Терновый венец

Человек рождается свободным, а между тем всю жизнь он в оковах.

      Эна       В лесу прохладно. Сойки-пересмешницы прыгают с ветки на ветку, насвистывая услышанную где-то мелодию, ярко-зеленые листья едва слышно шумят, покачиваясь. Я негромко напеваю:

— Ножки устали. Труден был путь. Ты у реки приляг отдохнуть. Солнышко село, звезды горят, Завтра настанет утро опять.

Сойки умолкают, прислушиваясь, а потом весело подхватывают песенку, разнося ее по лесу. Я улыбаюсь. Эти птицы мне нравятся, потому что они — словно насмешка над Капитолием. След его неудачи, провала. Вслух я, конечно, эту причину никогда не назову. Наклонившись, срываю нежно-голубые цветы с широкими зелеными листьями. Мэри Эвердин делает из них настойку от кашля, платит она мало, но больше с нее я бы и не согласилась взять. Особенно после того, как два года назад она вылечила моего младшего брата от пневмонии. Лукас, муж Мэри, часто по воскресеньям составляет мне компанию во время вылазок в лес. Он-то и показал мне многие растения, которые можно есть или использовать для приготовления лекарств. В остальные дни недели он, как и мой отец, занят в шахтах, поэтому я вынуждена бродить здесь в одиночестве. Мы познакомились с ним девять лет назад, когда я увязалась за папой в Котел. Лукас ловко обыгрывал в карты усталых шахтеров, и я так увлеклась игрой, что потеряла папу из виду. Вообще-то это не только моя вина, он ведь и сам забыл, что был со мной! — Присоединяйся, солнышко! — махнул один из шахтеров тогда рукой в шутку. Остальные рассмеялись. Лукас обернулся, чтобы взглянуть на меня, и спокойно улыбнулся. Слишком по-взрослому. Пожав плечами, я с самым серьезным видом села за стол и выложила монеты, которые мне доверил папа, чтобы я могла его деньгами оплатить наши покупки и почувствовать себя очень важной. — Ну ладно… — смутился тот, что позвал меня. — Может, отыграешься за нас всех. Не знал бы тебя, Лукас, решил бы, что ты шулер. Взглянув на свои карты, я осталась довольна. Козырные восьмерка и дама, остальные так себе. Но дело не в картах, а в том, кто держит их в руках. Выиграть можно почти при любом раскладе, если немного подумать и быть терпеливым. В карточных играх я хороша. Этому я научилась от мамы, я играла с ней до тех пор, пока не научилась выигрывать. Сейчас она к картам не прикасается и жалеет, что научила меня. И напрасно. Сколько я заработала на этом… Играя, я полностью сосредотачиваюсь на колоде. Запоминаю, кто какие карты взял, какие скинул. Но главный фокус в том, чтобы успевать прислушиваться к разговорам других, вовремя вставлять шутки и смотреть куда-то с рассеянным видом. Можно даже первое время постоянно принимать карты, чтобы остальные сбросили тебя со счетов, но тут нужно быть осторожной. — Вот же… — цокнул Лукас, когда я скинула последнюю карту, которую ему было нечем бить. Обычно мальчишки его возраста всегда тяжело принимали поражение, но он сохранял достоинство. Шахтер, пригласивший меня, потрепал меня по голове, как уличную собаку, и пододвинул ко мне выигрыш, беззлобно усмехаясь. — Вот молодежь пошла! — вздохнул другой. — Последние штаны снимет со стариков. Лукас рассмеялся, но его смех резко оборвался, когда я пододвинула ему половину выигрыша, решив, что так будет честно. — Ты ведь понимаешь, как это унижает мое достоинство? — хмыкнул он, но отказываться не стал. — Унижает? Это зависит от восприятия, — изрекла я, заставив шахтеров весело присвистнуть. — Маленькая старушка, — заметил один из них и отпил из стакана. Собрав монеты, я оглянулась, но папу не увидела. Подскочив, я махнула рукой: — Ой, мне пора. Пока! С тех пор мы в общем-то и начали дружить с Лукасом. У меня словно появился старший брат.       