Терновый венец

Ему не хочется умирать. Жизнь хороша. Солнце светит. Но люди…

      Атрош — Ты вернешься? — спрашивает она, будто я могу знать ответ. — Ты вернись, ладно? Ты постарайся, мой мальчик, хорошо? Я молча смотрю на нее. Совсем старуха. Лицо сморщенное и обвисшее, глаза мутные и бесцветные, на коже темные пятна, а пальцы и ладони вообще будто мятым пергаментом обернуты. Я думаю, сколько ей лет. Не могу вспомнить. Она тянет ко мне трясущиеся руки и приглаживает воротник моей рубашки. — Ну зачем, зачем ты вызвался? Я ведь… Я ведь… Останусь совсем одна, заканчиваю я мысленно. Я бросаю взгляд на часы. Время выходит, утекает с каждым скачком секундной стрелки. — Когда-нибудь встретимся снова, — говорю я. — На той стороне или на этой. — Пока, ба. Она утирает слезы и часто-часто кивает. Двери открываются, а ба все пятится, чтобы не повернуться ко мне спиной. Дурная примета. Я вздыхаю, когда она уходит. Подхожу к окну и равнодушно смотрю на площадь, прижавшись плечом к стене. Я вызвался, потому что захотел. Нет. Я вызвался, потому что, по рассказам матери и ба, мой отец тоже когда-то был добровольцем и победил. Нет. Ложь. Я никогда не думаю об отце. Я его не знал и никогда не хотел узнать. Вызвался, да и все. — На выход, — приказывает миротворец, и я неторопливо иду к двери, сунув руки в карманы. Мы спускаемся по лестнице и выходим на улицу. Солнце светит ярко, но почти не греет. Ветер бьет в лицо и относит все звуки в сторону, бросает пыль в глаза. Я сажусь в машину рядом с Клаудией и девчонкой. Откидываюсь на спинку. — Как тебя? — дерзко спрашивает девчонка. Я перевожу на нее взгляд, и она тушуется. — Как тебя зовут? — спрашивает она тихо и испуганно. — Атрош. — Я Алмаз, — говорит она, хотя я не спрашивал. Ее имя сразу вылетает у меня из головы. Раз уж кто-то из нас в любом случае умрет, то в именах нет смысла. Незачем запоминать лица или пытаться что-то узнать. Мертвые — всего лишь тени. Двадцать три тени.

