине. Мико кажется тоже не дышала, ее изящный макияж потек от слез, что она так отчаянно сдерживала, а розовые волосы с искусной укладкой растрепались. Наверное, мальчик впервые видит тетю Яэ такой; и, о, никогда не хотел бы увидеть это снова. Мико поджала губы и попыталась ударить мужчину тонким каблуком по ноге, когда ее резко потянули за волосы, заставляя смотреть Куникудзуши в глаза. Мальчик дернулся больше от страха, чем в попытке сбежать и сразу почувствовал вкус крови во рту, когда его голова встретилась со стеной. Мужчина кажется совсем не сдерживался. В глазах все начинает двоиться, и, кажется, его сейчас стошнит от подступающей к горлу желчи. Мико дернулась, до скрипа сжимая зубы и со злостью и презрением всего мира смотрела на мужчину напротив. — Отпустите его, — Голос дрожал из-за слез, и кажется эта фраза должна была быть похожа на просьбу, если бы не стальные нотки, что только усугубляли и так плачевную ситуацию. — Пожалуйста.., — Глаза мужчины напротив мальчика опасно блеснули и уродливое лицо искривилось в противном оскале. В глазах Яэ паника и немая просьба бежать, вот только все силы, которым он набирался последний месяц, его сейчас внезапно покинули, оставив внутри немую пустоту. А зачем бежать? От кого, от чужого, упирающегося в глотку ножа? А к кому? Куникудзуши бежал к Эи, к тете Яэ. Сейчас Эи лежит мертвая, мёртвая из-за него, а тётя Яэ ставит свою жизнь на кон ради него, никчемного, ничего не стоящего глупого ребёнка. Бежать больше не к кому — никто не согреет, никто не накормит, никто не выйдет с ним больше в парк — бежать больше не к кому, но Мико смотрит на него так умоляюще, что Куникудзуши себя заставляет. Бьёт на удивление невнимательного мужчину локтем в живот, выскальзывая из его рук и, зажимая порез на шее, несётся к выходу с кухни. Второй, стоявший рядом с Яэ, тянется к нему, но спотыкается об элегантно выставленную ногу женщины. Куникудзуши летит к лестнице, взбираясь по ней буквально ползком, со своей максимальной скоростью. Счёт идёт на секунды. Яэ Мико что-то ещё кричит — Куникудзуши разбирает «не трожьте» и «не позволю»; слезы по щекам бегут с удвоенной силой, и не то, чтобы он действительно мог это контролировать. Он накидывает на себя первую попавшуюся меховую мамину домашнюю кофту, и, взяв пачку каких-то закусок с прикроватной тумбочки, подбегает к двери из комнаты. По лестнице слышится торопливые шаги, а голос Яэ — нет. Куникудзуши не думает долго — заперев дверь изнутри, он открывает окно, выпрыгивая в него прямо так — домашних штанах, тапочках, майке и маминой толстовке с какими-то чипсами в руках. Кровь гремит в ушах, а пульс ощущается буквально везде — отбивает его на шее, и в висках, и даже где-то в животе. Приземляться больно, но он успевает сгруппироваться — страдает только задница и лодыжка правой ноги. Адреналин гонит кровь по венам с бешенной скоростью — а Куникудзуши поднимается сразу с земли, смотрит в последний раз на родной дом, и, сделав глубокий вдох, бежит куда-то вперёд. Ночи жестоки — ночи забирают у него тех, с кем бы он никогда не хотел расставаться. Куникудзуши — Ох. Ох. Имя, данное ныне покойной матерью, режет мысли, заставляет слезы не прекращаться и практически рыдать в голос. Куникудзуши бежит, оставив родной дом, тело мамы и Яэ позади; а вместе с ними и собственное имя. «Скарамучча» — так его звали в лаборатории, в том холодном подвале. Так теперь он предпочтет называть себя — как вечная память тому, что с ним произошло. Дотторе должен был остаться в прошлом; но теперь Дотторе становится неотъемлемой частью его существа. Скарамучча утирает слезы. И продолжает бежать. Бежит, не отдавая себе отчёта и не пытаясь восстанавливать дыхание, даже когда его легкие горят адским пламенем. На улице холодно, а тело парня горит, не столько от бега, сколько от переполняющей его злости, ярости и бесконечного отчаяния. Что ему делать? Как быть? Куда бежать? На что надеяться, к чему стремиться и за что цепляться? Он не знал. Знал только, что нужно бежать — и бежал вперёд. Кажется, словно он пробежал пару мучительно длинных километров перед тем как решил, что сдохнуть от переутомления и тахикардии будет глупым решением. Скарамучча, едва не влетев в стену, забежал в грязный, пахнущий плесенью и мусором, переулок. Осознание медленно пробиралось сквозь густой комок мыслей парня, плавно передвигаясь по воспоминаниям, по счастливым минутам, перекрывая их ощущением беспомощности и страха. Теперь мама казалась несбыточной мечтой и глупой сказкой, а лицо Дотторе вновь приобрело яркие краски и чёткие образы в памяти. Адреналин спал, заставляя тело обмякнуть; ощущение, что вся когда-либо имеющаяся у Скарамуччи жизненная сила исчезла