Achilles, come down

Нагретый шифер пахнет пылью и бумагой. Серый и волнистый, под стать подреберью. Внизу суетятся людишки и снуют машинки среди деревьев – цветные точки в море серого. Я царь горы ежедневно 12:30-13:00. Моя жизнь — мои правила офисного обеда. Дёмычу бы здесь понравилось: курить, нести чушь и слушать своё старьё под ветер. А потом сбрасывать Юляш и Ваньке метры фото в пятьдесят оттенков заката. Юляш сейчас, наверное, везёт сына в садик. А Ванька уже стопудово дома и сёрбает свой дурацкий вечерний ройбуш. Такой маленький земной шарик. Как-то надо написать им. А что напишешь? «Привет-как-дела-нормально»? Бессмысленная трата букв. Лучше подышать шифером. Дёмычу бы не понравилось, Дёмыч бы уже настучал нам всем в чат, в личку и по темечку. Спускаюсь в отдел стучать в цифры, нырнуть креветкой в бухгалтерский бульон так, чтобы до позднего вечера не подниматься на поверхность, где Дёмыча больше нет. Ему теперь навсегда глубина. Мне хочется так же – поглубже. Поближе. Юляш как-то притащила в наше логово Камю. Одним любовь даёт смысл жить, других толкает к смерти. Любить по-настоящему – самое опасное в жизни: она отнимает объективность и контроль. Мы тогда глубокомысленно бросали: «Абсурд», носились дурными щенками и думали, что дзен где-то рядом и скоро у нас откроется третий глаз и второе дыхание. Дёмычу не хватило дыхания. Он до дрожи любил реку, и река забрала его. Камю прав: любовь ослепляет и сводит к нулю контроль. Если бы Дёмыч так сильно не любил воду, то не рванул бы вытолкнуть меня из "бочки", обнулив свои силы и вектор. Он не выбрался, а я да. И кому из нас теперь проще, Дём? Тебе кормить рыб на дне или мне, как зомби, прокручивать тот наш день? Абсурд. Тру лицо до боли. За окном как-то вечер и моя внутренняя креветка готова взять немного свободы. На крыше всегда свобода. Закат облизывает облака снизу чем-то лисье-быстрым. Дёмыч раз припёр в дом лисёнка с перебитой лапой, тот вышел искать помощи на тропку от гаража. И где логика у мужика: «Ну, у тебя же мама доктор», и оба смотрят растерянно-мягко, бровки домиком. Ванька тогда ржал над нами, когда мы втроем – я, Дёмыч и лис – распугали ему в ветклинике всю очередь: «Удивительное рядом: два барана привели одного лисёнка». Может, забить на всё и вправду махнуть на неделю к Ваньке походить по бухтам, пока сентябрь? Звал. Напишу ему сейчас… потом. У него ночь уже. У нас облака тоже уже погасли. Пора домой, Дём? Луна щемит безразличную щеку в переплёт окна на кухне. Чайник синим светодиодом обозначает своё присутствие: эй, чел, я тут. Привет, бро, я скоро. Ещё немного тупану, и будем делать чай. Ещё немного. Тёмный коридор квартиры вьётся в никуда, похож на туннель под водой. Мгла засасывает. Я уже не кричу и не мечу в стену всё, что под рукой. Каждый день качу вверх валун памяти до вершины вопроса: какого лешего мы не прошли шестой "порог" Рыбной. Уровень "три плюс": угол на грани, кубатура воды тоже, "слив"-"бочка", нос на тридцать, "слив"-"банка". Ванька резонно артачился, что мы ебанавты идти в обнос, потеряв двое суток, и что тройку сложности для нашей банды пройти как покурить, даже по "белой" воде. В кухонной тишине в миллионный раз высчитываю угол входа в первый слив. Цифры те же. У луны в окне его улыбка. Дёмыч, не смотри на меня так. Я справлюсь. Я уже справляюсь. Надо поесть. Лучше спать. Попробовать. Липкую оберегающую темноту кухни бомбит свет с экрана сообщением от Ваньки : “Адмирал, спишь?” “Неа) а ты чего не? на дежурстве?))”, - наугад бью смайлики и скобки. Ванька заслуживает хорошей мины. “Оно”. И через секунду: “Вэл, я кажется влюбился”. “Ооо) Подробности”. “Она такая… эх. Я немного пьяный и много счасливый”. Длинные Ванькины восторги перемежаются моими междометиями, и через час я ловлю себя на том, что расслабляюсь, перестаёт дёргать висок от каждого тапнутого смайлика, пока от Ваньки не прилетает: "Ты как?" Внутри орёт система оповещения. Сцедить воздух, вдавить в сухую глотку зудящий крик, схлопывая бездну под диафрагмой. Сморгнуть, судорожно отбить "нормально". Ваньке сейчас нужно быть счастливым. Выдохнуть смесью облегчения и жгущей кислоты, когда через секунду: "Надо на сходку. Давай на НГ к тебе Юляш вытащим?". "Пошлет". "Так мы и придём) по ее печень)". По нутру антидотом разливается Ванькина лёгкость: "Бггг. Замётано". "Пиши ей ты. Меня точно пошлёт. Заартачится – дави на то, что ты в депре. Прилетит и занянчит)". "Я в депре. Ок". Две галки и большой палец вверх прилетают через минуту. Воронка внутри меня раскручивается великим ничто. Держусь за буквы, которые пытаюсь набить Юляш сразу. Вспоминаю: у нее вечер, семья, сынишка перед сном. Потом. В ее утро. Новый год далеко. Сна нет. Есть Камю в открытых вкладках браузера и светодиод чайника. Вместе с серым небом мозг ставит на рефрен цитату с первых страниц: "...