***

В тренировочном центре нас выстраивают в линию и объясняют правила. Не драться, не тренироваться друг с другом, не убивать друг друга. Затем мы расходимся по залу. Я мельком окидываю всех взглядом. Дети, жестокие, задохлики, скользкие. Вот и четыре группы. Всегда так. Я прохожу мимо профи, уже сбившихся в стаю. Выбираю меч. В Первом нас учили пользоваться любым оружием, но меч ложился мне в руку лучше всего. Я бью по чучелу четко и сильно, обрушиваю удары с разных сторон. Потом встаю в пару с тренером и через несколько выпадов жду, пока он встанет на ноги. Он поднимается и стискивает зубы. Видимо, больно получил. И все же кивает, возобновляя поединок. Спустя полчаса, убрав меч обратно в стойку, я оглядываюсь, решая, чем бы еще можно было заняться, пока есть время. Я не чувствую усталости, руки не забились, но доводить до этого не стоит. Кто-то вяжет узлы, кто-то изучает травы. Девчонка бьет грушу и стоит абсолютно неправильно, но тренер слишком увлечен разглядыванием девушки-профи из Второго, размахивающей оружием. Прежде, чем я успеваю понять, задуматься, я подхожу к девчонке… Катрин. Ее имя всплывает в голове и горечью остается на языке. Кладу руки ей на талию и разворачиваю, помогаю встать в правильную позу. Потом встряхиваю ее запястья и, проведя пальцем по ее костяшкам, показываю, каким местом нужно бить. Я делаю это молча и быстро, но, когда она поворачивает голову и встречается со мной взглядом, ощущаю, как спотыкаются друг о друга мысли. Кивнув ей, я ухожу, сжимаю кулаки, чтобы избавиться от ощущения прикосновения. В лифте Алмаз бросает на меня взгляды до тех пор, пока я не поворачиваю к ней голову. Мы редко общаемся, едва перекидываемся парой слов утром и вечером. Мне нет до нее дела, как и до всех остальных. — Почему бы тебе не присоединиться к нашему альянсу? — прямо спрашивает она. — Потому что мне не нужны лицемерные союзники, которые отравят твою воду или воткнут нож тебе в спину, — сухо отвечаю я. — Какой важный! — выдыхает сквозь зубы Алмаз и кривится.       Перед индивидуальными показами я остаюсь спокойным. Смотрю в пустоту, не тратя времени на изучение и анализ других трибутов. Мне все равно. Меня вызывают первым. Поднявшись с места, я иду мимо остальных и на долю секунды замечаю Катрин. Она улыбается мне уголком губ, и я киваю ей. За массивными дверьми скрывается просторный зал. Куча оружия, стены для скалолазания, веревки, краски и прочее. Распорядители сидят в специальной ложе. Лукер разливает вино по бокалам и машет мне, позволяя начать. Не торопясь, я подхожу к стенду с оружием и беру меч. Бью по чучелу несколько раз, разрубая на части. Потом достаю топор и метаю его в мишень, попадая точно в центр. Затем бью другое чучело кулаком и сношу ему голову сильным ударом длинного ножа. Распорядители хлопают, довольные моей силой и навыками, и, махнув, тут же забывают обо мне. Я ухожу, зная, что получу не меньше девяти.       Перед интервью я тоже не беспокоюсь. Это вообще не в моем характере. Пока выступает Алмаз, я окидываю остальных взглядом и снова останавливаюсь на Катрин. Она тоже смотрит на меня, но, пойманная с поличным, не смущается и не отворачивается. На ней зеленое платье, и я думаю, что под цвет ее глаз подошел бы шоколадный шелк. «Удачи», — произносит она одними губами. «Всегда не на нашей стороне», — мысленно откликаюсь я. Цезарь меня раздражает. Он корчит рожи и слишком много восклицает. Слишком много болтает. От него исходит какой-то приторный карамельно-цветочный аромат, от которого на языке появляется тошнотворно-сладкий привкус. На его вопросы я отвечаю односложно. Они поверхностные и бессмысленные, а те, что пытаются затронуть личное, я просто игнорирую, пожимая плечами. Я уже заработал своих спонсоров. Еще тогда, когда родился в крепком теле в Первом дистрикте. — Ты не очень разговорчивый, так ведь? — вздыхает Цезарь, уставший тянуть из меня ответы. Я хмыкаю. — Больше делаю, чем болтаю. Цезарь смеется, но я вижу отвращение в его глазах. — Отличное качество для мужчины. Отличное! — говорит он, прежде чем отпустить меня и вызвать девчонку из Второго. Мы возвращаемся в свои апартаменты, чтобы досмотреть интервью. Я опускаюсь на диван и откидываюсь на спинку. Трибуты сменяются, сливаясь в одно пестрое пятно. Они так стараются, что почти рвут на себе кожу, готовые вылезти из нее вон. Я немного включаюсь лишь тогда, когда выходит Катрин. Она улыбается не той приветственной радостной улыбочкой, а скорее ядовито приподнимает уголки губ. — Отличное платье, Катрин! — Не в моем вкусе. Я почти не вслушиваюсь в вопросы и ответы, сосредотачиваюсь на ее голосе и интонации. Не хочу узнавать ее, особенно через Цезаря, но испытываю странное удовлетворение от ее прямых, колючих ответов. За каждым словом скрывается столько злого юмора, столько презрения, что я невольно проникаюсь к ней уважением. — Чего улыбаешься? Эта дура всех спонсоров отпугнула. Хотя кто поставил бы на эту клушу? — едко спрашивает Алмаз. Я бросаю на нее короткий равнодушный взгляд и снова смотрю на экран.

