Терновый венец

      Есть такая легенда — о птице, что поет лишь один раз за всю свою жизнь, но зато прекраснее всех на свете. Однажды она покидает свое гнездо и летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдет. Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поет, умирая, что этой ликующей песне позавидовали и жаворонок, и соловей. Единственная, несравненная песнь, и достается она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах. Ибо все лучшее покупается лишь ценою великого страдания… По крайней мере, так говорит легенда.

«Поющие в терновнике» Колин Маккалоу

      Энотера       Апрельское небо прозрачное. Облака плывут по нему медленно, очень медленно. Я касаюсь рукой холодного серого камня. — Привет, Лукас. В такие дни, как сегодня, меня накрывает тоска. Я скучаю по тем, кого нет рядом, скучаю по себе прежней. Сегодня мне сорок девять. Когда-то я думала, что моя жизнь окончится на отметке семнадцать. Мир изменился, Голодные Игры больше не проводят, а четвертое июля теперь просто день рождения Хеймитча. Наши дети не задумываются, что это дата — дата, когда двадцать три из двадцати четырех приговаривались к смерти. Они изучают Игры в школе, они знают, что мы были победителями. И знают, в честь кого их назвали. И каждый год ЭмКей просит Хеймитча выступить в школе, рассказать об Играх, и он идет туда ради нее. И снова вспоминает все, что так хотел бы забыть. У них есть тайный договор, о том что меня расспрашивать не нужно. Он оберегает меня от всего дурного и дети поступают так же. Мне бывает страшно каждый раз, когда я отпускаю их в школу. Мне было страшно, когда я первый раз взяла их на руки. Правильно ли я сделала, что позволила им жить в этом мире? И пусть я бесконечно хотела стать матерью и не могу представить себя без них, каждый раз я засыпаю с глубоким чувством вины. Кошмары теперь снятся мне намного реже. Я больше не кричу ночью. Я знаю, что Хеймитч рядом. И не хочу будить его, тревожить. Я играю с детьми Китнисс и Пита, а дочь Ариадны часто возвращается из школы с Сидом. Эта жизнь нормальная. Обычная. В ней нет потрясений. И можно просыпаться утром, зная, что дожить до вечера — не проблема. Поверить в это — вот что сложно. — Ты был бы счастлив здесь, — говорю я. — Я скучаю по тебе. На мой свист отзываются сойки. Нужно идти домой. Я прохожу по восстановленным улицам, мимо чистых и аккуратных домов. Все будет хорошо, напоминаю я себе снова. И снова. И снова.       Хеймитч       Я вытаскиваю из духовки горячий пирог. Собаки крутятся у меня под ногами, виляя лохматыми хвостами. Животных у нас дома много. Даже слишком. Но каждый раз я не могу отказать ЭмКей и Сиду, потому что это означает одно: они могут любить животных и им не нужно охотиться, чтобы выживать. За пятнадцать лет я привык к спокойной жизни настолько, что научился засыпать без ножа под подушкой. Большое достижение, стоит отметить. За эти годы я позволил себе по-настоящему попрощаться с теми, кого любил. И хотя я ненавижу вспоминать Игры, своим детям я о них рассказал. Я рассказал им не только о бойнях, но и о том, что было за пределами Арены. О дружбе, которая у меня была, о Тринадцатом, о Котле, о песнях. Китнисс несколько раз предлагала мне сделать записи в ее книге Памяти. Сначала я отказывался. Зачем? Я помню все очень хорошо, а имена моих детей стали лучшей данью уважения. Мейсили Катрин и Сид Шон. Мы назвали их так не только для того, чтобы почтить погибших, но и для того, чтобы они выросли сильными, добрыми и смелыми. Как те, в честь кого были названы. Незримо призраки прошлого скользят по нашей жизни в солнечных лучах и в дуновениях ветра. И все же я сдался. И написал о Ма, о Сиде, о Ленор, о Луэлле, о Мейсили, об Ампере и об остальных. И с каждой строчкой я чувствовал себя свободнее. За пятнадцать лет Панем восстановили. Ничто больше не напоминает о войне. Вместо Арен установили мемориалы с именами погибших трибутов. Но перед каждым июлем я не могу спать. Кошмары рвут мой разум на части. Но я знаю, что должен держаться. Не только ради себя, но и ради Эны и детей. На верхней полке стоит металлическая коробка, в которой мы храним письма и фотографии. Каждый год мы собираемся у кого-то из наших друзей или у нас, чтобы не терять связь. Наши узы слишком прочные, чтобы забыть о них. И я лишь хочу, чтобы мои дети были счастливы. — Все готово! — кричит Мейсили. Ее черные волосы заплетены в две косы, а зеленые глаза горят от радости. В свои четырнадцать она очень высокая, но ловкая и быстрая, со звонким голосом. Кошка на ее руках мурчит. — Мама идет! — предупреждает Сид. Его белокурые кудри слегка взъерошены, серые глаза прищурены. Ему сейчас двенадцать. Эта цифра больше не пугает. Приобняв их за плечи, я жду, пока откроется дверь. Эна появляется на пороге. — С днем рождения! Они едва не сбивают ее с ног, и она смеется. А потом я коротко целую ее. И напоминаю себе, что все будет хорошо. Снова. И снова. И снова.