Терновый венец

Иногда ей просто хотелось остановить кого-то на улице, кого-то хорошего, доброго с виду, и сказать: «Мне плохо».

      Бист       Резко развернувшись и прокрутив меч, я бью соперника эфесом, а потом толкаю его ногой в грудь. Разгоряченная и увлеченная боем, я готова нанести еще серию ударов, сломать ему кости, залить маты его кровью. Свист тренера меня останавливает. Я выдыхаю, сдувая несколько прилипших ко лбу прядей. Невольно смотрю на отца, сидящего на трибунах. Его лицо ничего не выражает. — Хорошо, на сегодня достаточно. Точно планируешь вызваться? — спрашивает Вепон. Он победил в Играх лет двадцать назад, с тех пор работает в Академии. — Да, мое время пришло. Маме было шестнадцать, когда она победила. Не хочу отставать. — Она была сильной, очень кровожадной, — усмехается он. О, знал бы он, какие мысли были у меня в голове минуту назад. Я унаследовала от нее многое. — Неужели сильнее меня? — Хм, у тебя есть все шансы, Бист. Парень, которого я уложила на мат, поднимается, прижимая руку к ребрам. — А что насчет меня? Я смеряю его насмешливым взглядом, а Вепон презрительно поджимает губы и, развернувшись, уходит.       Быстро переодевшись и смыв пот, я выхожу на улицу. Отец курит на крыльце Академии. Услышав мои шаги, поворачивается. И по обыкновению съеживаюсь под его ледяным взглядом. Не говоря ни слова, он бросает мне ключи от машины. Я не позволяю себе улыбнуться: раз разрешает мне вести, значит, доволен. Мне нравится наша машина. Черная, блестящая, очень ухоженная. Ее отец любит намного больше, чем нас. Для жителя дистрикта автомобиль — невероятная роскошь, но только не в том случае, если ты победитель или вдовец победительницы. После смерти мамы денег стало меньше, но все же мы куда богаче большинства соседей.       Переключившись с нейтральной передачи на первую, трогаюсь с места и уже через минуту еду на четвертой по украшенным флажками улицам. Дистрикт подготовили к Жатве, чтобы на камерах все выглядело красиво. Жаль, что поездка быстро подходит к концу. От Академии до Деревни Победителей не больше десяти минут на машине. — Одевайся и спускайся, через час выходить, — отдает распоряжение отец, пропуская меня в дом. Перевесившись через перила, за мной наблюдает младшая сестра от новой женщины отца. Она с любопытством поворачивает голову из стороны в сторону, но ничего не спрашивает и не говорит. Наверное, ей интересно, стану ли я добровольцем на Жатве, но нашем доме действует несколько правил. Первое, как и всегда бывает с пунктом под номером один, простое: не спрашивай и не рассказывай. Я следую ему неотступно, как и остальные члены семьи. Оно просто прекрасно облегчает жизнь. Никаких драм, переживаний, разговоров, когда приходится вежливо выслушивать чужое нытье. Каждый здесь сам по себе, а это дает много свободы. Задавать вопросы может только отец, ну и раз в месяц он собирает всех в гостиной и разрешает обсудить некоторые темы.       Закрыв за собой дверь и оставшись в тишине собственной комнаты, я позволяю себе прилечь на кровать. Матрас жесткий, но расслабившееся тело отзывается приятной болью в мышцах. Если все пройдет как надо, то через несколько часов я буду ехать в поезде в Капитолий, чтобы сражаться за честь своей семьи. Я прикрываю глаза, представляя себе Арену и сам город, всех этих глупых пестрых людей… Тело вздрагивает от ощущения падения. Проснувшись, я вскакиваю на ноги и смотрю на часы. Прошло полчаса! Вот дерьмо. Начинаю судорожно перебирать вещи, выбирая подходящий наряд. Первое впечатление очень важно. От этого зависит то, какую роль можно будет играть. Наконец останавливаюсь на подходящем комплекте: кожаные брюки и куртка, облегающая майка. К ним подходят ботинки на толстой подошве. Застегиваю молнию на