***

      Слушая обратный отсчет, я думаю о том, что могу не вернуться. Что будет тогда? Мама и ба всегда говорили, что там нас ждут люди, которым на нас не все равно. Быть может, умерев, я встречусь с матерью. Быть может, умерев, я просто исчезну. Капсула поднимает меня на Арену. Вокруг простирается лес, воздух сладкий, пахнущей хвоей и травами. Рог Изобилия блестит на солнце, рядом с ним разбросано оружие. Я прикидываю, до какого доберусь быстрее. На таймере остается всего несколько секунд, как кто-то испуганно взвизгивает. Парень, стоящий рядом со мной, не то падает, не то шагает на землю до того, как звучит сигнал. Мощный хлопок взрыва бьет по ушам, взрывная волна толкает в грудь. Кровавый фонтан плещет мне в лицо, я дергаюсь от запаха крови и ощущения ошметков плоти. Идиот с оторванными ногами кричит от боли, а мы все стоим неподвижно, слишком потрясенные произошедшим. Какая-то девчонка, первой придя в себя, бросается к Рогу. Словно очнувшись, я тоже срываюсь с места и слышу сигнал пушки. Первый на этих Играх. Схватив меч, я разворачиваюсь и резким движением вспарываю живот какого-то трибута, другого бью в горло. Я пробираюсь вперед, на ходу подбирая вещи и оружие. Закинув на плечи рюкзак, я оборачиваюсь и замечаю Катрин, лежащую на земле. Трибут занес над ней топор. Не задумываясь, я обрушиваю на него меч и киваю ей. Усмехнувшись, Катрин поднимается и уносится прочь. Взяв все, что мне нужно, я тоже скрываюсь в лесу.       За несколько дней я успеваю убить достаточно. Забрав у одного из павших трибутов копье, я тащу его за собой. Никогда особенно не любил это оружие, но лишним оно не будет. Арена не вызывает во мне никаких чувств, разве что слыша пушку, я гадаю, была ли это Катрин. Не увидев ее лица среди погибших, я не чувствую радости или облегчения, но и горечи тоже нет. Я охочусь на зайцев и лисиц, ем ягоды и думаю, как все это бессмысленно. Все это глупо и странно. Почему мы должны ходить здесь, сражаться? Все эти смерти… Неужели без них небо обрушилось бы на землю? Для кого это жертвоприношение? Эти вопросы вспыхивают и затухают. Я не слишком хочу размышлять обо всем этом, но от скуки в голове крутятся все эти мысли о смысле и о вечном. До меня доносятся голоса и потрескивание костра. Я иду на звук и вижу двоих. Беловолосые парень и девушка. Они жмутся друг к другу, не замечая моего присутствия. Я сжимаю в руке древко копья. Наконечник жадно поблескивает, словно не может дождаться, когда же ему дадут напиться кровью. Я прицеливаюсь и делаю бросок. Попадаю. Парень падает, кашляя кровью, девушка склоняется над ним. Я иду вперед, держа меч наготове. Она поднимает голову и смотрит прямо мне в глаза. Потом оглядывается, словно хочет впитать в себя краски мира перед смертью. Достает нож. Она думает, у нее есть шанс? В следующий миг она проводит лезвием по своему горлу и, захрипев, валится на умирающего парня. Два удара пушки следуют друг за другом. Я застываю, впервые столкнувшись с силой, которая мне недоступна. Смотрю на белые волосы, окрасившиеся в кроваво-красный. Я поднимаю три пальца, внутренне склоняясь перед девушкой, которая превзошла меня в чем-то очень важном. Начинаю тушить костер и, подняв голову, замечаю что-то на ближайшем дереве. Кого-то. Но не всматриваюсь, не пытаюсь убедиться в том, что мне не показалось. Потому что больше сегодня я убивать не хочу.

