Птицы, люди и все лесные духи

      ➵ 1       Оскар Куинси любил гулять в глубине Сада, возле старой библиотеки. Сюда он приходил всегда, когда глупые однокурсники совсем доставали его своими издевательствами и ненавистью. Разумеется, они не ставили ему подножки и не кричали обидные дразнилки ему вслед, как это делали дети в школе — особенно в младшей и средней, но они тоже могли задеть за больное.       А здесь, около заросшего пруда, было тихо и спокойно. Другие студенты предпочитали проводить время в кампусе на вечеринках, ну или на крайний случай, за учебниками в библиотеке, а Оскар любил гулять в одиночестве. В тишине безлюдного Сада он чувствовал себя спокойно и защищенно.       Он любил одиночество еще с детства, когда оказалось, что родителям всегда было наплевать на него. Когда Оскар был маленький, он думал, что мама и папа души в нем не чаят и готовы ради него на все, но потом вдруг оказалось, что да, они действительно души не чаят — но не в своём сыне, а в том образе идеального ребёнка, который они придумали еще до его рождения. И с этого момента его жизнь превратилась в ад. Сначала Оскар искренне пытался соответствовать их требованиям и ненавидел себя за то, что не может быть идеальным во всем, а потом просто смирился с тем, что ему никогда не стать таким, каким его хотят видеть. И именно тогда одиночество стало его верным спутником.       Помимо одиночества у Оскара была скрипка. Он играл с раннего детства — одна из амбиций его матери, отчего-то пришедшаяся ему по душе, а после — ставшая неотъемлемой частью его жизни. Но именно из-за скрипки началась значительная часть его проблем с однокурсниками. Дело в том, что на одном курсе с ним учился Уилл Дуглас — душа компании и музыкант, при виде которого все девчонки начинали шептаться. Уилл играл на скрипке просто виртуозно. В первый раз, когда Оскар услышал, как он играет, он просто замер на месте, кажется, даже, перестав дышать. После Оскар пытался наладить контакт с Дугласом, но тот высмеял его при всех, и с тех пор все и началось.       Оскару нужно было заниматься музыкой каждый день, но в одной комнате с ним жил довольно неприятный парень, который каждый раз, когда Оскару нужно было играть, включал колонки на всю громкость. Тогда Оскар нашёл для себя Замок. Это была старая часть библиотеки, где по вечерам почти никого не было. Там была очень хорошая акустика, а работавшая там библиотекарша миссис Купер отнеслась к проблеме Оскара с сочувствием.       — Бедный мальчик, — сказала она. — Такое чувство, что у нас не колледж, а начальная школа.       Оскару нравилось внимание этой женщины. Она походила на добрых, но строгих и справедливых персонажей-наставников из сказок. И главное — миссис Купер, сама не подозревая о значимости того, что делает, принимала Оскара таким, каким он был.       Так что Оскар проводил бо́льшую часть свободного от занятий времени в Замке или на тенистых берегах Пруда. Тогда-то в один из вечеров он и нашёл Её — странную статую. Она стояла в тени криво ветвящегося ввысь вишнёвого дерева у самого пруда. У неё была белая мраморная кожа, покрытая местами тонкими паутинками трещинок. Иногда, когда у Оскара выдавался слишком отвратный день, он приходил вишневому дереву, садился прямо на траву у самого берега, кидал в воду камешки и тихо рассказывал о своих проблемах то ли ей, то ли самому себе.       Глупо. Абсолютно глупо. Ведь даже если бы она не была статуей, у неё все равно не было ушей — как и всей головы. Глупо выговариваться стутуе, думал Оскар, а особенно — обезглавленной статуе.       ➵ 2       Весна наступила как-то почти незаметно. Просто в какой-то момент снег, покрывающий крыши, деревья и землю начал таять, а с резного деревянного навеса над входом в Замок закапали замерзшие несколько месяцев назад причудливыми фигурами сосульки.       Я и Саманта больше не обсуждали личность Библиотекаря. Я вообще избегала встреч с ним, чувствуя себя виноватой в том, что полезла не в свою тайну. С Самантой он общался так же, как и раньше.       Иногда я делала уроки в библиотеке, сидя за столиком в углу, пока Саманта и Библиотекарь играли дуэтом. Иногда я думала о том, что лучше бы эти двое вели себя как влюблённая парочка, чем как двое недопонятых гениев, нашедших свою родственную душу.       В начале марта в Замок однажды заглянула миссис Купер. Она дождалась, пока Саманта и Библиотекарь доиграют, а затем подошла к Саманте.       — Мисс Блайт, — сказала она. — Можно вас на минуту? Это важно.       По её лицу я поняла, что случилось что-то серьёзное. Саманта кивнула, закрыла крышку фортепиано и встала. Когда они с миссис Купер вышли из Замка, мы с Библиотекарем остались одни — второй раз за все время нашего знакомства.       Наступило неловкое молчание. Библиотекарь аккуратно сложил скрипку и смычок в футляр и переступил с ноги на ногу. Я упорно глядела в другую сторону, теребя заусенец. За витражным окном зеленели на ветках деревьев первые почки.       Наконец заусенец оторвался. Я зашипела от боли и все же подняла взгляд. Библиотекарь стоял прямо перед моим столом и глядел на меня сверху вниз с таким любопытством, с каким обычно разглядывают приколотую к доске мёртвую бабочку.       — Прекрати так пялиться, — буркнула я, перелистывая свою тетрадь, которую взяла, чтобы наконец сделать домашнее задание по английскому.       Он подвинул ближе один из стульев и сел на него, положив футляр скрипки на стол между нами. Я посмотрела на него, вздохнула и вдруг спросила:       — Ты специально это делаешь для неё, да?       Он непонимающе поднял медно-рыжие брови.       — О чем ты?       Я фыркнула.       — Саманта, — сказала я и пояснила, увидев выражение его лица: — Ты специально пытаешься быть таким загадочным, чтобы привлечь её внимание?       Если бы я не была раздражена и устала, то увидела бы, что он действительно ничего не понял.       — Безусловно, нет.       — А мне кажется — да, — возразила я. — Иначе к чему все это, — я развела руками, — готический замок, классические костюмы, весь прочий декаданс… Библиотекарь — серьёзно? И скрипка эта.       Он подтянул скрипку ближе к себе таким защитным жестом, будто я хотела её отобрать.       — Скрипка — потому что я играю на скрипке, — с достоинством ответил он.       — А почему именно Библиотекарь?       — Потому что это моя работа.       Я хмыкнула.       — Ты нравишься Саманте, — сказала я после минуты молчания. — Но ты или твой образ — не знаю.       