куртке и смотрю на свое отражение. Вся в черном, выгляжу как воин. Расправляю плечи и вскидываю подбородок. Расчесываю волосы пальцами. Внимательно разглядываю свое отражение в зеркале, отмечая каждый изъян. Отец входит в комнату без стука, как и всегда. Я резко отшатываюсь от зеркала и опускаю взгляд. — Хватит любоваться. Надеюсь, ты не рассчитываешь, что смазливая мордашка поможет тебе победить? Если бы ты была хотя бы на четверть хороша как твоя мать, то, может, имела бы шансы. Но ты — это всего лишь ты. Поэтому соберись. Идем. Такая тирада всего лишь за то, что я посмотрела в зеркало перед выходом. Закатив глаза, когда он отворачивается (второе правило — не закатывать глаза и не показывать раздражения, чему следовать сложнее, но тяжелый удар всегда помогает принять верное решение), я следую за ним. Внизу шумят мои кузены и кузины, всем им еще нет двенадцати, поэтому на Жатве участвовать буду только я. Я немного волнуюсь. Бросаю взгляд на мамину фотографию в позолоченной рамке. Ее взгляд строгий и одновременно презрительный, лицо равнодушное. Такой я ее и помню. И правда очень красива. Как говорила бабушка, прекрасна, словно зима. Мама редко проявляла чувства. Обычно она держалась отстраненно. Она идеально вписывалась во всю эту систему с правилами. Жаль, что ее сейчас нет рядом. Она могла бы дать пару дельных советов об Играх.       С нами отец берет свою женщину и их старшую дочь. Вместе мы добираемся до площади, где уже собрались люди. Младшие стоят со скучающими лицами. Даже если кого-то и вызовут, на Арену отправятся добровольцы из старших. Я бросаю взгляд на миротворцев, вставших по периметру. Их винтовки опасно поблескивают на солнце. Проходящие мимо задевают меня плечами, и я недовольно морщусь. Вхожу в общий поток и жду, пока он вынесет меня к месту рядом с шестнадцатилетними. Заняв позицию, снова оглядываюсь, прикидывая, кто еще захочет вызваться. Конкуренция большая, нельзя прощелкать возможность. На сцену поднимается Лаура в золотом платье-сетке и разноцветными волосами, закрученными в рожки. Выглядит она нелепо. — Дамы и господа! Приветствую вас на церемонии Жатвы, посвященной шестидесятым Голодным Играм. Пусть удача сопутствует вам! — произносит она и сверяется с текстом на бумажке. — Менторами в этом году будут Мессалина Лерви и Калигула Авид. Поприветствуем их! Они поднимаются на сцену. Мессалина в облегающем белом платье с глубоченным декольте, с Калигула в мятом костюме, пьяный и всклокоченный. Да, не лучший расклад на этот год. Хотя… У Мессалины на счету двое победителей, а у Калигулы — пять, но сомневаюсь, что это его заслуга. Лаура продолжает болтать, трещит про договор и говорит про волшебный и уникальный фильм. Наконец она умолкает и включает то самое произведение искусства, которое все мы уже сотню раз видели. Из года в год меняются только кадры, закадровый голос же остается неизменным. Если бы не тупые дальние дистрикты, то нам бы не приходилось так долго стоять здесь. Я бы уже давно стояла на сцене, получив гордое звание трибута.       Проходит вечность, прежде чем Лаура подходит к чаше с бумажками и вытаскивает одну. Но перед тем как распечатать и прочесть имя, она поднимает взгляд и спрашивает: — Есть добровольцы, готовые представить Второй дистрикт на Играх и показать свою смелость и силу? — Я доброволец! — вскидываю руку сразу, пока еще кто-то не успел раньше. Объективы камер сразу устремляются ко мне. Я выхожу из общего строя и иду к сцене. Держу голову высоко поднятой, чтобы показать: я намерена победить. Отца не видно за другими людьми. Я одергиваю себя. Хватит выглядывать его! Выглядит жалко. — Как тебя зовут? — спрашивает Лаура. — Бист Лафер. Она громко повторяет мое имя в микрофон под одобрительный гомон собравшихся. Дети