***

      Оказавшись в земляной яме, укрытый от тумана, я рассматриваю раненую руку. Кожа с обожженного места слезла, а рядом покрылась волдырями. Достав из рюкзака мазь, я наношу ее тонким слоем, и закрываю глаза, выдыхая. Конец уже совсем близок. Все произойдет сегодня? Нет, не сегодня. Я слишком устал, чтобы что-то заканчивать. Сознание отключается, я погружаюсь в сон и в полудреме слышу очередной хлопок пушки. Мне не снится ничего конкретного, но я вижу теплую улыбку мамы и ощущаю ее смех.       Выбираюсь из ямы, чувствуя себя одновременно и разбитым, и отдохнувшим. Сегодня. Сегодня все завершится. Увижу ли я восход солнца? Шансы высоки, но я никогда им не доверяю. Они всегда меня подводят. Я иду вперед, не слишком задумываясь о направлении. Допиваю воду из фляги и небрежно отбрасываю ее в сторону. Деревья шумят над головой, и я вспоминаю, как в детстве ба рассказывала, что дуб может прожить жизнь нескольких поколений, а потом умирает стоя. Деревья всегда умирают стоя. Почему-то от этого воспоминания становится спокойно, я ощущаю умиротворение. До слуха доносится хруст ветки, я вглядываюсь в просвет между ветками и листьями и вижу Катрин. Бесшумно приближаюсь к ней и прижимаю острие меча к ее горлу. Но не режу. Чувствую, что ее нож упирается мне в живот и усмехаюсь. — Стой! — говорит она. — Не делай этого… — С чего это? Я в шаге от победы, — отвечаю я, но совсем в это не верю. Почему я не могу убить ее? Я не сделал этого сразу, значит, не смогу и сейчас. Что за власть ты имеешь надо мной? И почему не убьешь сама? — Нет, ты в шаге от смерти, — слышу голос за спиной. Усмехаюсь. — Ты убьешь меня, а я — ее, — оборачиваюсь я к девчонке, стоящей за моей спиной. Она решительно хмурит брови, протыкая меня взглядом, как штыком. — Ты ее не убьешь. Я смотрю насмешливо, но знаю, что она права. Нет. Не убью. Я смотрю туда, где должна быть камера, чтобы ба могла взглянуть мне в глаза. Она-то все понимает. Я улыбаюсь ей, а она, наверное, плачет. — Ты прав. Двое из нас умрут. Но хочешь ли ты умереть сейчас? Что, если мы заключим пакт о ненападении до утра? — предлагает Катрин. Я знаю, что это ловушка. Ловушка, в которую я готов войти добровольно. — На несколько часов раньше или позже. Какая разница? — Есть разница. Сегодня годовщина смерти моей матери, пусть этот день останется ей. Я колеблюсь лишь потому, что не могу понять самого себя. В итоге я опускаю оружие, девчонка за моей спиной делает то же самое. Абсурд — заключать альянс из последних. Полная чушь. Мы идем к поляне и разводим костер. Светловолосая девчонка держится от нас на расстоянии. Не доверяет, но не собирается нападать первой. Мне нет до нее дела. Только удивляет, как она дотянула до этого момента. Втроем мы едим, разделяем ужин с врагом, выходит. Сперва молчим, потом Катрин тревожит пламя палочкой и спрашивает у меня: — Как тебе Игры? — Вот-вот закончатся. Она смеется и качает головой. — Забавно. И что, есть тебе к кому возвращаться? — Да, — коротко отвечаю я. — Хорошо. А мне не к кому. Все умерли. — Меня ждет ба, — зачем-то делюсь я. — Мама умерла три года назад. Катрин морщится, словно от боли, а я думаю о маме, о том, какой она была. Она была… женщиной. Тонкой, изящной, с заразительным смехом. От нее всегда приятно пахло, ее руки были мягкими и прохладными, волосы струились по плечам. Она болела целый год, в начале шансы были высоки. Но потом ее кожа посерела, а волосы потускнели. У нее не осталось сил на смех, от нее пахло лекарствами и язвами на коже. Болезнь стирала ее день за днем, пока не оставила одну лишь безжизненную оболочку. — Расскажешь о ней? — спрашивает Катрин. — Нет. А ты о своей? — Нет. Только я помню ее, когда я умру, память о нас обеих превратится в прах, — отвечает она. — И тебя это не пугает? — я с интересом смотрю в ее раскосые глаза, в которых отражаются всполохи огня. — Это естественно. Нужно быть исключительным, чтобы тебя запомнили. — Например, победить? — Побеждают каждый год. Что в этом исключительного? — фыркает Катрин. Я улыбаюсь и смотрю сквозь костер на светловолосую девчонку. Киваю, принимая все, что должно быть. Опускаю взгляд. Между моими пальцами и ладонью Катрин всего несколько дюймов. Такое крошечное и такое непреодолимое расстояние. Наши глаза встречаются, и я ощущаю тепло. Может, я вызвался из-за нее? Мама и ба всегда говорили про предначертанное, про людей, которых суждено встретить. Некоторые из них неизбежны, как гвоздь на дороге. Или пуля. — Будешь? — Катрин предлагает мне открытую флягу с водой. В ее взгляде нет сожаления, нет извинения. Кивнув, я беру флягу, на мгновение все же соприкоснувшись с ее пальцами. По телу проходит легкая дрожь. Я ощущаю неподъемный вес воды и медлю секунду. Мысленно прошу у ба прощения. За то, что не стараюсь вернуться. За то, что оставляю ее ради девушки-пули. Я делаю глоток, чувствуя страх. Поднимаюсь на ноги, чтобы узнать, как чувствует себя в такой момент дуб. Тянусь к рукояти меча, в последний раз коснуться его непоколебимой твердости. Не успеваю. Легкие жжет от того, что не получается вдохнуть. Не могу даже открыть рот, чтобы попытаться. Мышцы больше не работают. Я закрываю глаза, позволяя темноте окружить меня. Не могу бороться. Я падаю, но этот момент растягивается. Я навсегда застываю в невесомости. Ждет меня свет за темнотой или навеки останется только чернота?..       