Он поднял глаза и явно хотел сказать что-то, но тут двери библиотеки открылись. Мы одновременно обернулись и увидели Саманту и миссис Купер. Они перекинулись парой слов, а затем миссис Купер ушла, перед этим сочувственным материнским жестом сжав её плечо.       Когда двери снова закрылись, я встала и подошла к Саманте. Идя к ней, я услышала, что за моей спиной Библиотекарь поднялся со своего стула.       — Всё в порядке? — с беспокойством спросила я, подойдя к Саманте.       Она коротко кивнула, а затем пожала плечами.       — Мой отец погиб, — сказала она безэмоциональным тоном. — Автокатастрофа.       ➵ 3       Джуди видела мистера Блайта всего несколько раз. Саманта редко говорила о нем, а после того раза Джуди больше не была в особняке Блайтов.       Но однажды в конце марта они с Самантой возвращались из Леса, где гуляли весь день, и шли по дороге, на которой стоял дом Саманты. Уже стояла тёплая погода, и в Лесу постепенно пробуждались от спячки разные звери. Джуди и Саманта уже успели покормить орешками рыжую белку — тощую и нервную, с неаккуратно торчащей во все стороны грязной шерсткой, но все же настоящую живую белку.       Вдруг Саманта придержала Джуди за рукав куртки.       — Там мой отец, — шепнула она.       Джуди перевела взгляд на уже знакомый ей особняк и увидела остановившийся у обочины автомобиль. Задняя дверца была открыта и из неё только что вышел мистер Блайт. Теперь он стоял, облокотившись на бок автомобиля, и беседовал с женщиной, вышедшей из машины другой стороны и уже обошедшей её. У женщины были тёмные гладкие волосы, блестящие на весеннем солнце, и острые черты лица. Одета она была в джинсы и облегающий свитер и что-то рассказывала мистеру Блайту, при этом активно жестикулируя.       — Она приезжала к нам всего раза два, — шепнула Саманта на ухо Джуди.       Они остановились у самой ограды метрах в двадцати от автомобиля, и мистер Блайт и его спутница, увлекшись беседой, и не заметили их.       — Это та женщина, с которой встречается твой отец? — спросила Джуди.       — Да, — ответила Саманта с нескрываемым отвращением. — Она с ним ради денег, безусловно. Боже мой, какие люди мерзкие.       Джуди кивнула, не зная, что ответить.       Через какое-то время мистер Блайт и женщина зашли в калитку, а водитель начал парковать машину в гараж.       — Поехали в город на твою детскую площадку, — предложила Саманта. — Я не собираюсь находиться в доме, пока они вдвоём там.       — Как её хоть зовут? — спросила Джуди, когда они уже стояли на остановке.       — Синтия, — ответила Саманта. — Это греческое имя. Оно означает «рожденная на горе Кинф». Так называли Артемиду, богиню охоты. А этой женщине это имя совершенно не идёт.       ➵ 4       — Мне жаль.       — Не стоит.       (— Мне… жаль. Правда.       — Оно того не стоит).       Я сглотнула, изобразив, что меня интересует ползущий по подоконнику жук. Жук был большой и чёрный и забавно шевелил усиками, пытаясь забраться на стекло.       — Похороны в субботу, — сказала Саманта.       — Ты поедешь?       — Разумеется.       — Саманта, — я тронула её за рукав. Она посмотрела на меня. — Саманта, мне жаль не его. Мне жаль тебя.       Она подняла брови, с интересом глядя на меня, а затем сказала очень тихо:       — Спасибо.       В какой-то момент мне показалось, что в Замке мы одни. Я почувствовала, что должна сказать еще что-то. Что-то очень-очень важное. Но вместо этого только открыла рот, а потом снова закрыла его.       Позади послышались шаги. Я вздрогнула и вспомнила про Библиотекаря. Он стоял, держа в руках свою скрипку и будто чего-то дожидаясь.       — Я… подожду тебя на улице, — сказала я Саманте и вышла из библиотеки.       ➵ 5       — Если хочешь, я могу поехать с тобой.       Саманта обернулась и удивлённо посмотрела на меня. Она собирала вещи в сумку, когда мы задержались в аудитории после Литературы.       — Завтра. На похороны твоего отца.       — Если ты хочешь, — пожала плечами она. — Но зачем тебе это?       — Чтобы поддержать тебя, — твёрдо сказала я. — Ты можешь притворяться сколько захочешь, но тебе тоже иногда нужна поддержка.       Саманта с сомнением хмыкнула.       — Ты же знаешь, отец для меня ничего не значил.       — Всё равно, — пожала плечами я, а потом добавила: — Я просто спросила. Ты могла отказаться.       — Я не хотела отказываться.       На минуту в полупустом классе воцарилась тишина.       — Понятно, — наконец выдохнула я, беря с парты мобильник и закидывая сумку на плечо. — Значит, поеду.       ➵ 6       С утра лил дождь, но ближе к Нью-Йорку небо просветлело. Мы с Самантой кое-как добрались до ворот кладбища и дальше прошлепали по мокрой траве. Поминки были назначены на одиннадцать, но мы приехали к десяти. Кладбище на побережье Саутгемптона было старое и небольшое, с витой железной оградой и огромными буками, между которых вились тоненькие, посыпанные гравием дорожки.       — Нам сюда, — сказала Саманта, указывая взглядом на компанию людей в траурных нарядах, тёмным пятном выделяющихся на фоне зеленеющей листвы.       Я прошла вслед за Самантой, стараясь не промочить ноги в блестящих на дорожках и в траве лужицах воды. К Саманте тем временем подошла низкая пожилая дама с большим фиолетовым зонтом — единственной цветной кляксой в этой смеси чёрного и белого.       Среди этой черно-белой толпы я увидела Синтию. Удивительно, что я её узнала — она похудела и осунулась за эти семь лет, а ее взгляд был злым и цепким. Она внимательно посмотрела на меня, но затем отвернулась — я вдруг вспомнила, что я-то её знаю по рассказам Саманты, а она меня совсем нет.       Погребение прошло быстро. Из-за спин стоящих передо мной людей я почти не видела, как дубовый гроб опустили в еще мерзлую мартовскую землю. После к Саманте подходили выразить соболезнования самые разные люди. Я стояла поодаль, и на меня никто не обращал внимания.       Она тихо говорила что-то Синтии, когда в моем мозгу будто что-то перещелкнуло и я вдруг подумала о том, какая Саманта красивая. На ней было строгое чёрное платье с воротом и бежевое пальто. Ветер сдувал пряди волос ей в лицо, и она заправляла их за ухо резким нервным жестом контрастно бледных на тёмном фоне тонких пальцев.       Я вспомнила один наш недавний разговор с Библиотекарем, когда мы снова остались вдвоём.       — Ты ревнуешь, — вдруг сказал он, аккуратным жестом протирая смычок скрипки. — Саманту.       Я вскинула голову и ответила, возможно, чуть резче, чем было нужно:       — С чего ты взял?       