в первых рядах смотрят с восхищением, хотя некоторые трясутся от страха, а старшие — с уважением, недовольством или облегчением. Последних я считаю трусами. Среди парней тоже находится доброволец. Смазливый мальчишка… Симпатичный, ладно. Но есть в нем что-то скользкое, змеиное. Или мне только кажется? Его зовут Райот Фитц. Я видела его в Академии пару раз. Он сжимает мои пальцы слишком сильно, но я сдавливаю его руку в ответ, чтобы он думал, будто может меня напугать или сломать. Я без колебаний вырежу его легкие и надую из них воздушные шары для капитолийских детей. Выживет один. Это буду я.       Прощание с отцом выходит коротким. Меньше минуты. Он просто кладет руку мне на плечо и говорит: «Не опозорь имя своей матери. И не забывай, неудачников в нашей семье не чтят ни при жизни, ни после смерти». Это все. Потом я жду в тишине, невольно размышляя о том, сколько людей пришло к Райоту. Что бы сказала моя мать? Дала бы совет? Обня… Я мотаю головой от отвращения. Мерзость. Я что, и правда мечтаю об этом? Тогда лучше перерезать себе глотку в самом начале Игр. Размазне до финала не дойти. В поезде я снова встречаю Лауру, Мессалину и Калигулу. Они расспрашивают нас о себе, Мессалина делает пометки, а Калигула просто пьет коньяк. Лаура вслух размышляет о том, кто мог бы на нас поставить. — Прежде чем я спрошу о ваших способностях, вы должны определиться, будете ли вы заключать союз, — говорит Мессалина. — Ее мать была победительницей, если она пошла в нее, то я не против, — отвечает Райот. Его манера меня бесит. Нахальный урод. — Не думаю, что ты мне очень нужен. Но за союзниками легче следить, они всегда на виду. Заключим союз. Мессалина одобрительно вскидывает брови, а Калигула булькает коньяком. Мы еще полчаса обсуждаем варианты стратегий, смотрим повтор Жатвы. Все слабаки, кроме профи, пожалуй. Это будет несложно. Затем накрывают на стол, и мы едим, коротко переговариваясь ни о чем. Когда Мессалина и Калигула уходят, Райот ухмыляется. — Что ж, это будет весело. Нет странного чувства от мысли, что едем мы вдвоем, а вернусь я один? Я говорю с будущей мертвячкой… Я закатываю глаза. Либо вернусь я, либо умрем мы оба. Вслух решаю не произносить. Раздраженно отбрасываю салфетку. — Ой, да не злись, просто шучу, — его рука вдруг ложится на мое бедро. — Мы же союзники все-таки. На мгновение я замираю. Оттолкнуть или согласиться? Может, согласие принесет мне выгоду. Под кожей холодной волной расползается отвращение. — Если не хочешь узнать, с каким звуком ломаются пальцы, то лучше держи свои руки при себе, — шиплю я. Он со смехом поднимает ладони вверх, сдаваясь.       В Капитолии все проходит гладко. Мы выглядим отлично, я все делаю идеально. Без труда завожу знакомство с профи, но Рэм из Четвертого — высокомерный осел, а Атрош из Первого — молчаливый урод. Плевать. Нам не нужны все. Да и альянс только на первые дни Игр, потом каждый сам за себя. Сейчас же мне нравится смеяться вместе с остальными профи над жалкими костюмами и хилыми телами трибутов из других дистриктов. Я чувствую себя уверенней. На индивидуальных показах я сношу головы манекенам и подмигивая Лукеру — главному распорядителю. Не сомневаюсь в высокой оценке. А для интервью мне приносят роскошное черное платье, облегающее фигуру и сверкающее, словно кожа змеи. Я блистательна, мать вашу. Калигула долго разглядывает меня, снова попивая коньяк. Под его взглядом становится некомфортно. Я смотрю на Мессалину, она поводит плечом, будто говоря: «А что ты хотела?» Стоя за кулисами, я оцениваю остальных. Девчонка из Двенадцатого, получившая десятку на показах, очень хороша. Настолько, что от злости сводит зубы. Куда делась трубочистка с колесницы? Хотя нет. Если присмотреться, то можно увидеть, что