Предпоследний день лета

      До сих пор мне бывало странно, что моя лучшая подруга – одна из самых популярных девочек в школе. И пусть, временами, я все еще об этом жалела (когда мы ссорились или именно я выходила виноватой из всех наших общих переделок), но все равно была рада, что она моя подруга. Кажется, что в ней вместо крови тек позитив, смешанный с безбашенностью, глупыми шутками и детской наивностью.       Когда она в это утро зашла в класс, на нее оглянулась добрая половина наших одноклассников. Она выглядела сияюще и очень хорошо, как и всегда. Была бы я парнем, то тоже непременно сохла бы по ней.       – Ты же сделала матан на сегодня? – спросила меня Маша, с шумом опускаясь за нашу парту. – Хотя... кого я спрашиваю. Конечно же, сделала.       – И тебе того же советую, – не отрываясь от заполнения дневника, протянула я.       – Дай-ка мне его списать.       Я недовольно цокнула:       – А вежливо попросить никак?       – Даша, свет очей моих, солнце жизни моей, дай домашку по матеше, не будь дурилкой, – и, не дождавшись моего ответа, Маша нагло выхватила из-под моего носа тетрадь.       И в любой другой день такое потребительское отношение подруги бы точно вывело меня из себя. Но сегодня я была рада хоть чему-то знакомому в ней. Пусть это и было – варварское отбирание домашки, как дани.       Потому что в последние дни – Сивцева словно окончательно двинулась на своем Игоре и его новоявленной второй половинке.       И если до этого она просто зачарованно пялилась на своего принца из “русалочки” в школьных коридорах так, будто за его спиной фантомно пели чайки на фоне заката над морским прибоем. То после новости о его новой девушке ситуация кардинально поменялась.       И все, о чем она сейчас могла думать, так это только об “этой тупой швабре Полине!”.       Эта Полина училась в нашей школе в девятом “А” классе, носила всегда узкие джинсы (я не понимала, как она вообще в них умудрялась дышать), ходила по школе исключительно со стайкой подружек и знала, как накрутить плойкой свои волосы так, чтобы они лежали как в рекламе маргарина. А еще явно болела “инстаграмом головного мозга”, судя по количеству ежедневно выкладываемых туда фоток.       Маша, конечно же, возненавидела ее с первого взгляда.       Что, впрочем, совсем не мешало ей маниакально следить за ее активностью в инстаграме. Сивцева совсем на этом помешалась и могла часами рассматривать каждую фотографию в профиле Полины, каждую ее выложенную сторис.       – Даш, глянь-ка... – все дергала она меня. – Эта швабра опять с этой цепочкой. Игорь такую же носит. Это же его?       И даже сегодня, оперативно переписав домашку по математике, Маша снова полезла в поисках обновлений в профиле Полины, время от времени сердито пыхтя, тыкая телефон мне в нос и спрашивая что-то вроде “правда страхолюдина?”.       В ответ я лишь всегда согласно угукала (женская солидарность).       Да и вообще каждая девочка в нашем восьмом “Б” классе начала конкретно сходить с ума по-своему, хотя начало осени мало подходило для всплеска любовных гормонов весны, который охватил буквально каждую вторую ученицу.       Чего стоила одна только Аня Нестерова со своей маниакальной одержимостью новым математиком в нашей школе.       И со стороны это было так странно.       Нестерова была из тех, кто на любых контрольных получала стабильные “четверки”, никогда не шумела на уроках, не вовлекалась в различные проделки, но при этом умудрялась не быть совсем уж занудой. Просто Аня всегда держалась в классе как-то спокойно и уравновешенно.       Отсюда настолько странна ее патологическая тяга к учителю математики, и если уж быть честной, то эта тяга носила массовый характер у школьниц.       Очень скоро возле кабинета Александра Владимировича начал собираться целый хоровод из различных учениц. Для конспирации, на вопросы о том, зачем они тут всем скопом собрались, всегда отвечали, что ждут какую-то мистическую подругу. Но стоило только появиться предмету их непосредственного интереса – вся эта пестрая стайка испуганно рассыпалась по углам, как воробьи.       Сам же новый учитель смотрел на подобные сборища у своего кабинета без удивления и без интереса (скорее всего, привык к подобной тонне женского внимания) – с холодным безразличием на грани с вежливостью.       