Терновый венец

Странно, что мы, способные так сильно страдать, причиняем так много страданий.

      Катрин       Какой-нибудь философ из Первого дистрикта под дешевое пиво мог бы сравнить жизнь с ожерельем. Драгоценные камни дней нанизывают на тонкую леску судьбы. У кого-то это бриллианты, сияющие в тщеславном свете. У кого-то загадочные и благородные изумруды. У кого-то сапфиры, дышащие томными мыслями и высокими размышлениями. У кого-то череда мрачных агатов и солнечного янтаря. А у кого-то, вроде меня, фальшивки-стекляшки.       Но я не из Первого. И даже дешевое пиво мне не по карману. Разве что сивуха-самогонка. Я из тех, кто рубит дрова и тем самым прогрызает себе жизнь на еще один день. И раз уж большую часть времени я провожу в лесу, то и люди теперь кажутся мне похожими на деревья. У одних мощный ствол, а внутри — труха. Другие — хиленькие и тоненькие, но ветер только гнет их, не ломает. А есть сухие коряги, не дающие расти другим деревьям.       Затянув пояс платья и поправив резинку на волосах, бросаю взгляд на фотографию мамы. Ее лицо здесь ничего не выражает. При жизни она была мне самой близкой подругой, а после смерти стала совсем чужой. Никогда не снится и не мерещится в силуэтах на улице. Даже Коул простил мне мою ошибку, мое предательство. Вот щурится со своей фотографии. А она не смогла. Все-таки мы с ней очень похожи. — Пожелайте мне удачи, — говорю я их неподвижным изображениям. — Хотя не стоит, сегодня и так будет достаточно пожеланий.       День пасмурный, но теплый, слабый ветер редкими порывами проносится над землей и сворачивается под кустами, ныряя в теплую опавшую хвою. Миротворцы стоят по периметру площади, и я чувствую, как к горлу подступает тошнота. Мне мерещится скрип веревки, и я застываю, глядя туда где стояла виселица. — Чего встала, дура? — меня толкают в спину. Обернувшись, я пихаю мужика в грудь и довольно сильно. Попадаю в солнечное сплетение. — Слышь, руки не распускай, урод, — отвечаю грубо, чтобы точно дошло. По побагровевшему лицу понимаю, что конфликт не исчерпан. Но продолжение не следует, потому что к нам подходит миротворец. — Разошлись по местам, — приказывает он. Подняв руки, молча отхожу туда, где стоят мои ровесницы.       Линда Гросс ведет церемонию как обычно. Нудно. Приходится приложить усилия, чтобы не обернуться и не поискать в толпе Коула и маму. Их нет. Нет. Напоминая себе об этом, чуть не пропускаю момент, когда Линда вытаскивает из первого шара бумажку с именем. Я прикрываю глаза, представляя молнию, которая вот-вот попадет в одно из деревьев. — Катрин Финис. Мое имя током проносится у меня под кожей. На глаза наворачиваются слезы… от облегчения. Шаг, еще один. Идти навстречу смерти на удивление просто. Я оглядываю толпу с возвышения сцены и замечаю Алекса. Все внутри меня пропитывается жгучим ядом, когда он, почувствовав мой взгляд, ухмыляется. Его молния в прошлом году миновала. Теперь ему девятнадцать, и Жатва с Играми для него такое же развлечение, как и для капитолийцев. Неужели его грех легче моего? Хотя чего уж там. Даже Каину Бог дал жену и отправил в ссылку, наградил печатью, но не убил. — Сэл Амбер. Мальчик плетется к сцене, опустив плечи. Один раз оборачивается к беременной женщине, вокруг которой собралось еще четверо маленьких детей. Она поправляет выцветшую шаль, и Сэл понуро продолжает свой путь. Он кажется невзрачным, почти прозрачным. Мальчик-призрак. Мальчик-тень.       