глаза у нее раскосые, одна бровь чуть выше другой, нос… дурацкий нос. Я отворачиваюсь. Легко нахожу недостатки в других, у большинства они очевидны. — Что такая кислая мина? Отражение свое увидела? — спрашиваю я у девицы из Седьмого под смех союзниц. — Нет, тебя. — Что ты сказала? — Ты вроде совсем еще ребенок, а со слухом уже проблемы. Печально. Почему-то ее ответ приводит меня в ярость. Я сжимаю кулаки, чтобы подправить ей челюсть, но тут начинает играть музыка, оповещая о начале шоу. Ладно, выслежу эту дрянь на Арене и выпотрошу, как рыбину. Когда очередь доходит до меня, я расправляю плечи и выхожу на сцену. Свет ослепляет, но я не морщусь. — Какое платье! Какая девушка! — восклицает Цезарь. — Могу я?.. Я киваю, не совсем понимая, чего он хочет. Цезарь шагает ко мне и проводит ладонью по моей талии к бедру, затем берет мою руку и целует ладонь. — Очень приятная ткань! — объявляет он. — Расскажи, как ты оцениваешь свои шансы? — Очень высоко, я лучшая здесь. — Хм, отличный настрой. Какие твои сильные стороны? — Я сильная и быстрая. А еще я безжалостна к врагам. Цезарь молчит несколько секунд, потом наклоняется ко мне и шепчет в микрофон: — То есть мне стоит тебя бояться? — Ты слишком мне нравишься, чтобы быть моим врагом. Я посылаю залу воздушный поцелуй, отшучиваюсь в ответ на вопрос о парне. Все как-то не так, как я представляла. Я должна испытывать гордость, наслаждаться. Почему не так? Когда мы выходим из лифта на своем этаже, Калигула задевает меня плечом. Снова окидывает медленным противным взглядом и ухмыляется. — Ты неплохо справилась. Надеюсь, ты выживешь. Я бы познакомился с тобой поближе.       Ночью мне не удается быстро уснуть. Иду на кухню за водой. Мессалина, словно призрак, стоит у окна. Не оборачивается ко мне, хотя точно видит мое отражение в стекле. Я наполняю стакан, почему-то испытывая неловкость. — Стоит выспаться. На Арене с этим проблема, — тихо говорит Мессалина. — Ничего, высплюсь после Игр. — Осторожнее со словами. А то сон может стать вечным. Я давлюсь водой. Вскидываю голову, ощущая прилив злости. — Ты в нас не веришь, как ты можешь быть ментором? — О, я верю. В Райота — немного больше, он подлец. А ты… Скажи, сможешь ты убить своего союзника? Или союзницу? — спрашивает Мессалина. — Когда альянс распадется… — Доброй ночи, — перебивает она меня. Я недоуменно хмурюсь. Что за бред?

***

      От первой смерти на Арене я впадаю в ступор. Первое убийство заставляет сдерживать приступ тошноты. Потом идет легче. В первый же день я убиваю нескольких. Острый меч без проблем режет тела, выпивая из них жизнь. Я смеюсь, когда гремят пушки. Я выслеживаю других по следам, словно зверь, почуявший добычу. И каждый раз я надеюсь, что отцу нравится то, как я выгляжу и как справляюсь. Наш альянс распадается через несколько дней, но я сохраняю союз с Райотом. Это нормально. Союзы тех, кто приехал из одного дистрикта, обычно самые прочные. Нужно убить Атроша и Рэма, Алмаз кто-то уже убил, удачно. Файер тоже пока жива. Где-то бродит девица из Седьмого и девчонка из Двенадцатого. Каждое имя стоит на пути к моей победе, нужно начать вычеркивать их. Одно за другим.       Файер выбывает из Игр в день пожара. Какая ирония. Мы идем по темному лесу. Райот шагает впереди и вдруг с воплем отшатывается. Переродки. Я оглядываюсь. Путь к отступлению у меня за спиной. Стоит его бросить и сбежать. Избавлюсь от еще одного имени в списке. — Бист! — зовет он, отбиваясь от атакующих тварей. Я достаю оружие и начинаю осыпать переродков ударами. Они сильные, огромные, опасные, быстрые. Я уворачиваюсь от их когтей и зубов, пока клыки одного из переродков не разрывают мясо на моем бедре. Боль такая сильная, что я не могу стоять. Острые когти другого задевают бок. В