Терновый венец

Нечто весьма быстро превращается в ничто.

      Эна       Я стою во Дворце Правосудия и мелко дрожу. Дышать тяжело, перед глазами все плывет. Чувствую, что еще немного и начнется истерика, поэтому с трудом делаю несколько вдохов-выдохов, проталкивая кислород в легкие и стараясь взять себя в руки. Стены комнаты будто сжимаются вокруг меня, навевая мысли о закрывающейся крышке гроба и о стучащей по ней земле. Что в этот момент испытывали другие трибуты, стоявшие здесь? Что испытывал тот же Хеймитч? Боялись ли они так же, как я сейчас? Мимо проходят призраки побывавших здесь до меня. Тех, кто так никогда и не выбрался с Арены. К горлу подступает тошнота, и я делаю отчаянный вдох, чтобы содержимое желудка не выплеснулось на затхлый ковер.       За дверью раздаются шаги, я быстро сцепляю руки в замок за спиной, чтобы никто не увидел, как они трясутся. Моя мама с Аресом и Персефоной входят в комнату и бросаются ко мне, крепко обнимают, они сами на грани срыва, поэтому не обращают внимания на мое бледное лицо и осоловевшие от ужаса глаза. У нас мало времени, поэтому я не трачу его на слезы, причитания или пустые слова. — Я сделаю все, чтобы вернуться, — говорю я твердо. Я и правда собираюсь постараться, не стану опускать руки раньше времени, но все мы знаем, что мои шансы почти равны нулю. Против профи мои навыки… Это как если бы муха, которую научили держать нож, решила выступить против цепного пса. Становится смешно, но мышцы лица так напряжены, что улыбнуться не выходит. Персефона кусает губы и то сжимает, то разжимает кулаки. Я замечаю, что ее взгляд нервно мечется и она чаще смотрит на дверь, чем на меня. Пойдет ли она потом к Шону? — Я верю в тебя, будь сильной и не теряй себя, — сипло шепчет мама и протягивает мне шнурок с тоненьким обручальным кольцом со стекляшками вместо драгоценных камней. Это символ их любви с отцом, поэтому я мотаю головой, но она все равно кладет мне его на ладонь и заставляет сжать кулак. — На удачу. Ты ведь можешь взять что-то из Дистрикта, пусть будет оно. Пусть напоминает тебе, кто ты есть, Эна. В ее взгляде читается тревога, смешанная с настороженностью. Словно она боится, что пол под нами сейчас обвалится. Я быстро надеваю шнурок, спорить бесполезно, поэтому я снова обнимаю их и шепчу: — Я люблю вас. Берегите себя, ладно? — Ты должна вернуться, — Арес толкает меня. — Обязана! В его лице проступает злое упрямство. Как будто моя победа поможет ему преодолеть его собственные страхи. И вместе с этим та же настороженность, что и у мамы. Персефона цепляется за мои руки. Ее губы подрагивают, словно она хочет сказать что-то или попросить о чем-то, но не может решиться. Ее пальцы все сильнее впиваются в мою кожу. — Я постараюсь, — снова говорю я. Не стану давать обещаний, которые не смогу сдержать. Не буду держаться чрезмерно самоуверенно. — Постараюсь вернуться. — Только, Эна, не забудь о том, кто ты. Ты не убийца, не жестокая. Не дай им изменить это, — мама произносит это очень тихо, но я ощущаю эти слова как самый громкий и отчаянный крик. Настороженность… От осознания, от понимания ее состояния пол под ногами и правда становится шатким. Я не успеваю ответить. Миротворцы распахивают двери и говорят, что время вышло. Мама быстро целует меня в щеку, брат и сестра пятятся, не отворачиваясь от меня до последнего, но вот двери закрываются, я снова остаюсь одна.       