Чем вызывал к своей персоне еще больше интереса.       666       А на следующей день ко мне пристала Марья Алексеевна с многочисленными бланками, которые требовалось заполнить и сдать ей до обеда.       – Нужна информация о твоих папе и маме, – в спешке и раздраженно инструктировала она меня в конце своего урока. – Где работают, сколько лет и дальше по списку. Ты единственная из класса еще не сдала!       “Папа” – отозвалось внутри меня болезненным эхом. Мне было немного странно слышать это слово в обращении к себе.       Со словом “отец” же у меня не было никаких проблем. Это пожалуйста. Это что-то из обязательно-бюрократического в графе полей различных бланков, что время от времени требовалось заполнить для школьной администрации.       Короткое простое слово, но с каждым годом у меня возникало все большее нежелание заполнять эту графу под ним.       А вот “папа” – это уже что-то личное. То, в чем должны были быть разговоры по душам, мягкая поддержка в спорах с мамой, дельные советы по жизни, ночные вылазки и застольные (не)смешные анекдоты к месту и нет. Как это все показывали в простых и понятных детских фильмах, где все друг друга любят, всегда солнечно, а если уж и идет снег, то только мягкими вальсирующими хлопьями. Где с гордостью относятся к твоим достижениям и теплым ободрением при проигрышах. И уж, конечно же, не забывают поздравить тебя в день рождения и на Новый Год. И не вычеркивают из своей жизни при разводе с матерью. И принимают любой: и хорошей, и плохой.       В моей же семье давно такого нет (да и было ли вообще когда-то?). А любые проступки и баловство прощались только моему младшему брату.       666       – Да-ше-нь-ка, – ласково тянула мама, в редкие дни своего полного благодушия, укладывая меня спать. – Ты моя самая прекрасная девочка, – у ее светлых глаз собрались маленькие морщинки, которые я обожала трогать, когда заползала к ней в кровать и устраивалась под ее теплым мягким одеялом. – Я люблю тебя, больше всего на свете.       – Больше папы?       Папа высокий, сильный, улыбчивый, всегда приносящий мне вечером что-то сладенькое, а еще у него была огроменная инженерно-архитектурная линейка – в пять лет удержать ее я могла только двумя руками, что не мешало мне бегать с ней по дому, пока не врежусь в колени отца.       Уже тогда отец – редкий гость в доме. Но каждое его появление для меня – праздник.       – Больше всего и всех, – мама убрала мне за уши прядки волос со лба, огладила щеки и поцеловала в лоб. – Сладких снов, Дашенька. Спи крепко.       А через полгода родился Леша. И мама больше ни разу не сказала мне, что любит меня больше всего и всех на этом свете. Ведь теперь у нее было двое детей.       Я же была из тех самых детей, которые сначала гипер-активные, неугомонные и громкие, а затем резко к первому классу школы становятся тихими и примерными, любимцами учителей, которых всегда ставят в пример. А главным нарушителем спокойствия в семье стал мой младший брат. Ну и родители начали устраивать скандалы едва ли не каждый день.       Обычно, чтобы дети не видели ссор, их ссылали к бабушкам. Но нас с Лешей не к кому было тогда отправлять. Наша мама не ладила со всей семьей отца, которая не простила ей ни ранней беременности (совсем стыда нет?), ни брака (кто в своем уме женится на первой встречной?), ни увода единственного сына с родного Ярославля в бездушную Москву (совсем тебя погубит!).       Бабушка по матери полностью компенсировала фактическое отсутствие бабушки и дедушки по отцу. Она была обычной, как в фильмах и мультиках, улыбчивая и смешная, в вязанных вещах, тапочках и галошах, выбравшая осесть в деревне и жить на свежем воздухе, а все квартиры и имущество (оставленные от покойного мужа профессора) раздала поровну детям. Она всегда искреннее радовалась нам с Лешей, кормила пирогами и пирожками, наливала в огромные кружки чай и всегда накладывала в тарелки больше еды, чем мы могли съесть. А еще рассказывала нам на ночь сказки и укладывала после обеда в кровать, гладя по волосам и говоря, как она нас любит.       Но вот только в тот период она не могла взять нас к себе пожить, пока родители выясняли отношения. Потому что на длительное время уехала тогда через полстраны к другой своей дочери.       