отместку я вонзаю клинок твари в брюхо, другую бью ножом в глаз. Их рев смешивается с моим протяжным стоном. Я валюсь на землю. — Райот? В какой момент он исчез? Земля под моей спиной твердая, холодная. Я царапаю ее ногтями, чтобы заглушить боль, звенящую во всем теле. Нельзя умирать. Я не неудачница. Я должна вернуться. Нельзя! Девчонка из Двенадцатого появляется серой тенью. А за ее спиной готовится к прыжку переродок. — Сзади, — хриплю я. Она оборачивается, но тварь опрокидывает ее, прижимает к земле. Ну, сейчас сожрет ее, потом доберется до меня. Я пытаюсь приподняться, но кровь начинает литься из бока сильнее. От бессилия хочется кричать, но выходит только сдавленный сип. Отец уже не смотрит. Презрительно плюнув, выключил телевизор. Ну, другие дети могут попытать удачу после меня… Девчонка пихает твари что-то в пасть и с трудом выбирается из-под мертвой туши. Ее шатает от усталости. Она опускается рядом со мной. — Ты убила ее. — Да, спасибо, что предупредила, — отвечает она. Я зло фыркаю. — Я бы хотела, чтобы она тебе глотку перегрызла. Но тогда она и меня бы потом сожрала. От боли и страха по щеке стекает слеза. Не хочу… Не хочу, пожалуйста. — Твой союзник? — спрашивает девчонка. — Он не идиот. Наш союз распался. В какой момент он исчез? Да, он не идиот. Зато я — полная дура. А теперь буду мертвой дурой. Я это заслужила. Слабость карается смертью. Я пытаюсь сжать пальцами нож. — Не хочу умирать. Не хочу исчезнуть, — говорю я, отвлекая ее внимание. Она так близко. В ней столько сострадания. Несправедливо, если она будет жить, а я — нет. Мысленно считаю до трех, собираясь с силами. Ударю ее ножом в горло. Надо поточнее, чтобы она умерла раньше меня. Тогда я буду в пятерке. Это не так позорно. Это лучше, чем быть шестой. Услышав звон летящего парашюта, девчонка отходит от меня в момент, когда я собиралась поднять руку и ударить. Вот дерьмо! Хочется рычать от ненависти. В капсуле шприц и морфлинг. Я сдерживаю рвущийся вой. То, что могло бы притупить боль последних минут. Это предназначено ей, куплено для нее. Она наполняет шприц и вдруг опускается на колени, берет мою руку. Я неверяще смотрю на иглу, входящую мне под кожу. — Ты такая идиотка, — сообщаю я. — Твой ментор позаботился о тебе. Какая чушь. Она еще и хочет, чтобы я не чувствовала себя брошенной и ненужной. Отвращение к ней пеной подступает к губам. Как же я ненавижу ее! Хотелось бы, чтобы она узнала, что я уже представляла, как ее теплая и липкая кровь стекает по моим рукам. Если бы могла, я бы разорвала ее на куски. Из-за морфлинга тело становится ватным, теперь воспользоваться ножом не выйдет? Может, для этого она и ввела мне лекарство? Чтобы больше ослабить? — Не хочу исчезнуть, — зачем-то снова повторяю я. — Шестая. Мой отец даже не придет на похороны. — Он твоя семья. Я зло смотрю на нее. Слова толчками выходят из горла с кровью. Я говорю ей о ее семье, о том, что и ее забудут. Лишь бы ей тоже было больно. Хоть бы и ее вычеркнули из памяти, хоть бы и ее презирали. Я хочу, чтобы ей было больно. Так же, как и мне. Она порывается уйти, но я испуганно цепляюсь за ее пальцы. — Останься, — приказываю ей. Она колеблется. Но не уходит. Почему? Почему? За это я ненавижу ее только больше. Лучше бы она ушла. Такие жалкие не должны жить. Мерзость. И зачем я так отчаянно нуждаюсь в ней. Последние слезы стекают по щекам. Мысли путаются, веки тяжелеют. Еще один раз я смотрю в темный купол Арены…       

***

      Последние комья земли летят на могилу. Гробовщики отряхивают лопаты и идут к забору, чтобы покурить. Работа еще не окончена, нужно вырыть могилу на завтра. Простое каменное надгробие без надписей, только что установленное, печально смотрит на них и на серое небо. Больше на кладбище никого нет.