Со всеми грехами

      Ноги вновь приводят Собакина в родное место.       Сознанием он сопротивляется. Но тело не слушается, его влечёт как по инерции, пока не забрасывает прямиком под окна Антоши. Как жестоко.       На пятом этаже обшарпанной сталинки не горит свет, оно и неудивительно — семья Тяночкиных в четвёртом часу ночи должна уже спать. Сашка протирает старенькие наручные часы с красивым кожаным ремешком, которые ему любезно одолжил Рома. События прошедших дней накатывают на Сашу внезапной лавиной приглушенных эмоций, а чужая кофта с высоким горлом беспощадно душит, зажимая хрящи трахеи. Сашка искренне благодарен Роме за то, что тот приютил старшеклассника, за его нелюбознательный нрав и безвозмездную щедрость. Пусть Саша и ощущал себя в том доме неуместным побитым щенком, за загривок принесённым с улицы.       Он благодарен.       Но он не вернётся больше, ни за что не станет делать этого. Антон — финальная его остановка, самая болезненная для преодоления и самая важная. Антоша будто последний знакомый закоулок родного города, после которого неотвратимо выезжаешь в пригород навстречу незнакомым и недружелюбным районам.       Саша очень хочет уехать.       Ему нужно уехать.       Собакин влюблённо глядит в приглушённую темноту окошка, отдающую какой-то невообразимой теплотой.       Антоша…       Тошенька…       Наверняка давно спит, уткнувшись в стену носом и обнимая разом нескольких своих плюшевых фандомных игрушек, которые Сашка рвался изучить вдоль и поперёк, чтобы с Антоном находилось побольше общих тем. Чтобы видеть его счастливую улыбку и горящие восторженными искрами глаза.       А теперь об этом можно забыть.       В голове бардак похлеще его оставленного жилища, его мысли попросту вверх дном разворочены и кидают Собакина с одной идеи на другую, с одной приятной картинки прошлого он уже несётся в следующую, не успевая даже почувствовать хоть что-то, пальцы рук трясутся и тремор этот уже не доставляет былого дискомфорта. Кости будто дробит. Милена говорила, что это «ломка» так ощущается и проходит такое состояние нескоро. И лекарства нужны. И хоть кто-нибудь рядом. Кто-нибудь…       Саша суёт дрожащую ладонь в растянутый карман любимой куртки болотного цвета.       Чёрный браслетик.       Обычный плетёный жгутик с крошечной металлической висюлькой примитивной гравировки. Знак бесконечности, перевёрнутая восьмёрка.       Рваный.       Только сейчас мозг начинает посылать болевые сигналы в правую руку, запястье пульсирует, а Сашка просто устало прикрывает глаза. На нём несколько царапин с уже застывшей кровяной корочкой. Когда под дозой ещё бежал сквозь бурьян и острые ветки, зацепил самое драгоценное и единственное, что у него осталось от Тоши. У самого Сашки руки корявые совсем, да и из подручных материалов не починить даже такую простую на вид поломку.       Теперь вся его любовь к Антону хранится в глубоком кармане вместе с чёрствыми невытрясенными крошками печенья и ещё чего-то. Вместе с невысказанными словами привязанности, такими необходимыми, но уже бесполезными.       — Пора прощаться, Тошик, — будничным тоном произносит Собакин, обращая последний мутный взгляд на беленькую оконную раму комнаты друга. Губы кривятся в подобии ласковой улыбки, но телу и душе так нечеловечески больно, что выходящий его оскал совершенно никуда не годится.       А потом он видит за стеклом две затемнённые мордочки.       Сонная Гречка.       И шокированный Тоша, пялящий на него жёлтыми своими глазами размером с пятирублёвую монетку.