Во дворце правосудия ко мне приходит Алекс. Я не удивляюсь. Одно его присутствие выжигает дыру в моей груди в том месте, где должно быть сердце. Он отравляет собой воздух, лишает меня возможности дышать. — Вот как бывает, да? — тянет Алекс, медленно подходя ко мне. Я молчу и кривлюсь, когда он поддевает пальцами мой подбородок. — Ну ладно, Котенок, сделай лицо попроще. От прозвища, которое дал мне Коул, я отшатываюсь. Как смеет он называть меня так? Он… Темные глаза Алекса сияют от мрачного, горького удовольствия. — Прошло столько времени, а ты все еще злишься, считаешь меня злодеем. — У меня есть на это право. — В самом деле? — фыркает он. — А ты кто? От денег ты не отказалась. Дешево себя продала. Я бью его по лицу, но от этого он лишь забавляется. Его дыхание становится чаще и глубже, Алекс облизывает губы, и я содрогаюсь от страха и отвращения. — Я за свою ошибку заплачу сполна, — отвечаю я. — Это называется ошибкой? Какое мягкое слово ты выбрала. Алекс медленно обходит меня, касается моей спины, перебирает волосы. Я не могу пошевелиться, хотя горю внутри от ненависти. Если бы только Коул знал… Даже тогда он не перестал бы любить своего больного урода-брата. И меня бы он простил и продолжил любить. От этого только хуже. — Будет интересно взглянуть на тебя на Арене. Ты будешь смотреться восхитительно в крови своих врагов. — У меня там нет врагов, — шиплю я и, вырвавшись из тяжелого оцепенения, отталкивая Алекса. Вот мой враг, но его я не могу уничтожить. Коул слишком его любил. Еще один враг сидит внутри меня. С ним я разберусь на Арене. — Попытайся вернуться, детка. Без тебя будет уныло. Я стискиваю зубы и сдерживаю рвущийся крик. Я не вернусь. Вернуться должен тот, кто достоин жить. Это не я.       Капитолий меня не впечатляет, я слишком его ненавижу. Едва обращая внимание на последние дни, изучаю трибутов. Мой земляк не переживет Игры и не слишком цепляется за жизнь. Однажды я спрашиваю его: — Сколько детей в твоей семье? — Десять, — отвечает он. Голос у него ломается и звучит резко, противно. — И после моей смерти их недолго будет девять. А может, новый родится раньше. Больше мы почти не говорим. Я едва замечаю его и, когда на него смотрю, словно вижу стену за его спиной. Из всех мне больше всего нравится девушка из Двенадцатого. Ее имя звучит приятно и тягуче, остается на языке вкусом меда и золота. Энотера. В ней есть теплый огонек жизни, но она не слишком выделяется среди остальных. Всего-то овечка, боящаяся ножа, приготовленного для ее заклания. Отвернувшись от нее, бездумно бью грушу. Чужие руки ложатся мне на талию, поправляют позу. Я поднимаю глаза и вижу Атроша. Его лицо спокойное, едва выражает какие-то эмоции. Он похож на огромный камень, который не сдвинуть с дороги и которому нет дела до всего мира. Его пальцы быстро скользят от моих плеч к запястьям, заставляют расслабить руки, правильно сжать кулаки, правильно бить. Я смотрю не на грушу, а на его губы, ни разу не разомкнувшиеся, чтобы выпустить на волю слова. Машинально ударяю грушу пару раз, и Атрош отпускает меня, уходит, ни разу не обернувшись. И я заставляю себя не смотреть ему вслед.       Так я приглядываюсь к трибутам, запоминая их слабые и сильные стороны. Необязательно уметь драться, чтобы победить в битые. Достаточно один раз заглянуть противнику в душу. Это я неплохо умею. Я запоминаю имя каждого, учусь угадывать мысли по мимолетно изменившемуся выражению лица и больше не сомневаюсь в том, что легко смогу подобрать ключ к победе, вот только его я собираюсь вручить другому. Несправедливо, что жизнь достается тому, кто ее не жаждет. Несправедливо, что я живу, пока Коул мертв по моей вине. Несправедливо, что кто-то, заслуживающий чего-то большего, не вернется с Игр. На индивидуальных показах я отрубаю манекену голову топором с одного удара. Так просто выходит тогда, когда представляешь своего врага. Есть много лиц, которые я могу представить. Есть и мое лицо. Мне интересно, какие поставят баллы. Я не признаюсь себе, что почти отчаянно всматриваюсь в лицо Атроша на фотографии. Это глупо. Это незаслуженно. Свой балл я забываю моментально, едва исчезает с экрана цифра. Энотера стоит на одной ступени с профи. Это интересно.       На интервью нас наряжают со всем старанием. Ладно, это я приукрасила. Наши стилисты пьяны настолько, что в гримерке запотевают зеркала. И в своем дурацком платье я чувствую себя шваброй, на которую надели кандибобер и балетную пачку. Я хмыкаю, вспомнив вдруг, как после смерти мэра или его заместителя по телевизору в Седьмом показывали капитолийский балет. — Лучше не ухмыляйся, а то похожа на жабу, — заплетающимся языком говорит стилистка. — Дело не в ухмылке, а в платье. Это же ты выбрала цвет болотной тины. Она не реагирует, только громко икает и, махнув рукой, уходит. Второй глаз мне приходится докрашивать самой, так что и макияж выглядит странно, нелепо. Мне все равно.       