Терновый венец

Все мы ищем кого-то. Того человека, который заполнит некую пустоту в нашей жизни. Того, кто предложит дружеское общение… Или помощь… Или чувство защищенности… Иногда, если упорно искать, можно найти того, кто даст все это разом. Да, все мы кого-то ищем, и когда не находим, можем лишь молиться, чтобы они нашли нас…

      Во время сильного дождя, во время страшной бури в глубине души мы надеемся, что на следующий день взойдет солнце. Надеясь на тепло и яркий свет, мы молим, чтобы ливень смыл всю боль, вину, горесть, чтобы после него осталась лишь чистая белизна. Но бывают дни, когда мы знаем: завтра не будет лучше. Не будет солнца, не будет голубого неба. И хуже всего то, что постепенно мы привыкаем к буре и черным тучам и больше не ждем перемен, потому что понимаем — если дождь и ветер прекратятся, нам больше не нужно будет сражаться за зонт, не на что будет злиться, а самые темные пятна так и остались несмытыми. Глядя на золотые серьги в виде сойки-пересмешницы, Джоанна испытала раздражение. Злость, обида и ненависть поднялись в ее душе мощной волной. Глупая девчонка с дурацкой сопливой историей вдруг стала примером для подражания, законодательницей моды, а ее романтическая история — пределом мечтаний. Пальцы Джоанны сжали бокал так сильно, что стекло жалобно затрещало. Ее злила музыка, бесил смех, она не испытывала ничего, кроме отвращения ко всем людям, собравшимся здесь. И еще ее душило бессилие, когда она видела, как Финник обольстительно улыбается и позволяет трогать себя, как какую-то красивую и безумно дорогую вещь, пока его взгляд устремлен в сторону другой. — Никак не мог понять, почему вечеринка такая тухлая. Теперь, кажется, нашел того, кто съел все веселье. Джоанна обернулась. За ее спиной стоял Траян. Он обладал удивительным талантом появляться тогда, когда она оказывалась на грани срыва. Ей от этого была польза, ему, возможно, такой дар причинял только страдания, но Джоанна была слишком эгоистична в эти моменты, чтобы задуматься о его чувствах. — Что с твоей одеждой? — спросила она, заметив красные пятна на его рубашке. — Ловил девушку, чей организм стал на восемьдесят процентов состоять из вина. — Лучше бы позволил ей упасть. Глядишь, вечеринка стала бы повеселее, — ответила Джоанна, скрестив руки на груди. — Ух, какая ты злая. Траян склонил голову, разглядывая ее. Шелковое голубое платье облегало фигуру, темные волосы волнами лежали на плечах. Ее вид ему не понравился. Все равно, что нарядить боксершу в балетную пачку и отправить на ринг. Так же нелепо. — Тебе стоит сменить стилиста. Почему бы не попросить Карлу? — зачем-то предложил Траян. — Вот еще, заняться мне нечем. Ты вон всегда ходишь в одном и том же. Почему? Все деньги уходят на выпивку и блестки для глаз? — Раскусила меня. Уйдем отсюда? Пусть одежду Траян носил однотипную, места для прогулок с ней он всегда выбирал разные, красивые и необычные. Только поэтому Джоанна согласилась.       Они спустились в холл и вышли на улицу. Небо было темным и тяжелым, очевидно, собирался дождь. Траян завел свою двухместную машину, сжал руль и нажал на газ, быстро поехав по полупустым улицам, освещенным вечерними огнями. — Куда мы едем? — спросила Джоанна, прислонившись лбом к стеклу. — На побережье. Покажу тебе одно место, — что-то просквозило в голосе Траяна такое, что Джоанна вздрогнула. Они ехали в полной тишине. Радио оставалось выключенным, а слова не желали подбираться. Впрочем, они и не пытались, не было необходимости. Остановившись на пустующем пляже, Траян сделал приглашающий жест рукой и вышел из машины, оставив фары включенными. Обойдя автомобиль, он открыл дверь для Джоанны и галантно подал ей руку, заставив ее презрительно поморщиться. Туфли увязали в песке, а подол платья дрожал на ветру. Волны соблазнительно выплескивались на берег, предлагая искупаться на свой страх и риск. Недолго думая, Джоанна стянула платье и бросила его на песок, сверху положила туфли, чтобы не сдуло. — Нравится? — ухмыльнулась она, покрутившись, давая Траяну себя рассмотреть. Он глядел на нее, задержав дыхание. Его злило, задевало то, что она разделась для того, чтобы поиздеваться, подразнить, показать, насколько ей на него плевать. И все же не мог отвести глаз, Джоанна была неотразима в своей недосягаемости. — Ты существование белья принципиально игнорируешь? — спросил он охрипшим голосом. Джоанна рассмеялась. — Ты ведешь себя не как джентльмен, джентльмен не стал бы так пялиться на обнаженную женщину. — И что бы сделал джентельмен? — Тоже бы разделся. — Ясно, и что потом? — Отправился бы со мной купаться, — игриво промурлыкала Джоанна. — Сейчас? Ночь, вода холодная. — Сделай так, чтобы я не замерзла, — ухмыльнулась она и побежала к воде, остановившись у самой кромки. Траян