Положив полную сумку на землю, я опускаюсь рядом с ней прямо на траву. Луговина залита ярким солнечным светом, и кожу начинает жечь под горячими лучами. Как и всегда, в день Жатвы стоит невыносимая жара. Но все же я думаю, это лучше, чем мокнуть под дождем, стоя на площади, и трястись от страха и холода. Приятную ностальгию сменяет тревожный страх перед будущим. Как бы ни старалась отогнать мысли о предстоящем кошмаре, ничего не выходит. Мое имя вписано тридцать четыре раза. Я беру тессеры с двенадцати лет, чтобы помочь родителям прокормить семью, состоящую из двух взрослых и пятерых детей. С каждым годом количество бумажек увеличивается, а вместе с этим — и шансы на то, что меня выберут. Кроме того, два мои брата тоже будут участвовать, Адонису уже четырнадцать, а Аресу только два месяца назад исполнилось двенадцать. Я поднимаю голову, подставляя лицо солнечному свету. Это может быть мой последний свободный день. Последний раз, когда я брожу по лесу и сижу на любимой Луговине… Впрочем, мне повезло уже пять раз, осталось всего две Жатвы.       Я поднимаюсь на ноги и отряхиваюсь, прячу охотничий нож в трухлявой колоде. Туда же кладу пояс с пятью метательными ножиками. Отсюда они никуда не денутся, а вот если их найдут у нас дома, то будет очень и очень плохо. Создавать или хранить оружие строго запрещено. Некоторые, правда, этот запрет нарушают, рискуя своей жизнью и жизнями близких, но без охоты выжить в Дистрикте почти невозможно. Ни еды, ни лекарств, ни денег. После восстания, подавленного шестьдесят лет назад, Капитолий следит, чтобы Дистрикты не могли поднять головы. Мои ножи — это, конечно, не лук, бомба или пистолет, но тем не менее. Закон жесток, за свой промах понесу наказание и я, и моя семья. Можно, конечно, было устроиться прачкой или следить за детьми из более обеспеченных семей. Иногда таким, как я, удается пойти на маленькую ферму пасти гусей и доить коров или попасть в школу, больницу или дворец Правосудия и мыть там полы. Для выходца из Шлака, особенно для девушки, вариантов не так уж много. Охота — лучший из них, пусть и не самый безопасный.       Закинув сумку на плечо, я иду вперед, к забору. Прислушиваюсь на всякий случай. Не гудит. Под напряжением он редко бывает, но пару раз пришлось ждать, сидя на дереве. Я аккуратно пролажу в проделанную дыру и, оглядевшись, торопливо шагаю к дому мэра. Я продаю ему землянику вот уже несколько лет, а он закрывает глаза на мои вылазки в лес. Все честно. Открывает мне его жена. Она кажется бледной и уставшей, за руку держит двухлетнюю дочь. — Привет, Мадж! — улыбаюсь я девочке, и она, застеснявшись, прижимается к матери, но тут же, повернув голову, принимается внимательно меня рассматривать. Я отдаю женщине землянику, она протягивает мне деньги. Помедлив, произносит: — Удачи… на Жатве. Ее тихий голос дрожит, и я сочувственно поджимаю губы. Десять лет назад ее близняшка погибла во время Игр, и я вижу, что боль от этой потери никуда не делась, хоть и прошло много времени. От этого становится еще страшнее. Я боюсь, что меня выберут, но еще больше меня пугает то, что могут выбрать кого-нибудь из моих братьев. В моей семье пятеро детей, включая меня — старшую. Это значит, что впереди нас ждет еще много лет непрерывного страха, пока всем моим братьям и сестрам не исполнится восемнадцать. — Спасибо, — отвечаю я и ухожу. Хочу заскочить в Котел и продать зайцев, попавшихся в силки. Двух решаю оставить. Одного для нас, одного для Эвердинов. Вижу знакомые лица и приветливо улыбаюсь, хотя каждой клеточкой тела ощущаю могильный холод, разлитый в воздухе. Так всегда бывает в день Жатвы. Ужас, отчаяние и напряжение буквально напитывают атмосферу, с каждой минутой все усиливаясь. По коже бегут мурашки, а к горлу подступает тошнота. Я осторожно тру ледяные пальцы и отгоняю тревогу прочь. Сальная Сэй приветственно кивает мне. Придирчиво рассматривает зайцев, впрочем, лишь для виду, и