Послушный 'Саму

Спина, вся в точках-созвездиях, покрывается поцелуями в том же количестве, что родинки на ней — а то и больше. Когда он двигается внутри, задевая там самую чувствительную зону, голову срывает на мольбы между стонами, нет, скулением, ускориться, быть жёстче, ударить по заднице или схватить за волосы. Но Фёдор никогда не прислушивался к этим просьбам, становясь напротив — нежнее, внимательнее, томительнее. Тяга к саморазрушению преследует Дазая даже во время секса. Он ненавидит боль, он не выносит унижений, но так жалобно просит об этом, что кажется, будто вот-вот с глаз пойдут слёзы. Фёдор не хотел ни быть причастным к саморазрушению его партнёра, ни ассоциироваться с этим же саморазрушением. На каждое «ударь меня» следовал поцелуй в любую часть тела, куда возможно дотянуться. Когда тонкие острые пальцы сжимали ягодицы, случайно раскровились совсем недавние раны на бёдрах Дазая, но в этот момент Достоевского не тронуло отвращение, кажется, он вообще не обратил внимание на то, что кончики пальцев пачкаются в крови. Он тяжело дышит — очень редко стонет, в основном только когда близок к разрядке — где-то сверху, отдалённо; это негромкое, но частое дыхание перекрывают склизкие звуки и стоны Осаму. — Федя… — он прерывается на очередной протяжный звук, — Феденька… сожми меня посильнее. Войди в меня по самый корень. Ударь… прошу, ударь! Дазай в полном забвении, но он не терял надежды получить то, чего он так сильно жаждет. — Почему ты остановился? И вправду, Фёдор остановился. Он прильнул своей грудью к горячей спине, со всей ласковостью поправляя волнистые каштановые волосы. Он дышал так близко, что почти обжигал кожу. — Мой милый ‘Саму, я не могу продолжать, когда ты просишь меня о таких вещах, — Фёдор томно выдохнул возле уха партнёра, его голос был слишком наигранно сладким, — я бы никогда не причинил тебе боли. Дазай заёрзал под Фёдором, чем вызвал у последнего снисходительную улыбку, но он лишь придавил тело под собой поплотнее в кровать, чтобы тот не мог двигаться. — Тогда… хаа… тогда не издевайся надо мной, — он в поражении уронил лицо на простыни. — Разве ты не этого хотел? — поддразнивая Дазая, Фёдор делает невинный голос, пока его рука блуждает где-то на уровне низа живота, всё никак не прикасаясь к возбуждённому органу, что всё никак не мог дождаться, когда на него обратят внимание, сочась смазкой. Внутри стало так приятно тянуть, когда тонкие пальцы невесомо пробежались по разгорячённой, особенно сейчас чувствительной коже. — Это другое, — прошипел Дазай, понимая, насколько жалок он сейчас. Раздражение вкупе с возбуждением — убойная смесь. Простыня сжимается в кулаке. — Во-о-от как? — не без иронии сладко протянул Достоевский над раскрасневшимся ухом. — Федя, — почти жалобно умоляет Осаму. — Да-да, дорогой? — П.помоги мне кончить, — он не выдерживает и всхлипывает. — Мм, я подумаю, — довольно мурлычет Фёдор. — Пожалуйста! Как же Достоевский упивается таким послушным и жалким Дазаем, для этого не нужно было даже физически делать ему больно. Когда он наконец снова двигается, Осаму скулит, а его головка трётся об ткань постельного белья. Фёдор требовательно, но в своей манере деликатно похлопал по бокам Дазая, как бы говоря: приподнимись на четвереньки. После того, как тот повиновался, Фёдор обхватил его член одной рукой, а другой зажал уж больно громкий рот. Стимуляция простаты одновременно с половым органом заставляют ноги трястись, словно они едут сейчас на кочках. Фёдор чувствует внутренней стороной ладони влажный язык и улыбающиеся губы: знает, что Фёдор ненавидит лишние слюни, потому так доволен Дазай своим ходом. Но пальцы только грубо проникают в рот, чего Дазай уж точно не ожидал, поэтому снова чувствовал себя побеждённым. — Укусишь — разорву тебе рот, — предупреждает строгий голос, а между словами дыхание становится всё тяжелее. Осаму лишь улыбается в ответ на угрозу, но не предпринимает никаких попыток. Почувствовав, что Осаму уже на пределе, Достоевский слегка ускорился. Первым кончил Дазай, испачкав простыню в сперме. После оргазма простата стала ещё чувствительные — стоны возобновились после того, как Фёдор дал ему несколько секунд передышки и продолжил, уже чтобы закончить самому. Дазай уже не был таким громким, сквозь шум в ушах до него доходили совсем тихие хриплые стоны, а в скором времени он почувствовал на своей спине горячие капли. Тело Фёдора полностью обмякло, когда он лёг рядом с Дазаем. Слышно было, как они оба просто тяжело дышали, а Осаму даже несколько раз хихикнул. — Ты у меня такой хороший, — устало, но довольно говорит Достоевский, убирая мешающие влажные пряди с лица своего партнёра, — такой послушный, такой эмоциональный, когда ты подо мной. — Фёдор придвинулся ещё ближе, чтобы со всей чуткостью поцеловать Дазая в плечо. — Люблю тебя. А Дазай таял под этими прикосновениями. — Как мило, ты решил убрать за собой, — иронично подметил Дазай, почувствовав, как Фёдор прошёлся по его спине салфеткой. Когда они закончили, Дазай так и продолжал лежать, даже не переворачивался ни на бок, ни на спину. — Само собой, ты тоже за собой уберёшь. Будешь на руках бельё стирать. — ЧТО. Фёдор улыбнулся и ушёл в душ.