За кулисами я киваю Атрошу, которому предстоит выйти на сцену первым. Он похож на скалу, на вековой дуб. Непоколебимый, невозмутимый. Жизнь камня и дерева проходит на одном месте. И умирают они стоя, забываясь мгновенно среди других деревьев и камней. В фальшивые ответы на фальшивые вопросы я не вслушиваюсь. Голоса сливаются для меня в негромкий гул, изредка перебиваемый смехом. Я смотрю на то, как один за другим люди уходят на сцену, чтобы завоевать дешевую любовь бездушных людей. Перед собственным выходом, я улыбаюсь Энотере и замечаю, как тревожно она заламывает пальцы. Осинка с дрожащими листочками.       Игры начинаются зрелищно, кроваво. Оторванные конечности надолго запомнятся зрителям. Энотера проносится мимо, словно лань, чтобы успеть обзавестись оружием. Равнодушие к смерти или дикая жажда жизни? Мне бы достать топор, но меч или нож тоже подойдут. Все лучше, чем голые руки. Я оказываюсь в центре кровавого месива, подбираясь ближе к Рогу. Над моей головой проносится сияющее смертоносное лезвие, я уклонюсь, а в следующий миг нападающий сам лежит на земле, убитый Атрошем. Я не благодарю, он этого не ждет. Один короткий взгляд глаза в глаза, и мы расходимся. Не союзники и тем более не друзья. Лучше нам не встречаться на Арене.       Игры — воспевание жестокости. Убийства, переродки, отчаянные попытки выжить, спастись. Я иду по Арене, словно не трибут, а сторонний наблюдатель. Не лезу в пекло и не отсиживаюсь в укромном местечке, если таковые здесь есть. Смерть издевательски обходит меня стороной. Даже не так. Она вообще не подходит ко мне достаточно близко, чтобы проверить, проснется ли во мне тогда жажда жизни. Я смотрю на фотографии павших трибутов, испытывая сожаление и вместе с этим безразличие. Словно первая эмоция — всего лишь попытка сохранить в себе слабое подобие хорошего человека, но мне настоящей абсолютно все равно. Нас остается шестеро. Почти пятеро. Я стою за деревом, скрытая мраком ночи, и наблюдаю за тем, как израненная Эна склоняется над Бист. Овечка жалеет умирающего волка. Мне интересно, добьет она ее, бросит лежать в одиночестве или будет лживо обещать, что все сложится хорошо. Но Эна так не поступает. Едва держась на ногах, она дотягивается до спонсорского парашюта и вкалывает содержимое подарка Бист. Я почти уверена, что это морфлинг. Бесполезная трата. Глупое милосердие. Я поджимаю губы, потому что к глазам подступают слезы. Я ненавижу эту девчонку за то, что она настолько лучше меня. В шуме листьев мне мерещится голос Коула. Это не глупость. Я делаю это, потому что хочу быть человеком. И если за это меня повесят, то пусть. Пока они будут затягивать петлю у меня на шее, я буду счастлив, потому что сделал все, что мог, и знаю, что кому-то на мою смерть… на мою жизнь не все равно. Понимаешь? Я не понимала. И не понимаю. И не пойму. Грохот пушки означает, что Бист мертва. Вот нас и пятеро. Эна не успевает уйти. Райот высовывается из-за дерева и, подобравшись к ней, сваливает на землю. Она трепыхается, как птичка, и кричит, когда он ранит ее крылышко. И пытается бороться из последних сил. Я стою в толпе, когда бесстрашному и уже не моему Коулу предъявляют обвинения. Я молчу, когда его шея ломается в петле. Я не двигаюсь с места. Я позволяю ему умереть в тишине. Не медля больше ни секунды, я вонзаю свое оружие в тело Райота, принося ему слишком легкую для такого шакала смерть. Маленькая птичка лежит на земле. Больше она не может бороться, но в глазах огонь не потух. — Ну привет, золотая девочка. Я упираю острие меча ей в горло, немного надавливаю. Интересно, увижу ли я в ее взгляде страх? Наклоняю голову, рассматривая ее, выжидая. Только