***

      Земля была влажной после дождя, и Грэбб все ворчал, что копать тяжело. Потом ворчал, что тяжело скидывать землю обратно. Но она не слышала его ругани. Только свист холодного ветра. Она правда старалась не плакать. Нельзя ведь плакать по мертвым, от этого они не найдут покой. Но слезы текли сами. А ей так хотелось, чтобы ее мальчик был счастлив. Когда она осталась одна, сразу опустилась на колени и погладила холодную землю, разглаживая ее, перебирая в пальцах. Родители не должны хоронить детей, но вот она похоронила дочь, теперь внука. Несколько слезинок упали на свежую могилу. — Ты не злись, что я плачу, Атрош. Это я только сегодня, ладно? Ты не злись. Встреть там маму, она по тебе скучала. А я тоже скоро приду, ведь знаешь, да? Уже скоро, мой мальчик. Давай ты будешь смотреть на меня, а я — на тебя, — попросила она, указывая пальцем вверх, где по темному небу ползли тучи. Она замолчала и снова погладила землю. Вздохнула. Потом расстелила красный вязаный плед, чтобы внуку не было холодно, чтобы ничто не тревожило его сон. С трудом поднялась, упираясь ладонями в больные колени, и побрела вперед. Она бы осталась здесь навсегда, но покой его был дороже, чем ее собственный. Поэтому она шла, не оборачиваясь.