***

      Очередная бессонная ночь Антона несла за собой только навязчивые самоуничижительные мысли и пульсацию в висках. Около часа назад он снова писал на телефон друга длинные содержательные сообщения с одним и тем же смысловым центром, который можно заключить в простое «скучаю».       Скучаю и жду. Скучаю и жду.       Страдаю.       Так отвратительно было слушать приходящие уведомления на чужой телефон, покоившийся под подушкой. Заряженный. Антон дважды в день на подзарядку ставил его, будто это могло помочь отыскать нерадивого друга. Брюнет всё листал их локальные приколы, совместные фотографий и глупые переписки, наполненные паршивым туалетным юмором, анекдотами про Штирлица от Собакина и его же стихами. Просматривал и прочитывал постоянно, осознавая, что причиняет себе ещё большую боль, чем та, что уже давила на него.       Антон свернулся калачиком, плотно прижав ноги к груди в попытке согреться поздней осенью. Вокруг на покрывале в хаотичном порядке разбросаны бумажки из досье Сашки — Антон снова читал их до тошноты в горле и рези в глазах, надеясь увидеть какую-либо новую поразительную информацию, что чудесным образом сможет указать точные координаты Саши. Ничего там не было. Просто нудные отчётные документы. Сложные, нечитаемые с первого раза слова и много-много нехорошо пропечатанных букв на чёрно-белом принтере.       И больше ничего.       Антону так тяжело быть слабым и бесполезным, неспособным никак помочь самому дорогому человеку, блуждающему неизвестно где и неизвестно в каком состоянии. Замёрз же наверняка. Не кушал ничего нормального. И поговорить даже не с кем.       Лучше бы уж с Миленой своей жуткой остался. Придурок.       Сквозь тёмное стекло падает полоска жидкого лунного света, демонстрируя Антоше то, во что он уже успел превратить свою комнату — грязную, заваленную вещами берлогу. Ну точь-в-точь Сашкина обитель.       — Ночь сегодня особенно звёздная, — бормочет Антон, словно ведёт с кем-то монолог, — Мы же смотрим на одно небо, Саш? Ты видишь, какие звёзды красивые? И луна. Луна такая красивая.       Слёзы горьким комом снова подкатывают, и Антон сжимает челюсти. Дёргается кадык. Ему ведь нечем больше плакать, так почему глаза мокрые?       Неясно, что тянет Тяночкина встать с охладевшей постели, и, ненароком задев коричневый бочок Гречки, подойти к окну. И, тем не менее, он не жалеет.       Кошка не с первого раза запрыгивает на подоконник и любопытно смотрит туда же, куда прикован взгляд хозяина.       — Собакин, сука!       Непослушными пальцами Антон дёргает белую ручку, фаланги путаются меж собой, словно макаронины, но Тоше плевать будет даже если он переломает их все.       Истерика на стрессовой почве не заставляет себя ждать и стремительно зарождается гнилым семечком поперёк груди, когда брюнет видит ответный удивлённый взгляд Сашки. Собакин дёргается судорожно, почти разворачивается, готовый дать дёру, и именно в ту секунду Антону удаётся справиться с окном, и он распахивает его настежь, высовываясь чуть ли не полностью.       — Стой же! — Антон почти рыдает, хватаясь за фантомный худощавый силуэт Сашки в предутренней дымке. — Не двигайся!       Саша двигается. Делает пару шагов, волнительно оглядываясь назад, будто не может не смотреть на опасное положение друга, но всё равно сбегает.       — Я прыгну, блять, следом! Саша, слышишь? Сигану и нахуй себе рёбра переломаю, ты сделаешь меня инвалидом! Хочешь?       В моменте сам понимает — действительно ведь прыгнет. Если волшебным образом удачно приземлится — прыгнет, если лишится рук и ног — прыгнет, шею сломает — прыгнет.       Сашку током прошивает. Он хаотично машет руками и шепчет что-то несуразное себе под нос. Останавливается.       — Я спущусь щас! Хоть малейшее движение, и уже завтра мой ледяной труп найдут в окровавленном душе, сукин ты сын!       Антон кричит страшные вещи, о которых раньше и помыслить не мог, но отчего-то смеётся. Соседи решат, что совсем кукушкой двинулся и, в целом будут близки к истине. Когда в твоих лучших друзьях числится Саша-грёбаный-Собакин сладкой жизни можно и не ждать. Это ещё Антоше повезло, что родители вверили в его ответственность квартиру и оба смотались, мама — к тёте Свете на юбилей, а отец — в гараж к шахе своей ненаглядной.       