Я хожу по комнате, слишком возбужденная, чтобы сидеть или стоять на месте. Что, если я никогда больше не увижу свою семью? Что, если никогда больше не вернусь в мой лес, никогда… Я трясу головой. Это мне не поможет, нужно подумать, что я смогу использовать на Арене. Но мысли мечутся в голове, как птицы в клетке. На ладонях остались отметины от ногтей Персефоны, и я сжимаю кулаки, выдыхаю. Через минут десять приходит отец с Ариадной и Адонисом. Я отмечаю про себя, что их разделили, видимо, нельзя, чтобы сюда заходило много людей за раз. Я уже успокоилась, больше не дрожу, как лист на ветру. Адонис касается моего плеча и отходит на шаг, отстраненный, как и всегда. Молчаливый и равнодушный. Может, он потому такой бледный, что даже солнце его не касается, а не потому, что пошел в маму? Ну да, самое время размышлять об этом. Ариадна виснет на мне, и я обнимаю ее, глажу по спине. — Ты умная, Эна. Сильная и смелая. Ты сможешь выкрутиться, я знаю. Но прошу, оставайся верной себе, — коротко наставляет отец. — Помни, кто ты есть, дочка. — Возможно, мне придется убивать, — говорю я. — Только возможно. Останься собой, не дай вывернуть себя наизнанку. Его слова злят меня. Злит эта дурацкая настороженность. Как будто я сейчас отращу клыки и брошусь грызть всем глотки. И в то же время эта злость где-то так глубоко во мне, что почти не достает до сердца, не заставляет кровь кипеть. Я киваю, решив не высказываться по этому поводу. Если это наша последняя встреча, то перед смертью я не хочу о ней жалеть. — Эна, — шепчет Ариадна. — Просто вернись домой. Любой ценой. Живой. Последние слова едва различимы, но они оседают в душе, согревают изнутри. Я целую сестру в макушку и стараюсь запомнить каждую ее острую черту. Взгляд ее темных глаз настойчиво впивается в меня, словно говоря, что никаких слов прощания Ари не примет.       Их тоже уводят. Я подхожу к окну, думая, что на этом все. Смотрю вниз. Вообще здесь не так уж и высоко. Можно открыть створку и спрыгнуть. Возможно, я успею добежать до леса до того, как меня хватятся. Буду охотиться, собирать грибы и ягоды. Зимой будет сложнее, хотя можно податься на юг страны… К чему думать об этом? Никогда не слышала, чтобы кому-то удавалось сбежать. И уж тем более никогда не слышала, чтобы беглецам было куда возвращаться. Двери неожиданно открываются в третий раз, и я вижу Лукаса, держащего Китнисс на руках, и Мэри. Меня переполняет радость от того, что они пришли, хотя мне больно видеть Китнисс здесь. Будто это место проклято и, находясь здесь, она может впитать в себя это проклятие. Бред, Эна, успокойся. Китнисс такая маленькая, жутко представить, что это может быть последний раз, когда я говорю с ней, обнимаю ее. Я люблю ее как младшую сестренку, она часть моей семьи. Эвердины не дают наставлений, просто обнимают меня и тихо говорят: — Мы ставим на тебя, Эна. Ты справишься. — Споем с тобой, Китнисс? — Да! — радостно восклицает она, хотя ее щеки мокрые от слез. Вряд ли она понимает, что происходит, но улавливает общее настроение. У нас есть еще несколько минут, и я судорожно выбираю песню. В голове крутится лишь «В полночь к дубу приходи…», но я отметаю эту идею прочь. Нет, «Дерево Висельника» не для этого момента, не для этого места и уж точно не для малышки Китнисс. К тому же, эта песня считается запрещенной. Тогда я начинаю простую веселую песенку, которую Китнисс подхватывает как может:

Жизнь порой бывает сурова,

Но солнышко выглянет снова.

День песней надежды встречай

И тучек на небе не замечай!

Верь, мой друг, в завтрашний день,

И нас не накроет мрачная тень.

Помни об этом каждый день,

Даже если все идет набекрень,

Живи и радуйся жизни,

Будь оптимистом,

Живи и радуйся жизни,

Живи и радуйся жизни!

Последние строчки Лукас повторяет тихим шепотом, словно эхо. От этой песенки горечи стало только больше. Я прижимаю Китнисс к себе, поднимаю ее на руки и кружу, целую в щеку. Боюсь, что это последняя песня, которую я пою с ней. Боюсь, что никогда больше не отправлюсь на охоту с Лукасом. Ах, мой милый лес! Теперь я никогда не вернусь туда. Не услышу, как умолкают птицы при звуке голоса Лукаса. — Это не конец, Эна, — говорит он, явно прочитав мои мысли. — Мы увидимся снова. Время выходит. И я вновь остаюсь в одиночестве.       Опускаюсь на диван и закрываю лицо руками. Мне жаль, что было так мало времени на прощание с семьей. Я ничего толком им не сказала, все смазалось в сплошное серое пятно. Слова, произнесенные в этой комнате, сливаются для меня в неясный гул, комната крутится, крутится… Веки горят от слез, хочется спать. Снова надеюсь, что если лягу прямо здесь, то, когда открою глаза, все окажется простым кошмаром. Но нет. Это реальность, от которой я не могу сбежать. И скрип двери убеждает меня в этом. Меня выводят на улицу и сажают в автомобиль рядом с Эффи, Шоном и Хеймитчем. Мы мчимся по улицам, пока не добираемая до станции, где уже ждет сверкающий поезд. Моя последняя поездка по улицам Двенадцатого. Зато хотя бы в удобстве.       Я захожу в поезд, меня провожают к нужному вагону, закрывают за мной дверь. Я кролик в клетке, вот кто. Шон уже сидит на диванчике у стола и смотрит на выставленную еду. Фрукты, ягоды, пирожные, конфеты… Однако ни к чему не прикасается. Заметив меня, он улыбается, его лицо светлеет. — Привет, — говорю я тихо. — Привет! Круто здесь, да? Хоть перед смертью узнаю, каково это — быть капитолийцем. Я молчу, не находя, что ответить. Вряд ли он узнает, каково это. Он всего лишь игрушка, не более, его жизнь ничего не значит. А вся эта обстановка — позолота на ржавых ядовитых прутьях тюрьмы. Хотя он прав. В Дистриктах нас ждет смерть в пыли и грязи, а здесь много еды и роскоши. Впрочем, умрем мы все равно на земле в луже крови, не успев толком пожить. Я отмахиваюсь от всех этих мыслей, чего уж теперь размышлять? Сажусь рядом с Шоном. — Может, ты выиграешь. — Ага, точно. Не слушай, что я тут говорю о смерти, я пытаюсь ввести тебя в заблуждение, чтобы ты не рассматривала меня как противника. Корона уже моя, — вдруг весело отвечает Шон. — Слушай, отличная стратегия, я уже мысленно сбросила тебя со счетов, — хмыкаю я. Дверь с шумом отъезжает, и наша беседа прерывается. Мы смотрим на Хеймитча, слегка покачивающегося и очень помятого. Верхние пуговицы его рубашки расстегнуты, темные волосы растрепанны. Видимо, он уже напился. — Повезло нам, — шепчет Шон. — Чего-чего? — переспрашивает Хеймитч, но потом машет рукой. — Ладно, как ментор я должен был увидеться с вами первым. Насколько оцениваете шансы? Мне кажется, что вопрос задан с издевкой, поэтому отвечаю: — Настолько же сильно уверены в победе, насколько сильно любим Капитолий. Несколько мгновений Хеймитч молча смотрит на меня, а потом громко смеется, и я понимаю, что контакт между нами налаживается. — Отличный настрой, — бормочет он. — Какой совет может дать победитель прошлых Игр победителям будущих? —спрашивает Шон. — Постарайтесь выжить.       После этого нас отправляют переодеваться и отдыхать перед ужином. Каждому выделено отдельное купе, по площади оно примерно такое же, как мой дом, от этого я зло стискиваю зубы. Капитолийцы строят такие поезда, пока мы ютимся в грязных лачугах. Я захожу в ванную и включаю воду. Горячая. Дома приходилось подолгу кипятить воду, чтобы помыться, а зимой и вовсе топить снег и лед, потому что трубы перемерзали. Я скидываю платье, расплетаю волосы и встаю под обжигающие струи, поглаживаю кончиком пальца мамино кольцо, висящее на шее. Даже если я умру, хочу, чтобы оно вернулось родителям, надеюсь, оно никуда не денется с моего мертвого тела. Я бы простояла под душем вечность, но нужно идти на ужин. Я неохотно закрываю воду и беру мягкое полотенце, в которое и заворачиваюсь, подбираю платье с пола. Одежды в шкафу хватило бы на весь мой Дистрикт. Перебираю пальцами вешалки, пока не нахожу темно-синюю шелковую рубашку и черные брюки. Волосы расчесываю и собираю в пучок. Теперь можно идти.       Мы приходим с Шоном одновременно. Он тоже переоделся в свободные брюки и футболку. Обернувшись, он окидывает меня насмешливым взглядом, но ничего не говорит, мы и так думаем об одном. Хеймитч и Эффи сидят за длинным столом, ломящимся от самых разных блюд. В нос ударяет аромат жареной курицы, кардамона и корицы. Я голодна, столько еды в жизни не видела и все же с тоской думаю о нашем «праздничном» ужине дома. Интересно, сможет ли моя семья поесть? При мысли о том, что сегодня наши ставни плотно закрыты, а соседи робко радуются, что их детей миновала страшная участь, мне становится плохо. Вместе с Шоном мы садимся напротив Хеймитча и Эффи. Я смотрю на желтый парик и зеленое платье с огромными буфами последней и пытаюсь успокоиться. Замечаю, что Хеймитч наблюдает за мной, и стараюсь взять себя в руки. — Ешьте, мои дорогие! — пропевает Эффи. — Сейчас будем смотреть повтор Жатвы. Она нажимает кнопку на пульте, и огромный экран загорается. Звучит гимн Капитолия.