расплачивается, даже как-то слишком щедро. — Отлично! Приготовлю сегодня нормальную еду, а не похлебку из этих ваших диких собак. Я шутливо морщусь и фыркаю. Эта женщина может приготовить что угодно и где угодно, а когда желудок сводит от голода, вкус большой роли не играет. Как и запах, вбившийся в стены Котла. — Удачи, — тихо желает Сальная Сэй, посерьезнев. Я киваю, с деланным безразличием дергаю плечом, будто совсем не боюсь. — Счастливых Голодных Игр! И пусть удача всегда сопутствует вам! — выкрикивает кто-то из посетителей Котла с капитолийским акцентом. Выходит не весело, а наигранно и слишком высоко. Сальная Сэй улыбается. Натянуто. В глазах ее я замечаю печаль, смешанную со страхом, и, преувеличенно бодро махнув рукой, ухожу.       Пора идти домой и готовиться, но сперва я заглядываю к Эвердинам. Все дома. В день Жатвы у людей есть время привести себя в порядок, чтобы выглядеть на экранах красиво. Я обнимаю Лукаса и Мэри, вытаскиваю травы и зайца из потрепанной сумки. Они дают мне немного денег, часть я возвращаю: зайца я принесла просто так. В подарок. После Жатвы стоит нормально поесть. Китнисс дергает ткань моих брюк, и я опускаюсь на корточки, легонько приглаживаю ее черные блестящие волосы. У нее темно-серые глаза, как у всех жителей Шлака. Она пошла в отца, потому что Мэри — голубоглазая блондинка. Ее внешний вид сразу выдает, что родилась она не здесь. Ее семья — аптекари, угольная пыль не въелась в их кровь и черты. Поэтому Мэри, как и я, выделяется из общей массы. — Привет, — улыбаюсь я. — Пой! — сразу просит она. Пение — ее любимое занятие. Даже совсем маленькой она легко запоминала мелодии и тянула «а-а-а». Вот это у нее от отца. Когда Лукас поет, птицы смущенно умолкают, понимая, что не могут с ним тягаться. А может, просто хотят послушать красивую песню? — После Жатвы, хорошо? Сейчас мне нужно идти, — обещаю я, касаюсь указательным пальцем кончика ее носа и стараюсь не думать, что она, как и Мадж и другие ее ровесники, уже через десять лет будет стоять на площади, боясь услышать свое имя. Обычно Жатва не вызывает во мне столько нервозности, но сегодня меня прямо трясет. Эвердины удачи не желают, знают, что я и так уже всех этих пожеланий успела наслушаться. Но их серьезные взгляды значат намного больше слов. Хочется провести рядом с ними больше времени, но пора идти, иначе ничего не успею. Поэтому остается только коротко попрощаться.       Наш дом — низенькая блеклая постройка, почти ничем не отличающаяся от других домов в Дистрикте 12. Две комнатки-клетки с серыми стенами, пахнущими плесенью, маленькая кухонька и ванная. Переступив порог, чувствую себя так, словно упала в бурлящую реку. Папа дает быстрые хаотичные наставления братьям и поглядывает на часы, нервно стуча пяткой по полу. Увидев меня, он немного успокаивается: видимо, боялся, что я опоздаю. Мама собирает волосы Персефоны, с легким самодовольством глядящейся в зеркало и одновременно следящей за тем, как Ариадна поправляет воротник и затягивает ремешок на платье. Наряд на Ари сидит намного хуже, чем на Персефоне, что вызывает у последней неприятное для меня чувство удовлетворения. Кстати, все мои братья и сестры названы в честь героев древних мифов и сказок, сюжеты мама почти не помнит, лишь понравившиеся имена. И только мне повезло быть названной в честь желтого цветка — Энотеры, что гораздо типичнее для жителей Шлака. Родители говорят, что это неприхотливое и живучее растение, которое распускается ночью, когда солнце перестает освещать землю. Они назвали меня так, чтобы я могла выжить где угодно и «сиять даже во мраке». Я фыркаю и опускаюсь в наполненную ванну. Удивительно, что прожив здесь так долго, они сохранили некоторую романтичность натуры.       