Он тихо усмехнулся и, не обратив внимания на мой вопрос, продолжил:       — Но она не только твой друг. Особенно странна твоя к ней привязанность, учитывая, что вы не виделись уже много времени…       — Это не твоё дело, — раздражённо отрезала я. — Так что будь добр, не суй в него свой длинный загадочный нос.       Я перелистнула страницу учебника, изображая, что меня сильно интересует написанное там. Делать уроки в библиотеке постепенно стало для меня неким мистическим ритуалом — мистическим, потому что именно такую атмосферу создавали Саманта и Библиотекарь.       — Во взаимоотношениях между мной и Самантой нет никаких предпосылок к началу романтических отношений, так что можешь не беспокоиться, — медленно произнес он, аккуратно складывая смычок в футляр рядом со скрипкой.       Продравшись сквозь заковыристый синтаксис этой его реплики, я резко подняла голову и возмущённо посмотрела на него.       — Беспокоиться? Что ты имеешь в виду? — спросила я. — Мы с Самантой просто друзья.       Библиотекарь коротко рассмеялся, прищурившись, и я снова почувствовала ужасное желание врезать ему.       — Просто друзья не смотрят друг на друга так, — сказал он, пожав плечами.       — Как — так?       — А, — он отмахнулся, — вы бы себя со стороны видели.       Я вздрогнула от неожиданности, когда моего плеча коснулась ладонь Саманты и вынырнула из своих мыслей.       — А?       — Пойдём. Синтия согласилась подкинуть нас на своей машине.       — Подкинуть? — рассеянно переспросила я.       — Поминки пройдут в особняке.       — А.       Господи, мне стоит перестать быть такой рассеянной.       — Так ты идёшь? — Саманта уже отошла на несколько метров. Ветер снова взметнул ее волосы.       Я кивнула и, застегивая куртку, поспешила за ней.       Синтия в машине сначала даже показалась мне на удивление дружелюбной. Мы с Самантой сели на заднее сидение, и машина выехала на трассу. Снова зарядил дождь. Крупные капли били по стеклу, а справа и слева мелькали тёмные борозды лугов.       — Твой отец был невероятным человеком, — вздохнула Синтия, пытаясь настроить радиостанцию.       — Не думаю, — ровно ответила Саманта.       Машину занесло на повороте. Взвизгнули тормоза. Радио поймало какие-то помехи.       — Как ты можешь так говорить, — с укоризной сказала Синтия.       Саманта пожала плечами. Синтия еще раз вздохнула, а затем обратилась ко мне (Саманта представила меня до того, как мы сели в машину):       — Ты, Джуди, ведь знала Александра?       — Ну, мы встречались несколько раз, — честно ответила я.       — Он был потрясающим — умным, эрудированным, галантным… Таких мужчин в наше время еще поискать надо. Я бы не говорила это все при дочери Александра, но, насколько я понимаю, — голос Синтии ожесточился, и в нем скользнули драматические нотки, — Саманте всегда было наплевать на своего отца.       Саманта презрительно фыркнула. Я пожала плечами — не говорить же, что в первую мою встречу с мистером Блайтом он повёл себя с Самантой как последний ублюдок, а во вторую меня даже не заметил.       Остаток дороги мы ехали в тоскливом молчании. Вскоре я стала замечать знакомые улицы. Я давно не была в этой части города, и за это время многое здесь изменилось. Мы проехали мимо школы, в которую я ходила когда-то, и я вдруг почувствовала острую грусть по своей прошлой, доньюйоркской жизни.       Я сама не заметила, как мы въехали на подъездную дорожку. Я вылезла из машины вслед за Самантой и оказалась в знакомом мне, разве что пришедшем в некоторое запустение саду.       Изнутри особняк тоже мало изменился. К Саманте тут же подошли мужчина и женщина лет семидесяти, и она предложила мне встретиться через полчаса в главной гостиной. Я кивнула, понимая, что поскольку она дочь мистера Блайта, то скорее всего сегодня будет, так сказать, в центре внимания.       Вообще похороны получились какие-то занудные и раздражающие. Наверное, похороны такими и должны быть, но меня изрядно утомила обвиняющая болтовня Синтии в машине, поэтому я решила прогуляться одна по дому. Пройдя мимо женщины, которая объясняла какому-то парню, что здесь нельзя курить, я поднялась на второй этаж.       В глубине дома было необжито и пыльно. Мебель стояла в сухом воздухе, аккуратно прикрытая чехлами. Некоторые двери были опечатаны, а некоторые наоборот открыты, и между пустых бежевых стен гулял сквозняк. Я снова вышла в сад — через чёрный ход, и вышла почти у самой ограды. Здесь было намного теплее, чем в доме, и маленькое весеннее солнце светило сквозь листья.       Вернувшись в дом, я сначала не нашла гостиную. В конце концов я проскользнула туда, протиснувшись мимо старика с палкой и матери, что-то тихо втолковывающей маленькой дочке. Саманта стояла рядом с пожилыми мужчиной и женщиной, которые тогда подошли к ней, во главе стола.       — Алекс всегда был добрым, благодарным сыном, — говорила женщина, промакивая глаза платком, и до меня вдруг дошло, что у неё черты лица Саманты. Значит, это и есть родители мистера Блайта…       Я особо не запомнила речь, которую она произносила, после чего дала слово своему мужу. Саманта все это время так и стояла справа от деда безмолвным равнодушным призраком. После поминок она подошла ко мне.       — Доедем до города на автобусе, дальше на поезде, — сказала она, когда мы вышли в коридор. — Но сначала мне надо в туалет.       Я кивнула, и мы отправились на второй этаж. Я решила подождать Саманту в коридоре и облокотилась на широкий деревянный подоконник. В этой части дома было совсем тихо — только снизу из гостиной доносились каким-то тихим бормотанием голоса.       До этого я была на похоронах только один раз. Мне было шесть, и мама взяла меня на похороны какого-то двоюродного дяди, чьего лица я даже не помнила. Я стояла среди всхлипывающих мужчин и женщин в тёмных одеждах, держала маму за руку и тоже шмыгала носом, чтобы быть как взрослые.       — Там занято?       Я подняла голову. Передо мной стоял высокий мужчина в очках. Ему было лет сорок, но тёмные круги под глазами и несколько седых прядей в каштановых волосах делали его старше. Акцент у него был странный и явно европейский.       — Да, — кивнула я.       Он встал с другой стороны подоконника и достал пачку сигарет.       — Здесь нельзя курить, — машинально поправила я, рассеянно глядя в потолок.       Мужчина отмахнулся.       — Господи, не на улице же мёрзнуть, — сказал он, щелкая зажигалкой. Одна из тёмных прядей упала ему на глаза и он откинул её небрежным жестом.       Я пожала плечами.       — Ты девушка Саманты? — вдруг спросил он.       Я поперхнулась воздухом.       — Подруга.       — Ох, прости, — сказал мужчина, выдыхая дым. — Но не волнуйся, я не консервативных взглядов, — он усмехнулся, и уголки его карих глаз на мгновение прорезали лучики-морщинки. — Подруга, значит. Вы учитесь вместе?       — Да, — я снова кивнула. — Блэквуд-колледж, английская классическая литература.       — Вот как, — с интересом сказал он, затягиваясь. — Когда Саманте было девять, она говорила, что пойдёт изучать античность. Ей нравилась Сапфо.       — Вы знали Саманту в детстве? — заинтересованно спросила я.       Он кивнул.       — Я был дружен с Мэри.       — С Мэри?       — С Мэри Винд, её матерью.       — А…       — Мы подружились в колледже. Меня зовут Август Уайлдман, — он протянул руку.       — Джуди Кэмпбелл, — представилась я, отвечая на рукопожатие.       Тут наконец вышла Саманта.       — Прости… — она запнулась, увидев мистера Уайлдмана. — Здравствуйте.       — Ох, Саманта, — он улыбнулся, кладя руку ей на плечо. — Рад тебя видеть, хоть и по такому поводу, но все же… Я пришёл чуть позже, работа задержала.       — Понимаю…       Я отвернулась, усиленно разглядывая ползущую паутинкой трещину на штукатурке. Они еще о чем-то говорили, склонив головы, и наконец мистер Уайлдман попрощался с нами, и мы с Самантой вышли в сад.       — В детстве я всегда думала, как жаль, что мама не вышла за него замуж, — тихо сказала она, когда мы шли к остановке. — И плевать, что тогда бы не родилась я. Главное — ей было бы намного лучше.       ➵ 7       Снизу из гостиной раздавалось звяканье ложек об блюдца. Это были белоснежные блюдца с тонким синим узором, переплетением линий вырисовывающий ажурные листики, цветы и маленьких птичек. Оскар знал, что этот чайный сервиз матушка достаёт только, когда они ждут важных гостей.       Оскар услышал всплеск смеха и, вздохнув, отошёл от перил. Он стоял в полутьме коридора у лестницы на втором этаже, обняв себя за плечи каким-то защитным жестом, словно пытаясь спрятаться от окружающего мира. Внизу матушка пила чай с миссис Клементи и её дочерью Элис, и из гостиной слышался мерный гул голосов.       Отойдя от перил, Оскар принялся мерять шагами коридор. Воротник чистой выглаженной рубашки сдавливал горло, и Оскару ужасно хотелось хотя бы на минуту расстегнуть верхнюю пуговицу, но он не мог — матушка и миссис Клементи с дочерью могли закончить чаепитие в любую секунду, и тогда Оскару придётся говорить с этой Элис — как-никак, она его будущая невеста.       — В каком, мать его, веке мы живём… — раздражённо пробормотал себе под нос Оскар, отстукивая длинными пальцами по перилам причудливый ритм. — В двадцать первом? О, да неужто! А я-то думал, что в девятнадцатом…       Мисс Элис Клементи была миниатюрной зеленоглазой девушкой со сплетенными в длинную косу тёмными волосаси. У неё было острое серьёзное личико с тонкими бледными губами, которые она постоянно кусала — вредная привычка ещё с детства, смеясь рассказывала её мать. Элис смотрела на мир настороженно, но открыто, и в принципе, она вполне могла бы понравиться Оскару как человек, если бы не тот гребаный факт, что ему придётся жениться на ней.       Наконец двери внизу открылись, и голоса стали громче.       — …ох, Вайолет, ты не представляешь, как я тебя понимаю! — послышался голос матушки. — Сейчас позову Оскара.       Оскар опустил голову, выдохнул и, вздернув повыше подбородок и распрямив плечи, ступил на первую ступеньку лестницы.       — Оскар! — воскликнула матушка, увидев его. — А мы как раз о тебе говорили!       — Здравствуй, матушка, — сдержанно поздоровался Оскар. — Миссис Клементи, мисс Клементи.       Иногда Оскара тошнило от самого себя. Ему казалось, что он живёт в каком-то низкопробном, полном глупых пошлых клише фильме о викторианской эпохе. Ему отчаянно хотелось вырваться куда-нибудь из этого маленького мира, созданного его семьёй, но было некуда.       Матушка и миссис Клементи тем временем продолжили прерванный разговор, и теперь Оскар и Элис шли чуть позади них.       — Мы тебе не нравимся? — тихо спросила Элис.       — Мне не нравится тот факт, что мы с тобой без двух минут молодожёны, — честно ответил Оскар.       Элис серьёзно кивнула и, кажется, ушла в свои мысли. Потом, когда Клементи уже уходили, она подошла к нему и протянула ему руку. Оскар пожал её тонкую ладонь, оказавшуюся удивительно тёплой. Между большим и указательным пальцами у Элис была маленькая тёмная родинка. Оскар не знал почему, но он вдруг обратил на это внимание.       Вежливо попрощавшись с миссис Клементи, Оскар ушёл к себе в комнату. Там он достал скрипку и до самого вечера играл что-то странное и грустное, в основном импровизируя, но иногда уходя в что-нибудь из своего любимого.       Элис Клементи была скрипкой — тонкой, умной и настороженной, как маленькая птичка. Они оба были скрипками.       ➵ 8       Уже вечером, когда мы вернулись в колледж, начался настоящий ливень. Сильные струи били по стеклам и стекали с черепицы. За окнами стояла беспросветная серая пелена.       Мы с Самантой сидели в моей комнате на моей кровати, неаккуратно застеленной мною утром. Я поставила электрический чайник, который купила, когда походало, в городе. Мы молчали и слушали, как жужжит чайник и стучит дождь. Молчание было неловким, и я не знала, как его прервать.       — Ну, — медленно произнесла я наконец, — все прошло не худшим образом.       Саманта кивнула.       — Вообще, — вдруг сказала она, — я всегда хотела познакомить тебя Августом. Вы обязательно друг другу понравились бы.       — Вы были близким ним?       — Он был для меня кем-то вроде отца. Настоящего отца. Рядом с ним мама чувствовала себя легко и комфортно и постоянно улыбалась, и её хорошее настроение передавалось мне.       — Слушай, — сказала я, — если тебе некомфортно говорить о таких личных вещах, мы можем не говорить об этом… Возможно, я слишком настырна…       — Мне комфортно говорить с тобой об этом, — абсолютно спокойным голосом прервала меня Саманта.       Я сглотнула.       — Ясно.       Щёлкнула кнопка чайника, оповещая о том, что вода закипела. Я встала, открыла верхний ящик стола и вытащила оттуда две старые щербатые чашки.       — Есть только чёрный, прости, — сказала я. — Сахар тоже только в столовой.       — Сойдёт, — сказала Саманта, а затем добавила: — Ничего страшно.       Я кинула в чашки пакетики и залила водой. По прозрачной жидкости начали расплываться бурые пятна. Я дала одну из чашек Саманте и снова села рядом с ней.       — Ты ведь всегда хотела изучать что-то, связанное с античностью? — спросила я. Вообще я знала это и до нашего разговора с мистером Уайлдманом, а тут просто вспомнила и решила спросить.       Саманта усмехнулась.       — Это было таким же моим подростковым увлечением, как и Шерлок Холмс, — сказала она.       — Ты читала Шерлока Холмса? — я вдруг поняла, что чертовски мало знаю о том, что Саманта любила в детстве.       — Когда я была маленькой, я мечтала расследовать преступления. А кто нет?       Я пожала плечами.       — Я изучала метод дедукции и даже достигла в нем некоторых успехов, — Саманта усмехнулась. — Моей любимой книгой в детстве была «Собака Баскервилей». Не знаю почему, меня приводил в трепет тот факт, что преступление, в котором, казалось бы, была замешана нечистая сила, на самом деле оказалось совершено человеком. Меня ужасал тот факт, что ты можешь сколько угодно верить в гигантских демонических собак, но за каждым злом все равно стоит человек.       Она замолчала и сделала глоток чай. Я грела руки об чашку, не зная, что отвечать. В конце концов я просто сползла с кровати и села на пол, прислонившись спиной к матрасу. Под позвоночником чувствовалась выступающая часть каркаса кровати. Доски пола были холодные и шершавые. Небо за занавесками уже стемнело, и на его фоне высветился призрачный силуэт полумесяца.       Саманта села рядом — близко-близко, так, что я могла слышать её сердцебиение и чувствовать её тепло. Ткань её юбки щекотала мои ступни, которые я подвернула, сев по-турецки. Её дыхание было ровным и совсем чуть-чуть пахло вином — на поминках мистера Блайта, вроде как, был алкоголь (я всё пропустила, шатаясь в одиночестве по особняку).       — Мистер Уайлдман сначала подумал, что я твоя девушка, — зачем-то сказала я. Честное слово, не знаю — зачем.       Саманта хмыкнула.       — У меня никогда не было друзей. Он не думал, что они могут у меня быть.       — А мы ведь друзья? — уточнила я.       Она пожала плечами.       — Как хочешь, — и снова отпила чай. Я последовала её примеру. — Я никогда не понимала разницу между отношениями дружескими, романтическими или какими-либо ещё. Но я различаю степени привязанности, и если бы я и хотела назвать кого-то своим другом, то это ты.       Я замерла, не зная, как реагировать на подобное признание. Глупо, но мне казалось, что все вокруг к черту замерло, а все остальное просто исчезло.       — Саманта, можно я тебя поцелую? — спросила я.       Не знаю, кто меня за язык дернул это говорить. Я ведь даже совсем не пила на поминках, так что сослаться потом на алкоголь в крови не получилось бы.       Она повернула голову и внимательно посмотрела на меня. В остром взгляде её холодных серых глаз не было ни фунта удивления — только интерес.       — Можно, — сказала она.       Тогда я наклонилась к ней, зажмурилась и накрыла её губы своими. Это был неглубокий, даже целомудренный поцелуй, но при этом совсем не неловкий. Отчего-то все происходящее казалось мне не просто правильным, но единственным верным вариантом развития событий. Я видела и помнила все ярко и чётко, как в кино.       Саманта отстранилась первой. Я открыла глаза. Она же свои глаза, похоже, даже не закрывала. Вот она, Саманта — девочка, которая не знает ничего о том, как люди делают обычные человеческие вещи: целуются, например. Её лицо было совершенно спокойным, но дыхание совсем чуть-чуть сбилось. Она смотрела на меня без капли смущения.       — Друзья обычно не делают подобные вещи, — сказала она.       — Ну, ты ведь не различаешь виды привязанности, — дерзко ответила я.       — Знаешь, — вдруг сказала она задумчиво, — мне больше нравится то, как делили любовь в античности. Μανία — любовь-одержимость, основа которой — страсть и ревность. Ludus — любовь-игра до первых проявлений скуки, основанная на половом влечении и направленная на получение удовольствий. Πράγμα — рассудочная любовь, в корыстных интересах с целью извлечения выгод и удобств…       — Ἔρως — романтическая восторженная влюблённость, влечение. Φιλία — любовь-дружба. Στοργή — любовь-нежность, особенно семейная. Знаю.       Саманта смотрела на меня с интересом.       — И наконец ἀγάπη, — сказала она.       — Жертвенная любовь, безусловная любовь, — закончила я.       Какое-то время мы просто молчали.       — После всего, что мы пережили… — мой голос звучал хрипло, и я прокашлялась. — Я хочу сказать, мы, конечно, не Троянскую войну прошли, но там, в Лесу… это было что-то действительно значимое. Ты не можешь отрицать это.       — Так вот что привязало тебя ко мне, — задумчиво произнесла Саманта.       Я резко подняла на неё взгляд. Она не смотрела на меня, чуть склонив голову на бок и лениво разглядывая занавеску на окне.       — Αγάπη может быть верным выбором, — сказала я.       — Думаешь?       — А ты нет?       — А кто вообще сказал, что нужно выбирать?       И снова тишина. Как на сцене, когда в сценарии прописана пауза. Мне кажется, мы с Самантой выдерживали её точно по стандартам — и не секунды больше.       — К слову о Троянской войне, — сказала она, — знаешь, как Ахилл называл Патрокла?       — Как?       — Φίλτατος. От того же слова φιλιά. Φίλτατος можно перевести и как «друг», и как «возлюбленный». Интересно, не правда ли?       — Древние греки совсем как ты, — я тихо рассмеялась. — Не различали типы привязанности.       — А есть ли между ними в действительности разница? — я увидела, как её уголки губ ломанно поползли вверх. Лунный свет падал ей на лицо и волосы, заставляя кончики светлых прядей серебриться.       — Ну ты и нигилистка, φίλτατος! — сказала я и рассмеялась.       Она фыркнула и теперь уж точно улыбнулась, позволив себе расслабиться.       Я чувствовала удивительное спокойствие, сидя рядом с ней в дорожке лунного света. Слово φίλτατος кололо кончик языка и перекатывалось под нёбом. Порыв ветра качнул занавеску. Где-то глубоко в кампусе часы пробили полночь.       ➵ 9       Блэквудское озеро располагалось на другом конце города, но студенты часто ездили сюда на выходных. Девушки устраивали на берегу пикники, а парни, когда вода теплела, плавали. Оскар Куинси же любил гулять по лесу, который раскинулся через полосу пляжа. В одиночестве, разумеется.       В лесу было тихо, не то что на пляже, только иногда над головой пролетала какая-нибудь птица, громко хлопая крыльями. А однажды Оскар увидел ужа, юркнувшего мимо его ног под корягу.       Мягкая земля в перемешку с опадающими листьями холодила ноги. Оскар снял ботинки на пляже и немного побродил по илистому дну озера, следя, чтобы уже прохладная вода не была выше лодыжек. Он был здесь только второй раз и старался не заходить слишком далеко, чтобы не потеряться. Сеть здесь не ловила, и телефон ненужной тяжестью лежал в правом кармане закатанных до колен школьных брюк.       