Алмаз Панема,

Город великий,

Ты блистаешь на все времена.

Ну еще бы он не блистал. Столько рабов, которые всем его снабжают. Ненавижу Капитолий. Настолько сильно, что сожгла бы его дотла, если бы могла. Увы, это не в моих силах. Начинается повтор Жатвы. Я стараюсь запомнить своих соперников, если не по именам, то хотя бы визуально. В Дистрикте 1 выбирают светловолосую Алмаз, высокий парень вызывается добровольцем, во Втором оба вызываются сами, в Третьем кудрявая Соль хмурится, а парень лет четырнадцати и вовсе плачет. В Четвертом рыжая девушка-доброволец и загорелый Рэм; в остальных все выглядят напуганными и слабыми, только в Одиннадцатом вызывают широкоплечего смуглого Канта, ростом под шесть с половиной футов. Мы с Шоном ничем не выделяемся. Испуганные и бледные, не запоминающиеся. — Первое впечатление мы произвели неважное, — комментирую я, когда повтор заканчивается. — Да, капитолийцев привлекут добровольцы. Но Жатва — не самое главное. Больше всего спонсоров принесут интервью и, конечно, индивидуальный показ, — говорит Хеймитч. — Ну, в обратной последовательности. Я обращаю внимание, что выглядит он получше и потрезвее, может, от него и будет толк. — И чем нам так поразить Распорядителей? Закидать их углем? — хмыкает Шон. — Я ничего не умею. — Разве ты не можешь сделать из угля жемчуг? — удивляется Эффи. Шон таращится на нее так, словно впервые видит, а Хеймитч громко гогочет. Эффи обиженно поджимает губы, и мне становится немножко ее жаль, но я не предпринимаю попыток утешить ее. Не наша вина, что она такая глупая. — У тебя будет три дня, чтобы найти свой талант, — отвечает Хеймитч, посерьезнев. — Что скажешь ты? Я молчу, общипывая салфетку. Что я могу показать? Понятия не имею. — Я неплохо метаю ножи, — говорю наконец. Про охоту при Эффи лучше не заикаться. Да и камер тут полно. — Уже хоть что-то.       Ночью мне не удается уснуть. Кровать слишком мягкая, что ли? Раздраженно отбросив одеяло, встаю. Меряю купе шагами, но это занятие мне быстро надоедает. Я ловлю свое отражение в зеркале на дверце шкафа. Длинный подол ночной сорочки почти достает до пола, легкие рукава скрывают руки до запястий. Решив, что можно не переодеваться, выхожу в коридор и иду к столовой. Есть я не хочу, но, может, если выпью воды, будет проще уснуть? Протянув руку к двери, замираю, услышав голоса. За столом сидит Хеймитч, а напротив него — еще двое мужчин в форме. Очевидно, работники поезда. Машинисты или вроде того. Между ними стоит большой цветастый чайник и три кружки. А еще лежит колода. В руках мужчины держат карты. Я прислоняюсь спиной к стене и наблюдаю за игрой. Отсюда плохо видно, разговор тяжело разобрать. Но до меня доносится громкий смех. В памяти всплывают воскресные вечера в Котле. С годами я подружилась со многими. Зря я в последнее время проводила там так мало времени. Собравшись уйти, я, наверное, очень неудачно задеваю дверь, потому что она вдруг отъезжает в сторону. Смех прерывается. Я неловко переступаю с ноги на ногу и молчу. А что говорить? — Привет… — Хеймитч хмурится, пытаясь вспомнить мое имя. — Эна, — подсказываю я. Он серьезно? — Да. Эна. Что ты здесь делаешь? — Эм… Ну… Стою? О, что я