ярость, ненависть. Ухмыльнувшись, рывком поднимаю на ноги и удерживаю, когда она пошатывается. — Что, ноги не держат? Она не тратит силы на ответ. Достает нож. Я едва сдерживаю смех. Грязная, дрожащая, измотанная. И все еще надеется. Убить ее так просто. Сейчас ее можно сдуть с лица земли, словно пылинку, никто и не вспомнит. Но я не могу, не хочу. Я чувствую тупую боль в груди, когда смотрю на нее. Слезы подступают к глазам, чтобы никогда не пролиться. — Ты и шага ко мне сделать не успеешь, — замечаю я. — Чего ты хочешь? Убить меня? Ну так давай! Руки дрожат? — Если бы хотела убить, сделала бы это, когда ты лежала на земле без ножа. — Тогда почему не сделала? — Возможно, я не добиваю беззащитных. В отличие от мальчишки из Второго. Ее губы кривятся то ли от презрения, то ли от недоверия. То ли от всего сразу. — Очень благородно, — выплевывает она. — Заключим союз? — предлагаю я. Она опешивает, изумление проступает на изможденном лице. — Ты чокнутая. — Я весьма непоследовательна, — фыркаю я, протягивая ей ладонь. И вдруг замечаю, что по земле бегут сотни или даже тысячи жуков. — Что они делают? — Бегут. Не хотела бы я знать, от чего. Мы бросаемся за жуками, убегая от неизвестной опасности. Вскоре все становится понятно: по земле стелится густой туман. Его щупальца обжигают кожу. Смертельный, ядовитый подарок распорядителей. Жуки прячутся в Роге, мы поступаем так же, прижимаясь к дальней стене. — Думаешь, он сюда не проникнет? — спрашиваю я, тяжело дыша. — Других вариантов все равно нет, — устало отвечает Эна. Я смотрю, как туман заполоняет собой вход, но не просачивается внутрь, будто столкнувшись с невидимым барьером. Перевожу взгляд на Эну и обнаруживаю, что она уже спит.       Прохладная вода озера вместе с каплями дождя слизывает усталость и напряжение, скопившиеся в теле с самого начала Жатвы. Я расслабляюсь, позволяя воздуху расправить мои легкие. Мне почти хорошо, почти свободно. Эна ложится на идущую рябью от дождя поверхность и закрывает глаза. Спокойная, уставшая. Острые кости выпирают из-под тонкой, раскрашенной фиолетовыми синяками и бурыми кровоподтеками. Бабочка со сломанным крылышком. Красивая, но такая жалко-беспомощная. Я зашиваю рану на ее руке, края кожи послушно стягиваются, стежки выходят ровными и аккуратными. Идеальная работа. Эна наблюдает за мной, задает вопросы, сбегая от тишины, от страха. Ей хочется узнать обо мне, чтобы поверить. Напрасно. Мне не стоит доверять. Ее жизнь — лишь разменная монета в моем искуплении. Зря она видит во мне союзника, надежду. Опасная иллюзия. Отстирав и высушив одежду, мы одеваемся, и я замечаю пасущегося на берегу оленя. — Поохотимся? — предлагаю я. Эна достает нож, ее шаги невесомые, даже не приминают траву. Под моей ногой ломается ветка. Олень поднимает голову с раздвоенной окровавленной пастью. Ужас ледяным дыханием обжигает внутренности. Как легко добыча может превратиться в хищника! Мы уносим ноги прочь. Оказываемся в чаще, взлетаем на дерево. Теперь я ощущаю нормальный человеческий страх за свою жизнь. Это приносит огромное наслаждение. Олени прогрызают ствол дерева, и мы падаем на землю, держась за руки. Я сражаюсь, удар за ударом выторговывая у смерти лишние минуты жизни. Адреналин кипит в крови, а кожа покрывается потом. Я наслаждаюсь разгорающимся в груди огнем и острым чувством страха, когда понимаю: мне не выжить. Конец. Конец не наступает. Эна убивает одного из оленей, давая мне выжить. И снова на секунду на ее месте мне мерещится Коул. Он призывно улыбается мне и исчезает, оставляя меня в серой реальности, где его нет. — Ты спасла меня, — хрипло говорю я, пытаясь совладать с дыханием. — Мы в расчете. Я кривлюсь. Глупая девчонка. — Снова твои расчеты. Мы на Арене, здесь никто никому ничего не должен. Мы садимся на землю у Рога. Теперь мы все-таки союзницы. И я сажусь к ней ближе и тихо рассказываю историю, без капли сомнения меняя некоторые факты. Все же мы на Арене. Здесь не место беспредельной искренности. И Коулу было бы больно, если