то, что вызывает кризис, обычно поддается контролю". Я чертовски неплохо справляюсь. Ладонь пластается по мокрому кафелю под душем без надежды встретить ответ. Дём, что ты наделал. Кто тебя просил, боцман. Кто тебе дал право решать, что делать в аврале? С чего ты вообще взялся решать мимо протокола ЧС? Гоняй глызку и не лезь к старшим. С тобой вечный гемор. Что ты лыбишься? Что? Достал! Проваливай из моей головы! Стой. Стой! Я не отпускаю тебя, боцман! Слышишь, ты! Ни черта ты не слышишь. Под редкими струйками кровь на сбитых костяшках исчезает и снова набухает мелкими каплями. Смываю розовые следы со стены, как будто это она отрезает меня от тебя, как будто ты сейчас стоишь за ней. Мы справимся, Дёмыч. Надо просто научиться жить по-новому. Просто. Чай безвкусно выталкивает рассвет. Пока нет пробок, можно сэкономить больше часа для любимой крыши. Пустая утренняя дорога выветривает остатки мути. На крыше сегодня нет ветра, и ты как будто не обнимаешь, тебя как будто сегодня нет. Ноги смешно болтаются, если сесть на край широкого парапета. Интересно, сколько секунд будет лететь ботинок с четырнадцатого этажа? В 8:39 в кабинете главбуха я узнаю, что я бесполезный кусок дерьма и если бы не его контроль, то сидеть бы на шконке нам всем отделом, время пошло. Аврал – это прекрасно. Мозг работает на все двести, не оставляя места ничему другому. Бесполезный кусок меня быстро двигается и соображает. Через 12 часов цифры отчётов перестают маячить небом в клеточку. Я без сил ползу на крышу за вдохом. Нельзя так лажать, цифры не прощают рассеянности, меня ничего не оправдывает. Не можешь – не берись, нечего подставлять под удар коллег. Оплошность бьёт по профессиональной гордости и внутреннему доверию. Что со мной не так? "Всё", – растекается по венам, – "ты уже ничего не контролируешь. Сломанная бесполезная кукла. Бессмысленно жжёшь кислород и лепишь ошибки. Какой ты нахрен адмирал. Сними погоны". На парапете крыши спокойнее: ветер выбивает голоса из черепной коробки и вынимает из тонкой куртки последнее тепло. Наконец-то коже становится правильно, так же стыло, как и внутри. Ботинок до характерного стука будет лететь примерно 3,3 секунды. Ложусь на спину. Отчёт сделан. Детей, собак и фикусов нет. Отправить черновик сообщения для Юляш. "Привет. Ванька зовет собраться на рождественских. Предлагаем ко мне. Ты как? Вырвешься на три дня от спиногрыза?" – улетает в неизвестность. Вздрагиваю от входящего: "АААА!!!! Адмирал!! Пропажа, соскучилаааась) хочууу. Попробую. Надо готовить мужа)". Натягиваю маски смайликов и скобок. Я всё ещё могу контролировать себя. Я смогу: "Готовь на медленном. Шантажируй: если не отпустит к нам – мы завалимся к вам. Пусть выбирает, что ему проще – один мелкий сын или три солдата удачи с ящиком "конины")". "Боюсь, что второе)) как дела ваще?" "Нормально) ветер в харю)". "А с флангов?" "С флангов все штатно)", – я справляюсь, так держать, адмирал. "Вэл", "Колись", "Как ты", – Юляш тремя отсечками бритвы подрезает мою уверенность на корню. Ни черта я не контролирую. Маски и скобки сползают тушью зарёванной девчонки. В них больше нет смысла. "Никак. Без него никак. Не получается", – палец тычет сам, пока часть меня бьётся в истерике, справляя поминки по гордости и самообладанию. "Дёмыч бы не одобрил", – наотмашь, Юляш, с хирургической точностью. "Его нет". "Ты есть". "И это бессмысленно". "Как и все мы". "И что мне с этим делать". "С чем". "С абсурдом". "Жить. Без вариантов". "Можно сойти. Или уверовать". "Дёмыч бы не одобрил". "Его нет". "Знаю. Виню себя каждый день". "Ты-то за что. Решение было моё", – тоска сжимает рёбра, выдавливая ненужный воздух из лёгких. — "Юляш, я не могу без него". "Валька… так больно". "Знаю. Что мне делать. Какому богу молиться или что поджечь, чтобы перестало так тянуть". "Некому, Валь, хоть вой. И я не знаю, что делать". "Больно". "Пиздецки". Почему-то дышу. Почему-то до сих пор. "Ты сейчас где", — от Юляш через минуту. "В рифму. И немного на крыше". "Так и думала. У тебя закат. Какой". "Дёмыч бы заценил". "Кинь?" "Тебе как я или по-Дёмкиному?)" "))Вали побольше)" Я отползаю на спине подальше от края, и впервые за эти полгода фотографирую небо. Его много. Кидаю Юляшке подряд, хочу поймать мелочи полутонов. Небо разное – сочное по краям, с проваливающейся сердцевиной облаков, с высветленными дольками бирюзовых карамелек и всеми оттенками ягод. Оно меняется каждую секунду, гениально разбрасывая щедрые краски и бессмысленно стирая их в следующий момент. Это захватывает. В голову лезет банальщина про последний небесный холст для ушедших художников. В какой-то момент я опускаю телефон. У меня не будет ещё секунды, чтобы это увидеть и успеть впитать: миг не знает репита. Мне хочется так – наживую, без рамок и посредников. Кажется, Дёмыч бы одобрил.