несу? Зачем я вообще сюда приперлась? Дура, дура, дура! Хеймитч кивает, неловкая тишина все никак не заканчивается. — Умеешь играть? — спрашивает один из мужчин. — Можешь с нами, если хочешь. Я неуверенно смотрю на Хеймитча, будто нуждаюсь в его разрешении. Он равнодушно пожимает плечами. — Да. С радостью. Спасибо. Я переступаю порог и опускаюсь на стул. Протягиваю руку, предлагая перетасовать карты. Разделяю колоду на две равные части и, придерживая края карт кончиками пальцев, позволяю картам из одной части наслаиваться на карты из другой, даю колоде с шелестом слиться. Мама называла это Riffle Shuffle. Игровая тасовка. Простой, но эффектный фокус. Хеймитч снисходительно наблюдает за мной, а вот двое других явно впечатлены. — Круто. Я Оливер, — пригласивший меня протягивает руку. — Эна. — Джонас, — представляется второй низким, хриплым голосом. Я раздаю карты и мысленно улыбаюсь. Неплохой расклад. Но расслабляться не стоит. Я, как и всегда, погружаюсь в игру, испытываю приятный азарт. В отличие от некоторых людей, я всегда знаю, когда стоит остановиться, не ставлю на кон слишком много и не отношусь к этому слишком серьезно. Это способ отвлечься, поговорить с другими людьми и ненавязчиво продемонстрировать свой талант. Раньше на выигрыши, подкопив за пару месяцев, я покупала сладости для младших братьев и сестер. Сейчас ставки не имеют значения. До моего прихода мужчины играли на деньги, но мне нечего добавить в их банк. Все трое обсуждают сплетни, услышанные по телевизору, женщин… — У той дамочки были такие… — Оливер выразительно проводит рукой в области груди, показывая, насколько пышными были формы. — Да ладно. И она на тебя посмотрела? На тебя? — фыркает Джонас. — Да что ты понимаешь! За мной их знаешь сколько бегает? Ну, Эна, скажи? — О вкусах не спорят, — говорю, не задумываясь. Хеймитч смеется и откидывается на спинку стула, а Оливер задумчиво щурится. — Это комплимент или оскорбление? — Все зависит от восприятия, — улыбаюсь я и скидываю последнюю карту. Играть с ними легко: тактика всех троих проста. Хеймитч особенно не задумывается над игрой, Оливер слишком жалеет козыри, а Джонас, напротив, слишком торопится, скидывая хорошие карты. — Не может быть! — восклицает Оливер. — Воспользовалась своим очарованием, и мы проиграли, — подмигивает Джонас и поднимается, хотя за столом у троих еще есть карты и игру можно продолжить. — Нам пора возвращаться. Хеймитч кивает и пожимает им руки. У самой двери Оливер оборачивается и бросает: — Удачи на Арене, Эна. Может, как-нибудь отыграюсь. Тревога, утихшая на некоторое время, поднимается с новой силой. Я нервно сжимаю и разжимаю кулаки, пытаясь успокоиться. — Неплохая игра, — замечает Хеймитч. — Спасибо, — отвечаю я. Голос кажется сухим, надтреснутым. Он скользит по мне внимательным взглядом, оценивающим, вспарывающим кожу, словно нож. Кивает своим мыслям и поднимается. — Спокойной ночи. Возвращайся в постель. И не рассказывай Эффи про игру. Дверь за ним закрывается, а я продолжаю сидеть в оцепенении.       