Оскар вспрыгнул на поваленный ствол дерева, поросший мхом и даже какими-то маленькими фиолетовыми цветочками, и дотянулся пальцами до одной из высоких веток. Справа послышался какой-то звук. Оскар повернул голову и увидел стоящего между деревьев лиса. Лис был рыжий и настороженно смотрел на Оскара маленькими чёрными глазками. Оскар переступил с ноги на ногу и вдруг наступил на сухую ветку, которая оглушительно хрустнула. Лис дернулся и скрылся между деревьев.       Оскар раздвинул ветви там, где до этого стоял лис, и увидел узенькую тропинку, по которой до него явно долго не ходил человек. Он прошёл между деревьев и оказался на небольшой поляне.       Вдруг он увидел, что с другой стороны поляны стоит человек. На нем была просторная белая рубашка и темно-синие джинсы. Парень обернулся, и Оскар наконец узнал его.       — Дуглас? — удивился он.       — Привет, Куинси, — Уилл Дуглас криво улыбнулся и взлохматил копну русых волос.       — Что ты здесь делаешь? — настороженно спросил Оскар.       — Пошёл отлить и немного заблудился, — Дуглас развёл руками и усмехнулся. — Ты не знаешь, как вернуться к озеру?       Оскар огляделся по сторонам. Деревья окружали поляну плотной стеной, и тропинка, по которой он пришёл, потерялась где-то среди них.       — Не знаю, — ответил Оскар, рассеянно пожимая плечами.       Дуглас обошёл поляну и заглянул в прореху между деревьями.       — Так ты идёшь? — обернувшись, спросил он. — Вдвоем мы в любом случае найдём дорогу быстрее.       ➵ 10       Я не просто цеплялась за прошлое. Я была одержима им. Маленькая девочка по имени Джуди Кэмпбелл когда-то давным-давно заблудилась в Лесу, а я её так и не нашла. Я видела Ту Саманту и Ту себя и ничего не могла с собой поделать. Я осталась Там.       Иногда, когда я засыпала вечером в своей комнате, мне снилось, что я снова в Лесу. Мне снилось, как я стою около хижины под вишневым деревом, а Саманта сидит у корней, раскачивается из стороны в сторону и тихо насвистывает себе под нос мелодию «Орфея». Я подхожу к ней и встаю рядом с деревом, но вдруг вижу, что её руки все в крови. И одежда в крови, и лицо тоже. Саманта поднимает на меня тупой неосмысленный взгляд, и тогда я кричу. И просыпаюсь.       Потом я долго лежала в кровати, тяжело дыша. Сердце билось так отчаянно, что, казалось, сейчас разорвёт грудную клетку. Я забралась с головой под одеяло и пыталась унять дрожь, но меня все равно всю трясло.       Иногда мне казалось, что я получаю от этого какое-то извращенное мазохистское удовольствие. Моё детство было серой обыденностью, и то лето стало волшебной сказкой — сказкой страшной и отнюдь не доброй, сказкой без хорошего конца, где все живут долго и счастливо, но сказкой очаровывающей и этим уродливым пугающим очарованием опутывающей меня с головой, и напоминающий, что красота, это, все же, ужас.       Я была потеряна, и меня так и не нашли.       ➵ 11       Они плутали уже минут двадцать, но к озеру так и не вышли. Казалось бы, за это время можно было бы обойти весь лес, но Оскар и Дуглас только еше больше заблудились.       — У меня уже ноги устали, — Дуглас сел на поваленое дерево, закинул ногу на ногу и принялся болтать босой ступней.       Оскар остался стоять, скрестив руки за спиной и изподтишка глядя на вынужденного спутника.       — Ну, скажи что-нибудь, — вдруг сказал Дуглас, подняв голову и попытавшись поймать взгляд Оскара, который упорно смотрел себе под ноги.       — Что сказать?       — Да что угодно, — Дуглас фыркнул. — А то стоишь так, как будто я тебя чем-то обидел.       — Мне кажется, ты именно этого и хотел, — раздражённо произнес Оскар.       Дуглас посмотрел на него удивлённо пару мгновений, будто действительно забыл об их конфликте, а потом сказал:       — А, ты об этом? Ну прости, я тогда просто не в настроении был, вот и пошутил неудачно.       Оскар почувствовал даже какую-то обиду. Оказывается, для этого Дугласа их конфликт не являлся чем-то имеющим значения… Он скрестил руки на груди и поддел большим пальцем ноги кусок земли. Земля была влажной и рыхлой и пачкала кожу.       — Мне нравится, как ты играешь на скрипке, — вдруг сказал Дуглас. Оскар поднял голову и удивлённо посмотрел на него. — Правда.       — Мне тоже нравится, как ты играешь, — сдержанно проговорил Оскар. Он не знал, как ему воспринимать их разговор. До этого момента он видел в Дугласе заносчивого, хоть и умного парня, а тут он разговаривает даже, вроде как, с дружелюбием.       — Просто ты какой-то странный.       — Какой есть.       — А я и не говорю, что мне это не нравится.       Они замолчали. Оскар снова принялся ковырять ногой землю.       Потом они наконец нашли дорогу к озеру (вместе), хоть и чуть-чуть попетляв по лесу. Оскар весь их путь прокручивал в голове этот их странный диалог и пытался найти в нем хоть какой-то смысл.       — Уилл Дуглас.       Дуглас обернулся и вдруг протянул ему руку. Оскар удивлённо посмотрел на его широкую ладонь.       — Приятно было познакомиться с тобой, — сказал Дуглас.       Оскар неуверенно пожал протянутую руку.       — Оскар Куинси…       — Вот и замечательно! — Дуглас вдруг улыбнулся. — Ладно, до встречи, Куинси!       Он убежал к своим однокурсникам, которые его уже обыскались, а Оскар какое-то время просто стоял, тупо глядя на свою руку.       ➵ 12       Я боялась, что что-то изменится; что тот глупый полуночный поцелуй что-то значил для неё, и теперь её отношение ко мне станет каким-то другим. Я была влюблена в Саманту. Более того, я была влюблена в неё уже давно — наверное даже, с тех самых пор, как маленькая Саманта Блайт подсела к маленькой Джуди Кэмпбелл на скамейке на детской площадке.       Но Саманта была другой, и, придётся признаться хотя бы самой себе, я любила её в том числе именно за это. Саманте не нужны были какие-то глупые привязанности или, тем более, отношения. А мне было нормально и так. Я была какой-то неправильной влюблённой и мне было достаточно и одного своего чувства без какого-либо ответа.       Тогда ночью в комнате я была словно пьяна. Да, я не пила ни глотка, но это было такое опьянение, когда алкоголь был не нужен вовсе. Пьяны были мои мысли и мой разум — он просто освободился от привычной обыденности засчет непривычной ситуации, и тогда я сделала то, что сделала.       Однако Саманта не стала меня избегать или что-то в этом роде. Она вела себя точно так же как раньше, как будто того поцелуя вообще не было. И возможно я даже чуть-чуть была разочарована из-за этого.       