без следа, оставляя его ни с чем. Парень сел на потрепанную жизнью лестницу, что вела в довольно таки вызывающий бар. Мигающая неоновая вывеска «Красотка» пыталась призвать внимание всех проходящих в этом забытом богом месте. К несчастью владельцев — это привлекало только бездомных, что рылись в выброшенной еде. Из бара доносилась какая-то попса перекрываемая криками и смехом пьяных в хлам мужиков, что пропивали все оставшиеся деньги в этом убогом месте. Скарамучча достал пачку чипсов, что он успел унести из дома и, открыв ее, откинулся на холодную кирпичную стену здания. Есть их прямо сейчас ужасно глупо, учитывая его все еще довольно-таки полный желудок и не известное количество времени, что понадобятся для того, чтобы найти что-либо съедобное на улице. Но кого это останавливает, когда ты остался ни с чем? Какая ему сейчас вообще разница — жить или сдохнуть нелепой смертью в обосанном переулке? Хотелось отвлечься, отгородиться от мира и исчезнуть. Парень поплотнее закутался в одежду, без особого аппетита поедая чипсы, и если его не подводят вкусовые рецепторы, то они были с крабом. На улице градусов пятнадцать, еще не совсем мороз, не до полного обморожения всех его конечностей, но довольно таки неприятно. Жить все еще можно, но и это ненадолго. Еще чуть-чуть, и температура начнет стремительно падать, и тогда уже будет поздно, если Скарамучча ничего не придумает. И в этот раз его не будет согревать теплое тельце кота, что доверчиво прижимается к спине. А что делать дальше? Куда идти, если ничего не осталось? В голове даже промелькнула мысль вернуться домой, за что Скарамучча готов был избить сам себя. Придурок. Парень встал с холодного бетона, пока не отморозил себе задницу, и, отряхнувшись от пыли, пошел прочь, подальше отсюда, от этого «милого» бара и его громких посетителей. Если не уйдет сейчас, то, кажется, прирастёт к этому зданию намертво. Фонарь, постоянно мигающий, сводивший концы с концами, наконец-то потух, погружая улицу в кромешную тьму. Улицы уже давно опустели, оставляя за собой поглощающую темноту. Только неровный диск луны освещал ничем непримечательные улочки когда-то родного города. Медленно перебирая ногами, Скарамучча дошел до культурного парка, через который проходила неширокая аккуратная дорожка, вдоль которой всюду размещены скамейки для хорошего отдыха. Заприметив одну такую лавочку в конце аллеи, парень поспешил к ней, попутно рассматривая пугающую темноту за деревьями. Было ощущение, словно кто-то вот-вот выпрыгнет оттуда и утащит Скарамуччу следом в эту бездну. Дойдя до конца парка, парень недолго думая лег на скамью, свернувшись в комочек и поплотнее закутавшись в мамину толстовку. Мысли были где-то далеко, за пределами его тела. Забвение — все, что сейчас нужно. Скарамучча, уперевшись спиной в скамью, зажмурил глаза. Сон не шел — под веками стоял образ матери. Мёртвой. С пустыми глазами, лужей крови под ней и её неестественно изогнутая рука. Слезы вновь начали собираться в глазах, а дыхание от страха и ненависти сбиваться. Скарамучче внезапно захотелось убивать — уничтожить тех, кто посмел сотворить такое с его матерью, напасть на них, разорвать на куски Дотторе — того, кто был во всех его несчастьях виноват. Хотелось закричать во весь голос, сорвать собственные голосовые связки и плеваться кровью — так, чтобы вся ненависть ушла. Слезы вырываются из-под закрытых век. Скарамучча падает в легкую дрему с новой целью — уничтожить того, из-за кого это все случилось. Через два часа его глаза снова раскрываются. В голове пустота. Все мысли, что так терзали парня на протяжении последних нескольких часов, исчезли. Он встаёт на ноги и шипит, когда чувствует, как болезненно пульсирует лодыжка правой ноги. Прыжок со второго этажа — не шутки, и теперь Скарамучча ощущает в полной мере и его последствия, и последствия вчерашнего марафона — ноги устало ноют, а все тело ослабло, словно всю энергию выкачали. Но идти надо — нельзя оставаться на одном месте в одном городе. Найдут. Тем более в парке, даже если от центра он далек. Надо бежать, бежать в неизвестность, двигаясь слепым желанием мести тому, из-за кого это все началось. Бежать, бежатьбежатьбежать. Но Скарамучча просто идет, смотря вдаль невидящим взглядом, слепо передвигая ногами. Парк остается позади, а через полчаса он выходит к поселку, где они изредка с мамой гуляли. Приятная на вид окраина города оказалась не самой гостеприимной. Прежние зеленые сады частных домов выглядят так, будто тут и не живут вовсе. Старые, уже давно подбитые какой-нибудь детворой фонари медленно моргали, освещая квартал тусклым желтым светом, на который так и норовили слететь все букашки с округи. Несмотря на отрешенный вид