Утром мы с Шоном снова выходим вместе и идем на завтрак. Я вернулась в купе лишь под утро, но сон был неспокойным из-за кошмаров, поэтому сейчас я чувствую себя уставшей и измотанной. Хеймитча нет, зато Эффи тут как тут. Она причитает и жалуется на бестолковых стилистов, говорит о том, как надоело ей работать в Дистрикте 12, как она надеется на нас, ведь если мы хорошо себя покажем, то ее могут перевести. Я только киваю, увлеченная бараниной с черносливом и булочками с корицей, Шон, кажется, вообще ее не слушает. — Вам нравится поезд? Чудесно, верно? — спрашивает Эффи. — Мы едем с огромной скоростью, но это совсем не ощущается! Уже к ужину будем в Капитолии. От упоминания Капитолия мой желудок сжимается, я откладываю вилку. Несколько часов, и я окажусь на финишной прямой, на конце которой меня поджидает смерть. — Каждый день бы на таком катался, — мрачно отвечает Шон, и разговор увядает.       После обеда поезд останавливается на дозаправку. Нам разрешают выходить на улицу даже без сопровождения. Идти-то все равно некуда. Шон решает остаться в купе, а я с радостью выхожу из поезда. Иду вперед по изумрудной траве к маленькому желтому островку одуванчиков. Опускаюсь на землю и глажу цветы, на пальцах остается оранжевая пыльца. Бабочка с черными и синими пятнышками взмахивает крылышками и улетает. Это Махаон. Я смотрю ей вслед. Персефона любит этих насекомых и часто рассказывает о них. Такая бабочка живет не больше двадцати дней. Возможно, мы с ней умрем в один день. Я отмахиваюсь от тревожных мыслей. Срываю цветок за цветком и плету венок. Раньше я часто делала их сестрам. На Луговине много одуванчиков. И ромашек. И колокольчиков. И васильков. Сердце сжимается от тоски по дому и по лесу.       Я заканчиваю венок, когда сзади раздается шорох шагов. Оборачиваюсь и вижу Хеймитча. Впервые за сегодня. Он побрился и выглядит намного аккуратнее, солнечные лучи путаются в его волосах, отчего в них словно вспыхивают искры. Хеймитч внимательно смотрит на цветы в моих руках, лицо его принимает задумчивое выражение, потом он говорит: — Пора возвращаться, золотце. Я хмурюсь в ответ на новое прозвище, но ничего не говорю. Хеймитч протягивает мне руку, и я принимаю помощь, поднимаясь на ноги. Мы молча идем назад, я изредка бросаю на Хеймитча взгляд, пока вновь не оказываюсь в поезде. Двери закрываются, мы начинаем движение. — В последний путь? — спрашивает Шон, стоящий у большого окна. Я усмехаюсь и возлагаю венок на его голову. — Символ короны победителя, которую ты получишь, — поясняю я. О том, что его победа означает смерть двадцати трех других, в том числе и мою, я стараюсь не думать. По крайней мере, не думать так громко, что мысли могли бы облачиться в слова, произносимые губами. Он смотрит на свое отражение в стекле и заключает: — Мне идет. Прирожденный победитель.       Уже через четыре часа мы въезжаем в сияющий… Нет, в блистающий Капитолий, алмаз Панема, и несемся к станции. Мы прижимаемся к окну и смотрим на огромную толпу, ожидающую прибытия трибутов. Одновременно с Шоном начинаем махать и улыбаться, словно все эти люди — наши самые близкие и дорогие друзья. Испытываем мы при этом только жгучее отвращение. Двери открываются, и мы в сопровождении Хеймитча и Эффи шагаем в разверзнутую пасть Капитолия. Смиренно встаем пред тобой на колени и клянемся в любви навсегда…