Быстро смываю грязь и пыль с кожи, мою волосы и вытираюсь полотенцем. Мама указывает мне на приготовленное платье. Оно белое, закрывает колени, легкие рукава обнажают руки ниже локтя. С досадой замечаю свежую длинную царапину на руке. И когда успела? Мама тоже ее видит и недовольно цокает, дергает рукав платья в тщетной попытке прикрыть царапину, тянущуюся от запястья. Вздохнув, я затягиваю пояс и расправляю складки на ткани. Мама заплетает мои волосы на манер диадемы, часть оставляет распущенными, потому что они не успели толком высохнуть. Она ворчит, что я слишком беспечно отношусь к подготовке, но я знаю, что ее всю трясет от страха. Я смотрю на себя в зеркало. Раз в год во время Жатвы все жители выглядят лучше, чем обычно. Я не исключение. Мои влажные золотистые, как у мамы, волосы лежат на плечах, верхняя часть заплетена в косу. Глаза у меня темно-зеленые, кожа светлая. Мама, Персефона, Адонис и я сильно отличаемся от жителей Шлака, ровно как и Мэри. Арес, Ариадна и отец же напротив имеют оливковую кожу, серые глаза и черные волосы.       Арес мелко дрожит, но пытается храбриться. Я похлопываю его по плечу и тихо говорю: — Сегодня у нас на ужин заяц, земляника, клубни китнисса и из трав заварим чай. Он улыбается и подмигивает: — Жду не дождусь, осталось потерпеть пару часов, пока Жатва не кончится, — отвечает он, небрежно махнув рукой, дрожать перестает. — Хорошо выглядишь, — замечает Персефона, и я стараюсь не обращать внимания на нотку зависти в ее голосе. — До тебя мне далеко, — отвечаю я ей. Перед выходом мы все обнимаемся, шепчем слова поддержки и выходим под палящее солнце. Я никогда не стану заводить детей, чтобы не обрекать их на ужас Жатвы.       На площади нас разделяют. Сестры стоят рядом с родителями, Адонис и Арес, одетые в белые рубашки и темные брюки, идут к остальным мальчикам и расстаются, заняв разные места в соответствии с возрастной группой, я же встаю рядом с девушками семнадцати лет, но мы втроем продолжаем переглядываться, пока громкий бодрый голос не заставляет нас сосредоточить внимание на сцене. — Рада приветствовать вас, жители Дистрикта 12! — говорит в микрофон Эффи Бряк. На ее голове жуткий розовый парик: бараньи кудряшки, прилизанные одна к другой, устремлены вверх, создавая этакую пирамиду. Не представляю, как она проходит в двери и не задевает верхушкой парика косяки. — На ежегодной церемонии Жатвы, посвященной 60-м Голодным Играм! — продолжает она после короткой паузы. Ее золотистые ресницы очень длинные: достают почти до середины лба, когда Эффи широко открывает глаза. Кислотно-зеленое платье сковывает движения, так как слишком пышное, а завязки сжимают ее талию, затрудняя дыхание. Капитолийская мода — просто жуть. — Прежде чем мы посмотрим фильм, привезенный… — ее голос поднимается на несколько октав, — из самого Капитолия, поприветствуем, — голос снова становится нормальным, — Хеймитча Эбернети! Победителя 50-х Голодных Игр! Хеймитч поднимается на сцену. Его изображение в увеличенном виде транслируется на экраны, чтобы мы могли рассмотреть его во всех деталях. Он выглядит равнодушным, на подбородке виднеется щетина, темно-каштановые вьющиеся волосы спутаны. После победы он стал ментором, я вижу его во время Жатвы каждый раз, и внешний вид его становится все хуже и хуже, хотя он все еще остается привлекательным. В смысле… Не для меня привлекательным, конечно, а просто, в целом. Как факт. Хеймитч опускается на стул в глубине сцены и откидывается на спинку. Эффи кривится, но быстро берет себя в руки и еще раз повторяет про фильм. На экранах появляются яркие кадры. Закадровый голос каждый год говорит об одном и том же: тринадцать Дистриктов взбунтовались против Капитолия, начались Темные Времена, многие погибли, Дистрикт 13 был стерт с лица земли; чтобы предотвратить подобное в будущем, Капитолий решил каждый год устраивать Голодные Игры — все двенадцать Дистриктов обязаны предоставить одного юношу и одну девушку в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет для сражения на Арене, пока не останется один выживший. Это должно показать нам, насколько бессмысленно идти против Капитолия. Они убивают наших детей, а мы, Дистрикты, ничего не можем сделать.       