улиц, пахло тут приятно… так свежо и живо, так же, как пахнет зеленый лес после небольшого дождя. Слабый прохладный ветер ласкал лицо Скарамуччи, успокаивал своими нежными касаниями щеку. Парень смотрит вниз, на все, что осталось у него от мамы — её кофту, и мертвенно бледнеет. Весь ворот перепачкан кровью. Он истерически касается руками шеи, вспоминая, что вчера нож того мужика был близок к тому, чтобы перерезать его горло, и паника начинает медленно заполнять его, когда он чувствует рану. Длинную, рваную, но не глубокую. Скарамуччу передёргивает от страха, но напряженные нервы постепенно отпускает — рана не была смертельной. А потом появляется еще один вопрос — почему ему не больно? Почему он не чувствует этого противного пореза, который явно оставит шрам на него шее? Почему? Думает, в целом, Скарамучча об этом недолго — не болит и плевать, наоборот хорошо. А проблем у него сейчас и так хватает — давит к земле, ломая его все ещё хрупкие плечи, заставляя захлебываться собственным же дыханием, свернувшись клубочком на одной из улиц посёлка. Это его конец? Так и должно было быть, да? Или это все уже мерещится Скарамучче? Может, он уже давно лежит окоченевшим трупом рядом с убитым им же котом? Может, не было этой долгожданной встречи и это все посмертная агония? Вопросы не покидают голову и отбирают остатки сил, но ему надо идти. Открытая пачка чипсов все ещё лежит во внутреннем огромном кармане кофты, да и аппетита сейчас все равно вообще нет. А вот из города двигать надо — Скарамучча держится на остатках воспоминаний о том, какие умоляющие были у тёти Мико глаза и на внутреннем неверие в то, что это действительно произошло. Парень не хотел и до ужаса боялся думать об этом — в смерть матери не верилось, даже если он осознавал, что да, все — мертва. Скарамучча просто шел, пиная маленькие камни и пытаясь вернуть пустоту в голове — ощущение, когда мысли не путаются, воспроизводя самые ужасные картины в голове. Скарамучча чувствал, как каждый нерв в его организме натягиваются до предела. Как мышцы подрагивают в слабых спазмах. Тишина давила, не давая вздохнуть лишний раз не нарушив при этом покой улиц. Он не хотел думать об этих людях — о тех мужчинах, что ворвались в дом, сделав самую страшную по отношению к нему вещь. Он знает, кто им отдал приказ, и от этого осознания сразу бросает в ужас. Хочется кричать… громко, до охрипшего голоса. Хочется выплеснуть всю злость на мир, что он так долго держал в себе. То, что снилось ему в кошмарах все четыре года резко воплотилось в реальность. То, что будет мерещиться ему на каждом чертовом шагу — в каждом темном углу он будет видеть стеклянные глаза матери. Взгляд полный сожаления за то, что не подарила сыну больше счастливых моментов. От этих воспоминаний хотелось рвать волосы на голове и метаться раненым зверем, лишь бы только не видеть этой картины перед глазами вновь. Скарамучча был уже очень далеко от дома, далеко от мамы, далеко от самого себя. Тучи совсем затянули рассветное небо, словно подстраиваясь под состояние парня. Парень чувствует, как к горлу подкатывает тяжелый ком, как становится тяжело дышать, как осознание всего постепенно заполняет разум. Он на пределе. Скарамучча медленно оседает на землю, переставая чувствать конечности. Больно… Так больно. Боль так невыносима! Она раздирает его изнутри, рвется наружу, бьется о грудную клетку, желая освободится. Так невыносимо. Скарамучча отчаянно бьет ладонями по асфальту, стирая коленки до крови, опять. Слезы неконтролируемо льются, раздражая тонкую покрасневшую кожу под глазами. Голова опускается на замерзшие ладони, пока тело сотрясается в мелких рыданиях. Опять, опять он остался один. Совсем один в мире, который его не принимает, отвергает, всеми силами пытается стереть, как ошибку, с лица земли. Первые капли дождя падают на руки парня смешиваясь с кровью, когда Скарамучча поднимает голову и устремляет взгляд ввысь. Небо плачет, плачет вместе с брошеным всеми маленьким мальчиком. Скарамучча трясется от пронизывающего кости холода и от громких рыданий, которые он с силой пытается заглушить. Он еще никогда не чувствал себя таким жалким, таким беспомощным, лишившимся всего. У Дотторе в нем теплилась надежда и уверенность, что он выберется и сможет жить как раньше… Не сможет. Все сломано, уничтожено, Скарамучча собирает осколки своей жизни голыми руками, разрезая плоть до кровавых ошметков. На улице не осталось ни души, никто его не увидит, никто не спасет от самого себя. Скарамучча кричит. Громко, до покрасневшего горла и надорванных связок, воет раненым зверем, рвет онемевшими пальцами волосы, лишь бы не чувствать этой пустоты внутри. — Умерла… Она мертва. Хуже ведь уже не будет.