Поэтому мы с Лешей остались тогда в квартире, между двумя родителями, что ненавидели друг друга больше всего на свете и бросались выстрелами-обвинениями, как под перекрестным огнем.       Они ругались все эти дни непрерывно. И последняя ночь была самой страшной. Пронзительный крик матери становился все громче и громче, бил по ушам, под дых, под ребра, по спине. Звук, от которого хотелось исчезнуть.       Я посмотрела на Лешу – глаза у него были темные и влажные, как у испуганного теленка, окаймленные темным пухом ресниц. А затем накрыла его уши своими ладонями, чтобы хотя бы кто-то из нас этого не слышал.       В эту ночь отец ушел из дома и больше не вернулся.       И на следующее утро мы не вылезали из резко ставшего тихим дома. В этой непривычной тишине я смотрела, как облака ползут по летнему небу, как дети во дворе катаются на велосипедах, как туда-сюда по тротуару ходят люди. Мама, будто совершенно позабыв о нас (что нас вообще-то надо кормить, следить или хотя бы просто замечать), громко с кем-то ссорилась уже по телефону, плакала и кричала.       Мы с Лешей прятались от этого по углам квартиры, стараясь не попадаться ей на глаза.       В доме тогда было невероятно душно, хотя все окна были распахнуты настежь, растительно-противно пахло успокоительным, папина забытая инженерно-архитектурная линейка собирала пыль на полке.       666       В дурацком школьном линолеуме зияла рванная дырка. В нервном ожидании и от нечего делать я ковыряла ее носком кед, словно в ответ на все разы, когда спотыкалась о нее, когда проходила мимо.       Было слышно, как в соседнем кабинете во всю надрывалась Грымза (наша престарелая учительница математики) на параллельный образцово-показательный 8 “А” класс. Эти бедолаги как-то умудрились всем классом завалить контрольную по теме линейных уравнений, и я сочувствовала им заранее. Наша математичка своим старческим возмущенным дребезжанием могла, как сработавшая у соседа-мудака сигнализация ночью под окном, не замолкать два урока кряду.       До звонка было еще пятнадцать минут. Из кабинета директрисы, под которым я сидела на неудобной скамье в ожидании, раздавались оживленная беседа и периодический смех. Они с нашей завучихой что-то задушевно и весело обсуждали последние двадцать минут.       – О, золушка. Чего тут сидишь? – в середине дурацкой дырки на линолеуме появился носок белоснежного (явно купленного совсем недавно) кеда. – Так и не сделала таблицу по истории?       Я подняла голову.       Прямо передо мной остановился Максим Высоцкий собственной персоной. Хоть он и улыбался, мне все равно стало как-то страшно не по себе.       – Какая еще реформа? Я ее еще в прошлый раз сдала, если ты забыл, – буркнула я, не зная куда девать собственные руки, и сжала ладони между коленей. – На меня наорала и сделала выговор класснуха. Сказала, что, пока не посещу директорский кабинет – не пустит в класс.       Высоцкий восхищенно присвистнул и плюхнулся со мной рядом на скамейку, вытягивая свои длинные ноги и ударяя кедом по отошедшему куску линолеума.       От него пахло ментоловым дезодорантом и типично мужским сандаловым парфюмом, это сочетание приятно защекотало нос.       – Вот уж от кого не ожидал. Ты же вроде типикал отличница. И ваша класснуха случаем не та дерганная истеричка со второго этажа?       Я кивнула.       – Мерзкая тетка. Ей бы прическу сменить, а то стрижка как у Гоголя, – Макс выудил из кармана джинс шоколадный баточник, разорвал упаковку, разломал его и протянул одну половинку мне – от нее потянулась тонкая ниточка из нуги и карамели.       Я аккуратно двумя пальцами взяла половинку батончика и бездумно сразу же закинула в рот. Марс был одной из моих любимых шоколадок, хоть и многим он не нравился из-за своей приторности.       – А почему твоя класснуха на тебя психанула? – спросил он, закидывая оставшуюся половинку батончика себе в рот.       – Потому что она весь урок оскорбляла мою лучшую подругу. Просто Маша единственная из класса, кто не сделал домашку по русскому. И она ей заявила, что якобы из нее ничего путного в будущем не получится. Назвала ее ленивой, глупой и ни на что неспособной.       И я снова внутренне распалилась, вспоминая об этом.       