Когда фильм заканчивается, я чувствую ярость. Мы платим за то, что наши предки пошли на бунт, зная, что у них не хватит сил победить. Мы платим за их глупость. Умираем на радость капитолийцам. — Итак, пришло время узнать имена трибутов, — Эффи потирает ладони с таким радостным видом, что мне хочется швырнуть в нее камень, но если сделаю это, то меня сразу расстреляют, а моей семье повезет еще меньше. Поэтому я стою ровно. — По традиции девушки первые. Она сует выбеленную руку с длинными желтыми ногтями в стеклянный шар и вытаскивает бумажку. На миг все перестают дышать, на площади воцаряется мертвая тишина. Эффи медленно распечатывает ее, пока мое сердце колотится в груди с бешеной скоростью, потом подносит бумажку к глазам и, наконец, читает: — Энотера Калат! Все замирает, замедляется. Я ищу названную девушку в толпе, пока не понимаю, что это я сама. Эффи достала одну из тридцати четырех бумажек, на которых было написано мое имя.       Люди расступаются, когда я иду к сцене. Ноги не слушаются, сердце бьется где-то в горле. С каждым шагом я приближаюсь к смерти. Земля пульсирует и покачивается, или мне это только мерещится? Я слышу вскрик матери, плач сестер, вижу огромные глаза братьев. С трудом поднимаюсь на сцену, спотыкаюсь о ступеньку и едва не падаю, на миг встречаюсь взглядом с Хеймитчем, но отворачиваюсь, смотрю в толпу. — Поздравляю, — беззаботно щебечет Эффи, и я с трудом понимаю, что означает это слово. Будто есть с чем. Эта идиотка издевается, что ли? Я словно в коконе, все тело дрожит. Пальцы непроизвольно мнут подол платья. Не верится, что это происходит со мной. Хочется плакать, но я себе этого не позволяю. Выпрямляю плечи и поднимаю голову, надеясь, что так буду выглядеть менее жалко. Мой подъем на сцену и так уже был достаточно унизительным. Наверняка это просто сон… Незаметно щипаю себя за руку, но ни сцена, ни капитолийка не исчезают. Эффи вытаскивает бумажку с именем трибута-парня, и меня обдает холодом. Мои братья ведь тоже участвуют. Не может же быть такого, что кто-то из них тоже сегодня станет трибутом? Мне кажется, что если Эффи не прочтет чертово имя прямо сейчас, то я вцеплюсь ей в волосы, как полоумная. И она, словно сжалившись, произносит: — Шон Мартен. Невольно я выдыхаю, поняв, что это не Арес или Адонис, затем опускаю взгляд на моего товарища по несчастью. Он медленно идет вперед под сочувствующий вздох толпы. До моего слуха доносится отчаянный вопль: Персефона в истерике прижимается к матери. Шон оборачивается, но тут же вновь устремляет взгляд на сцену. Ему двенадцать. У него нет шансов. Впрочем, у меня тоже. Шон смотрит на меня, словно прося поддержки, защиты… Но я и себя-то защитить не могу. В его серых глазах блестят слезы. Чувство вины за мимолетную радость от того, что именно он оказался невезучим и, возможно, тем самым спас моих братьев, колет изнутри. Он ведь совсем еще ребенок… Живет по соседству, здоровается при встрече. Смуглый, черноволосый. Учится вместе с Аресом, часто играет с Персефоной и Ариадной. Я бросаю взгляд на бледных братьев, на рыдающих сестер. Теперь он отправляется со мной в холодные объятия смерти. Я пожимаю его влажную ладонь, потом — сухую и крепкую руку Хеймитча, от которого зависит, как долго мы протянем. А ведь еще никто, кроме него, не возвращался в Двенадцатый… Мои пальцы мелко дрожат. Снова смотрю на братьев, на сестер, на родителей, на площадь, на небо, на родной Дистрикт. А потом нас уводят. И я знаю, что уже никогда не вернусь. У меня нет шансов выжить.