Вокруг нас жизнь снова закрутилась в череду серых будней, но рядом со мной была Саманта, и только её присутствие делало меня по-настоящему живой. Это было чем-то вроде наркотика. Этакий наркотик-сказка, из которого было соткано все, что я действительно любила.       Я родилась четырнадцатого мая. Это случилось целых девятнадцать лет назад, и мама всегда любила рассказывать, что в тот день пошёл снег. Когда она вышла из больницы со мной на руках, она поднималась по лестнице от пешеходного перехода к магазину, рядом с которым стоял наш дом. И она проходила мимо вишнёвого дерева, цветы которого были покрыты снегом — таким же белым, как лепестки, и почему-то это врезалось ей в память — как она стояла под покрытой снегом вишней и ждала моего отца, который тогда зашёл в магазин.       Когда я была маленькой, то никогда не верила, что в мае может пойти снег. Обычно в конце весны стояли уже тёплые деньки, и я ходила без куртки и в лёгких ботинках. А эта весна выдалась более холодной, чем обычно, и ровно четырнадцатого мая, проснувшись, я вдруг почувствовала, что что-то не так. Я встала с кровати и подошла к окну. За стеклом на подоконнике лежал белый-белый снег. И на ветвях деревьев — прямо поверх зелёных листиков, почек и цветов, и на земле, и на крыше Замка, превращая библиотеку колледжа в сказочный домик.       Снег не таял до вечера, а на следующее утро мы проснулись в прежнем весеннем потеплении — и не следа от вчерашней сказки. Только с козырька над входом в Замок капала талая вода, напоминая о том, что вчерашний день — вот он, был.       ➵ 13       Оскар не знал почему, но с того момента что-то вдруг изменилось. Наверное, он придавал этому слишком много значения, но жить стало вдруг как-то легче и приятнее, когда на занятиях Уилл Дуглас иногда садился рядом с ним. Они не стали друзьями, но неожиданно у них нашлись общие темы для разговора. Оскар был по-прежнему одинок, а Дуглас в основном общался со своими друзьями, но что-то странное возникло между ними, будто соединив их.       Однако Замок по-прежнему был только его местом. Оскар приходил туда каждый вечер и играл на скрипке, пока не приходила миссис Купер, чтобы сказать, что библиотека закрывается. Вообще миссис Купер работала преподавательницей английской литературы, а библиотека была как бы её второй работой. Поэтому Оскар почти все время в Замке проводил в одиночестве — в прочем, ему было не привыкать.       В углу библиотечного зала стояло старое фортепиано. Оскар на фортепиано никогда не учился играть, но иногда подходил к инструменту, поднимал крышку и нажимал на несколько клавиш, играя что-то несложное.       — Уилл, ты умеешь играть на фортепиано? — спросил он однажды у Дугласа.       — Немного, — ответил тот. — Мать в детстве заставляла.       — И на скрипке тоже? — осторожно спросил Оскар.       — На скрипке — что?       — Тоже потому что заставляли?       Уилл пожал плечами.       — Ну, иногда мне и самому нравится, — сказал он. — Но на гитаре все равно круче, конечно. Вообще я хочу доучиться этот курс, а потом все бросить и сбежать в Европу. У меня в Риме друзья.       — А, — сказал Оскар. — Понятно.       У Оскара тоже была мечта сбежать, но не в Рим или куда-то ещё, а просто куда-угодно. Ему хотелось вырваться из родительского дома и уехать куда-нибудь далеко-далеко, но это была мечта из рода тех мечт, в которых маленькие дети учатся летать или читать мысли. А у Уилла Дугласа был скорее план.       ➵ 14       — Хочешь, я тебе кое-что покажу? — спросил однажды Оскар как можно более лёгким тоном, но в голосе все равно проскользнула неловкая нервозность.       — Давай, — согласился Уилл.       Они вышли в двор и зашагали к пруду. Оскар шёл впереди и думал о том, какой же он все же идиот.       Уже наступал ноябрь и холодало. Венера бы, наверное, посмотрела бы на него своим мраморным лицом, если бы оно у неё было, а так она просто стояла в промерзлой земле на берегу пруда и всё.       — Никогда здесь не был, — сказал Уилл.       — Я иногда здесь гуляю, — сказал Оскар.       Уилл кивнул и подошёл к скамейке, не обратив внимания на Венеру. Оскар нервно поглядывал на неё.       — Надо же, 1982 год, — сказал Уилл, проводя ладонью по задней стороне спинки скамейки. — Представляешь, кто-то сделал эту надпись больше двадцати лет назад. Круто!       — Ага, круто, — кивнул Оскар.       На деревянной скамейке действительно было неаккуратно вырезано «1982». Оскар никогда не обращал на это внимание, хотя ему казалось, что он знает здесь почти всё. Всё же, чаще он сидел на траве у самой воды.       — Пойдём, — сказал он, засунув руки в карманы. Октябрьский ветер подхватил с земли пару листиков и понёс их прямо к воде, где закружил по блестящей поверхности. — На самом деле здесь нет ничего особо интересного.       — Ага, — ответил Уилл, кивая. — Здесь как-то пусто и глупо. Ну ладно, пофиг. У нас завтра в кампусе намечается вечеринка. Пойдёшь?       — Не думаю, — сказал Оскар. — Много задали.       Они уже отошли от пруда метров на двадцать по направлению к колледжу. Оскар на секунду обернулся и увидел, как обезглавленая Венера осуждающе глядит ему вслед несуществующим взглядом.       ➵ 15       Когда пошёл первый снег, Оскар был уже не в колледже. Прошло всего каких-то четыре месяца, но он уже успел немного отвыкнуть от своей комнаты.       Однажды утром, спустившись в гостиную, Оскар увидел сидящую спиной к нему на диване девушку. Склонив голову, она, кажется, читала книгу, и не услышала его шагов. Он узнал её даже не по привычно заплетенным тёмным волосам, а по хрупкой маленькой фигурке, по склону плеч и наклону головы. Удивительно, как быстро иногда образ человека отпечатывается в памяти.       — Элис Клементи?       Она обернулась и, узнав его, улыбнулась.       — Привет.       — Привет, — ответил Оскар, обходя диван. — Ты не против?       Элис слегка мотнула головой, и он сел рядом с ней. Только подойдя к ней, Оскар заметил, что она вовсе не читает, а вяжет. На коленях Элис, обтянутых простой клетчатой юбкой, лежал клубок сиреневой пряжи, а длинными тонкими пальцами она держала золотистые спицы. Оскару почему-то всегда казалось, что вязанием увлекаются только чудаковатые дамочки среднего возраста, каких было много среди его тетушек. Но в узоре, который создавала Элис было что-то такое, что Оскар сразу напрочь забыл об этих дурацких тётушках.       — Это… очень красиво, — сказал Оскар. Он действительно так думал.       — Спасибо, — ответила Элис, снова улыбнувшись.       