Машка, конечно, мало кому могла показаться ранимой и чувствительной, слишком уж она громкая и жизнерадостная, но мы с ней дружим вот уже два года, в самый первый день знакомства она уже заявила, что с ней мы теперь лп-шки, хоть у нас были частые ссоры, но мы поочередно глотали друг перед другом сопли, делились самыми страшными секретами и у нас был даже личный кодекс дружбы.       Она моя лучшая подруга – и никто не мог называть ее тупой и думать, что я не заступлюсь за нее.       Макс покосился на меня и мягко похлопал по моей коленке – у него горячие ладони, у меня были костлявые коленки, и я почувствовала тяжелую пряжку от часов на его руке.       – Ну если ты посралась с ней за то, что она набросилась на твою подругу, то аплодирую. Она же не тупая?       – Да не тупая она! – взорвалась я гневным шепотом. – Просто ее не было на прошлом уроке, про домашку не знала, а Марья Алексеевна просто сегодня психовнная и спросила ее первой.       Мне нужно было чем-то занять нервно подрагивающие руки, и я переключилась на ковыряние кожи на костяшках своих пальцев, но Макс перехватил мою руку.       – Совсем глупая? – грубо спросил он, пихая в мою руку пустой фантик от батончика. – Сейчас заразу себе занесешь. А над ним можешь измываться.       Но фантик никак не рвался. И я просто начала бездумно скрести ногтями по буквам на этикетке.       – И что по итогу? Она психанула и отправила тебя к директрисе?       – Ага, но сначала позвонила моей маме. Но она сегодня на смене и не взяла трубку. Поэтому сослала меня на разборку к директрисе. Еще рассадила нас типа Маша на меня плохо влияет, и я совсем из-за нее отбиваюсь от рук. Перестала уважать классную руководительницу. Ха! – презрительно фыркнула я. – Ее вообще никто в классе не уважает и ни во что не ставит, но прицепилась она именно к нам с Машей.       Повисла короткая пауза. И, повернув голову, я украдкой взглянула на Макса; он сидел удивительно прямо, сложив руки на груди и смотрел на рисунки на противоположной стене: всякие пейзажи из деревьев и зверушек из детских сказок.       – А ты почему здесь? – спросила я.       Высоцкий недовольно скривил рот, его нос дернулся, как у кошки, которая собиралась чихнуть:       – Разбил мячом стекло в шкафу, который из кабинета биологии перетаскивали куда-то. У нас тренировка сегодня после уроков, Игорь свой мяч для волейбола притащил, вот решили попинать.       – Зачем пинать мяч для волейбола?       Макс тяжело вздохнул, его светлая челка, спадающая прямо до ресниц, слабо зашевелилась.       – Потому что, если Игорь начнет подавать по-человечески, то у нас не будет нормальных окон, а у меня ноги сильнее, чем руки, – он вытянул руки перед собой: еще загорелые после лета, в тонких белых шрамах и свежих царапинах, еще с корочками, со странно выпирающими костяшками и венами.       Я была не из тех девочек, кто откровенно залипает на руки парней, но у Высоцкого они, и правда, были красивыми. Даже какие-то витиеватые нарисованные каракули черной гелевой ручки (на манер тату) на предплечье не казались тупыми.       – Так ты баскетболист, футболист или волейболист?       – Баскетболист, но и футбик с волейболом мне нравятся, – лениво признался он. – Но пока пришлось бросить все остальные тренировки и оставить только баскет из-за подготовки к экзаменам. Но после поступления в уник хочу продолжить.       – И на кого ты хочешь поступить? На физрука? – едко спросила я, по новой начиная ковырять дырку в линолеуме.       Просто все эти разговоры об экзаменах и поступлении страшно меня нервировали – мне самой сдавать ГИА только в следующем году, но уже сейчас я умудрилась себя накрутить до тошноты. Хоть и давно определилась со сдаваемыми предметами и местом, куда буду поступать.       – Вообще-то на международные отношения в МГИМО, – надменно поправил меня Макс. – У меня отец его закончил. И я хочу пойти по его стопам.       – Ого, – непроизвольно восхищенно вырвалось у меня.       Высоцкий повернул ко мне голову, и мы встретились взглядами. Но никто из нас не успел произнести и слова, как дверь в кабинет директрисы распахнулась. Из него высунулось бледное лицо секретарши, она помахала мне острой когтистой рукой.       – Так, Абрамова, ты первая. Заходи, тебя ждут.       Макс, прежде чем я поднялась на ноги, беззвучно прошептал мне: «Ни пуха ни пера».