бы своими словами я подставила его брата. А я уже причинила ему достаточно боли. Я рассказываю о попытке спасти беглецов и товарищей, я рассказываю о казни. Но умалчиваю о том, что Алекс узнал о планах Коула и без зазрения совести продал его миротворцам. Я тогда шла домой и по непонятной причине выбрала более длинную дорогу. Вечер был теплым и тихим. Я увидела их в темном проулке. Алекс пожал главе миротворцев руку и спрятал мешочек в карман. — Что ты сделал? — спрашиваю я, когда он вышел из проклятой подворотни. — Ты рассказал ему? На его лице нет ни испуга, ни вины. Только ухмылка. — Мне неплохо заплатили. — Они повесят твоего брата! — мне хочется выкрикнуть эти слова, но я знаю, что голос повышать нельзя. Я отступаю, чтобы броситься к Коулу, рассказать ему, предупредить. — Бежишь к нему? Уже поздно, Котенок. Дело сделано, пути назад нет. Подумай, хочешь ли ты, чтобы он умирал, зная, что его заложил собственный брат? Ему будет очень тяжело, ведь он такой чувствительный. Или дашь ему умереть с наивной верой, что кому-то он нужен? — Мне он нужен! Алекс достает немного денег из мешочка и протягивает мне. Я смотрю на него с яростью, это его забавляет. — Конечно. А твоей матери нужны лекарства. Можешь бежать к Коулу, у которого нет шансов, а можешь взять деньги и позаботиться о маме. Выбор за тобой. Я застываю, словно кролик перед удавом. Нужно отбросить его предложение, нельзя сомневаться. Но я сомневаюсь. Я думаю об улыбке Коула и о бледном лице мамы. Два самых важных человека в моей жизни. И теперь я должна выбрать. И я беру деньги. — Я всегда знал, что мы с тобой похожи. Алекс крепко сжимает мой подбородок и целует, обжигает, отравляет, разрушает. Я вырываюсь и бью его кулаком по лицу, но мой смазанный от слепой ненависти удар не может смазать его ухмылку: она становится только шире. Через два дня Коула и остальных вешают на площади. — У тебя его взгляд, — говорю я случайно и пугаюсь того, что эти слова слетели с моих губ.       Последний акт наступает тогда, когда Атрош ловит меня в лесу и угрожает мне оружием. Я угрожаю в ответ. Его руки меня не пугают. Он медлит. На камне появились трещины. Дурной знак. Эна, как верный рыцарь, появляется рядом, чтобы спасти меня, и не задумывается о том, что тогда мы останемся вдвоем. — Заключим союз до утра? Акт о ненападении. В честь годовщины смерти моей матери. Она умерла поздней осенью. После смерти Коула она не смотрела на меня так же, как прежде. Наши отношения стали такими же, как ноябрьский ветер, унесший ее душу. Она не могла знать, что я сделала. И все-таки она знала. Одна ложь, другая. Наплевать. Пути назад уже нет. Я предлагаю союз, потому что не могу выбрать. Кажется, все очевидно. Но они оба мне нравятся. Золотая девочка с ранеными крыльями и мальчик-камень, нагретый лучами солнца. Мы заключаем союз и садимся у костра. Эна молчит, погруженная в свои мысли. Я же спрашиваю у Атроша о его жизни. Мне хочется узнать его. Унести с собой память о нем. Заглянуть за каменный фасад. Наши пальцы почти соприкасаются, и это почти травит мою душу. Мне хочется плакать. Я делаю выбор, но не до конца. Мне нравится глухая непоколебимость, но жизни нужна искра. Поэтому я предлагаю Атрошу воду, подслащенную ядом. Он берет флягу, и наши пальцы все-таки соприкасаются. Меня пронзает ток. Не пей! Не пей! Выживи! Победи! Он делает глоток. Камень рассыпается в пыль. Прекрасный сильный дуб пронзает молния, и он сгорает за мгновение. — Вот мы и остались вдвоем, золотая девочка. Я бросаюсь на Эну, и она снова сражается, словно кошка. И ее решимость исчезает, когда я обхватываю ее руку и пронзаю ножом мое собственное тело. Я явственно ощущаю, как острее разрезает кожу, нервы, вспарывает плоть. — У тебя его глаза, — снова повторяю я. В ее зеленой радужке сверкает пламя костра. — Когда появится искра, позволь ей разгореться в пожар. Слова выходят последним сиплым выдохом. Ноябрьский ветер затихает. Глаза Коула зеленые. Глаза Коула синие. И небо над нами такое безграничное…