Её улыбка была еле заметной и мягкой, а ещё какой-то грустной. Хотя, наверное, Оскару просто так казалось. Элис вся была какой-то даже не грустной, а скорее печальной и тонкой, внимательной и ещё осторожной. Оскару нравилось наблюдать за ней — за её движениями, улыбкой и тихим, немного низким голосом.       — А ты красиво играешь, — сказала она.       Оскар удивлённо взглянул на неё, и она объяснила:       — Мы с мамой приехали к вам вчера и я случайно услышала как ты играешь на скрипке, когда проходила мимо твоей комнаты. Извини.       — Абсолютно ничего страшного, — поспешил уверить её Оскар, а затем вдруг неожиданно даже для самого себя предложил: — А хочешь я сыграю что-нибудь для тебя? — и тут же сам смутился. — Всмысле, если если ты хочешь послушать…       — Давай, — легко согласилась Элис.       Они поднялись в комнату Оскара и следующие полчаса Оскар играл Элис свои любимые произведения и рассказывал ей о них и о том, что они значат для него. Они сами не заметили, как пролетело время. Оскар впервые услышал смех Элис — тихий, но звонкий, а Элис впервые увидела Оскара другим — словно живым, увлеченным чем-то, искренне улыбающимся.       Потом они сидели на кровати Оскара и рассказывали друг другу разные забавные истории из своей учёбы. Элис тоже училась на первом курсе колледжа, но на другом конце штатов и только позавчера прилетела на восточное побережье на самолёте.       — Если нам все же придётся пожениться, то обещай мне, что мы останемся друзьями, — попросил её Оскар.       — Обещаю, — абсолютно серьёзно ответила Элис.       ➵ 16       — Саманта, постой.       Я поймала её после одного из занятий, когда мы остались в аудитории совсем одни.       — Да, Джуди? — совершенно спокойно ответила она, остановившись буквально в метре от меня.       Я резко выдохнула.       — Тот… поцелуй, — сказала я. — Слушай, Саманта, я тебя поцеловала, и ты… гхм… должна сказать хотя бы что-то на этот счёт.       Она чуть склонила голову на бок и посмотрела на меня как-то по-птичьи.       — Ну, ты неплохо целуешься.       Я нервно усмехнулась.       — Ты придуриваешься или серьёзно? — я выдохнула, закрыв лицо ладонями. — Думаю, ты поняла, что я имела в виду.       — Разумеется, — ответила Саманта каким-то немного другим голосом. — Просто хотела дать тебе шанс изобразить, будто ничего не было.       Я отняла руки от лица и вскинула подбородок.       — А что, если я не хочу изображать, будто ничего не было? — сказала я.       — Зачем тебе это? — спросила она.       Я пожала плечами и ответила абсолютно честно:       — Не знаю. Просто ты мне нравишься, Саманта. Причём очень давно нравишься.       Она задумчиво нахмурила брови и посмотрела на меня очень-очень внимательно. А затем вдруг спросила:       — Ты когда-нибудь занималась сексом?       Я удивлённо захлопала глазами, на какое-то время потеряв дар речи. В прочем, это же Саманта — от неё можно и не такого ожидать.       — Два раза, — честно ответила я.       — И это было… интересно?       — Скорее неловко.       — Тогда зачем, — спросила она, — ты хочешь от меня чего-то большего, чем то, что уже есть?       Я вдруг почувствовала, что начинаю злиться — и на неё, и на саму себя.       — И правильно, — сказала я, резко кивая. — Низачем, наверное. Зря я это все спросила. Прости. Просто ты, уж извини, абсолютно не разбираешься в человеческой натуре, Саманта. Что ж, — я сглотнула и качнулась с пятки на носок, упорно стараясь не встречаться с ней взглядом, — я тогда пойду. Встретимся на английском.       Я схватила сумку, закинула её на плечо и, стараясь не смотреть на Саманту, быстрым шагом вышла в коридор.       ➵ 17       Оскар застегнул верхнюю пуговицу на идеально отглаженной белоснежной рубашке и тяжело вздохнул. За высоким кристально чистым стеклом зеркала стоял бледный юноша с ярко-зелёными глазами. Юноша смотрел на Оскара как-то испуганно и зажато, и Оскар попытался улыбнуться. Юноша за стеклом не улыбнулся.       Оскар подумал о том, что в обычных (нормальных) семьях ужинают на тёплой, приглушенно освещенной кухне, искренне смеясь и болтая с набитым ртом, наперебой рассказывая о том, как прошёл день — в общем так, как никогда не ужинали в семье Куинси. Перед тем как, выходя из комнаты, выключить свет, Оскар ещё раз обернулся. Юноша за стеклом так и не улыбнулся ему.       В столовой все уже собрались: миссис Куинси, мистер Куинси, миссис Клементи и Элис. Элис, когда Оскар вошёл, коротко улыбнулась ему, а матушка только поджала губы.       — Я же просила тебя спуститься ровно в семь, — сказала она.       — Извини, мама, — сдержанно ответил Оскар, отодвигая стул и садясь на свое место. Ножки стула коротко скрипнули по полу, неприятно царапнув слух.       За ужином миссис Куинси и миссис Клементи вели непринужденную беседу, и тема как-то незаметно перетекла на обсуждение будущего детей.       — Оскар, кем ты планируешь стать? — с елейной улыбкой спросила миссис Клементи, поворачиваясь к нему.       На какой-то момент Оскару показалось, что он вернулся в начальную школу, и добрая пожилая учительница английского спрашивает у него, кем он хочет стать, когда он вырастет.       — Ну…       — Юристом, — ответила вместо него миссис Куинси.       — Музыкантом, — сказал Оскар. — Я хочу играть на скрипке.       — Да какая же это профессия! — фальшиво рассмеялась миссис Куинси, и по ноткам в его голосе Оскар понял, что после ужина его ждёт серьёзный разговор.       Оскар подцепил вилкой кусочек запеченой курицы. Они уже немного выпили (совсем чуть-чуть), но он был уверен, что непонятное чувство абсолютной свободы, разрастающееся где-то в груди, было связано вовсе не с этим ничтожным количеством алкоголя.       — Самая что ни на есть профессия, — громко и уверенно сказал он. — И я планирую посвятить ей свою жизнь.       Матушка глядела на него так, будто не была уверена в его душевном здоровье, зато во взгляде Элис ясно читалось восхищение. Оскар подмигнул ей, и она не сдержала улыбки.       — Что ты такое говоришь, Оскар! — возмутилась миссис Куинси, наконец отмерев.       — То и говорю, — ухмыльнулся Оскар, вставая из-за стола. — А сейчас я, пожалуй пойду, было очень вкусно.       Под шокированные взгляды родителей и матери и дочери Клементи он совершенно спокойно вышел из кухни.       — Оскар! — закричала матушка, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией. — Оскар, немедленно вернись!       Но он уже не слышал её, бегом поднимаясь по лестнице. Неразобранный чемодан стоял у кровати. Оскар быстро сунул тудаохапку чистой одежды, захлопнул крышку, а затем, подхватив его и футляр со скрипкой, вышел из комнаты.