Собрав оставшиеся жизненные силы в кулак, Антон бежит к входной двери и едва ли успевает нацепить кеды на босую ногу. Одна тонкая домашняя футболка совсем не волнует, на адреналине не ощущаются ни осенний мороз, ни жара, приливающая к голове.       Саша нашёлся. Живой. Сам пришёл. Он живой. Саша здесь, пара лестничных проёмов и Антон сможет увидеть его на расстоянии вытянутой руки. И ближе. Он живой!       Когда Антошу вихрем выметает из подъезда, Собакин покорно стоит на месте и тупит взор в асфальт с неразборчивой меловой надписью. Не растворился и не убежал, он взаправду так близко, что у Антона ноги косит, и он валится на мелкую каменную крошку коленями, стирая верхнюю кожицу. Даже не саднит. Не ощущается.       — Тошенька… — неуверенно шепчет Саша, подходя ближе к скорчившейся фигурке старшеклассника.       Антона трясёт от слёз.       Блондин присаживается рядом на корточки всё также с сомнением, написанным на лице, словно за прошедшие дни перестал иметь какое-либо право находиться рядом с Тяночкиным, а уж тем более касаться его своими паршивыми руками. Но всё-таки тонкие пальцы, увешанные безвкусными кольцами с распродажи, сжимают дрожащие плечи Антона. Тепло, как и раньше. Как и должно быть.       — Сашенька…       — Я здесь. Умоляю, не плачь, я здесь, я не ухожу.       Язык Собакина заплетается, но теперь даже не от наркотиков, а от критической ситуации, в которой он как потерянный ребёнок кружится в попытках найти родителей. Не знает он, какие слова сейчас уместны будут.       Но Антон сам собирает волю в кулак, поднимает голову и влажными большими глазами пялится на Сашу, как на первое и последнее чудо света. Любуется. Родной Саша снова рядом, снова с ним.       Никого не волнует, когда тёплые руки брюнета ложатся на бледные Сашкины щёки, Антоша вглядывается внимательно во что-то и забавно вертит чужое лицо из стороны в сторону.       — Саш, ты не угашенный?       — Уже десять дней чист, — на пирсингованных губах Собакина грустно, но гордо играет полуулыбка.       Антон не знает, хорошо это или плохо, но, по крайней мере он наконец-то видит серо-зелёную радужку глаз Саши, а не только лишь чернеющий зрачок и замечает уже блёклые белки. Пожалуй, всё же хорошо. Хорошо.       — Идём домой, идём. Родителей нет, а ты в таком состоянии, Саша, я тебя умою и переодену, прошу, пойдём со мной. Я никогда тебя не оставлю больше.       Поток слов льётся из Антоши вместе с последними слезами, но он улыбается и уже легче. Сашка не тает под ладонями. Кожа его холодная и его трясёт, но Антон согреет. Сделает горячий напиток, предложит тёплую ванну, достанет зимнее одеяло, себя, в конце концов, и Сашу не выпустит в ближайший десяток часов.       Антон гладит его щёки и чувствует под пальцами что-то странно мокрое. На плечах у него оказывается зелёная куртка, пропахшая пылью, потом и анашой, но Тоша кутается в неё как в последнее благословение. Ещё одно подтверждение того, что сидящий рядом Собакин — настоящий, не призрачный.       — У тебя кофта новая, — Антон всхлипывает и пальцем зачем-то ведёт по груди Саши, проверяя и её на реалистичность.       — Новая, — тихо соглашается Сашка и ближе нагибается. Делит с Тошей один воздух, одно дыхание.       — Пожалуйста, идём со мной.       — …Антош.       — Пожалуйста! Я приму тебя даже если у тебя в карманах килограмм твоего героина ссаного, ёбаный ты торчок!       — А про него ты откуда знаешь? — Саша хмурится. Чувствует вину.       — Ты думал, мы не станем искать? Не станем копать под тебя? Мне кажется, я и Алина уже знаем даже слишком много.       — Ох…       Сашка тяжело вздыхает, обеими руками оглаживая плечи Антоши. Он ожидал всего, когда думал о возможных реакциях Антона на вскрывшуюся правду: в список попадало всё от отвращения до праведного гнева, но… Совсем не то, что он видит теперь.       — И записка твоя блядская… Та бумажка с каракулями шизофреника, — Собакин на эту фразу хмыкает, однако сразу же серьёзно сводит брови, — Представляешь, я даже не хочу убить тебя за послания твои любовные. Дурак.       Антон ведёт большим пальцем по нижней губе друга, задевая холодную серёжку пирсинга. И это уже говорит за него лучше всяких слов. Он принял в нём и наркотики, и влюблённость? И побег? Вообще всего Сашу принял? Все его грехи…       — Ты пойдёшь?       — Если ты настаиваешь.       В следующий же миг две руки крепко переплетаются.