постоял в нерешительности, затем все же снял одежду и догнал Джоанну. Холодные волны приветственно пощекотали ноги, и он пожалел о своем решении, но отступать не стал. — Скажи, почему ты такая тряпка? — поинтересовалась Джоанна, плывя рядом. — Возишься со всеми, особенно со мной. Хотя я никогда не говорю тебе спасибо. И сегодня не скажу. — Переживу, слова ничего не значат. — Ладно, мне просто интересно, когда ты решил, что неплохо для разнообразия между тусовкой и дорогим коньяком давать отбросам вроде нас вытирать об себя ноги. — Никто не вытирает об меня ноги. Кроме тебя. Джоанна шлепнула рукой по воде, окатив Траяна брызгами. — Оставь это для кого-нибудь другого. — С радостью оставил бы, да боюсь мы здесь вдвоем. Слушай, не ищи подвох. Я просто увидел, что тебе грустно, и захотел сделать так, чтобы стало немного радостнее. — Это место имеет для тебя особое значение, так? — уточнила Джоанна. Траян помолчал, решая, стоит ли ответить. Готов ли он поделиться с кем-то, колючим настолько, что, подпусти слишком близко, — окажешься проткнутым насквозь? Но ему было одиноко, а одиночество толкает на отчаянные поступки. — Когда я был маленьким, мама часто сюда ездила, когда ей было плохо. И брала меня с собой. Она говорила, что здесь душевные шрамы превращаются в поцелуи жизни, пусть и на несколько часов. — Какая ванильная хрень. Она и сейчас сюда ездит? — Я нашел ее в ванной, когда мне было восемь. Записки она не оставила, если тебя это интересует. Джоанна выдохнула, ощутив болезненное давление вины. Лучше бы она молчала. Она отплыла от него подальше, чтобы показать безразличие, но все же задала еще один вопрос: — Как часто она сюда ездила? — Каждый день. Небо тяжело грохотнуло, ветер стал холоднее. Знак, что нужно уезжать, подумала Джоанна. Но в то же время ей хотелось побольше послушать про чужую боль, чтобы не думать о собственной. Ради этого она готова была даже притерпеться с легким чувством вины, тихим голосом совести и посиневшими от холода губами. Проще простого. — Почему она так часто сюда ездила? — Ну, думаю, дело было в моем отце. Они были помолвлены еще до своего рождения. Две знатные и богатые семьи хотели породниться и породнились. Родители люто друг друга ненавидели. К радости отца, мама родила наследника с первого раза. Так что он смог тратить деньги на ночь с победительницами, зная, что отказ будет стоить им куда дороже. Он приводил их домой и убеждался, что мама точно увидит. После этого мы с ней ехали сюда. — Он тот еще мудак. Скажи, что убил его и закопал труп. — Не скажу. Когда мне было двадцать, у него обнаружили опухоль на мозге. За месяц до смерти он уже не мог встать с постели, а легкие функционировали только благодаря аппарату, качающему воздух. Я был с ним рядом, исполнял все капризы. Испуская последний вздох, он сказал, что я слабак и что больше всего на свете он жалеет о моем рождении. — Очень мило, — ответила Джоанна. — Если тебе станет легче, я не была благодарной дочерью, я слишком сложная и слишком самоуверенная. Маму это всегда раздражало, а теперь уже ничего не исправить. Снова громыхнуло, небо рассекла молния. Траян развернулся и поплыл в сторону берега. Он промерз до самых костей, но стойко не позволял себе стучать зубами. Джоанна молча оделась, платье липло к мокрому телу. Туфли терлись о песок, прилипший к ступням, и царапали кожу. Первые капли дождя упали на землю, поторапливая. Оказавшись в машине, Траян включил печку и мысленно посокрушался, что не надел пиджак, который мог бы предложить Джоанне. Он сжал руль и досадливо поджал губы. И правда жалкий, тряпка. Позволил ей покопаться в его душе, лишь бы на секунду почувствовать себя нужным или хотя бы немного интересным. — Я до тебя никому не рассказывал… — Я до тебя капитолийцами не интересовалась. И после не планирую, — отрезала Джоанна и отвернулась. Она ненавидела Капитолий, а Траян был его неотъемлемой частью, разве нет? И еще он был хорошим человеком, и это — еще один повод для ненависти.       К моменту, когда они подъехали к крыльцу, дождь лил сплошной стеной. Траян побарабанил пальцами по рулю, потом повернул голову. Джоанна смотрела в окно. Вздохнув, она отстегнула ремень и резко притянула Траяна к себе, обхватила его шею руками и поцеловала. Траян потянулся вперед, прижимая ее к себе сильнее, прикусывая губы, вкладывая в это всю боль и страсть. С каждым прикосновением, с каждым движением Джоанна все сильнее терялась в его объятиях, глаза начало жечь. — Мне… мне нужно идти, — пробормотала она, оттолкнув его. Траян поймал ее за руку, мягко сжал пальцы. Заглянул в бледное, растерянное лицо. Всего лишь миг, когда он почувствовал себя ближе к ней, ощутил себя лучше. Словно она превратила его шрамы в поцелуи жизни. И правда ванильная хрень. — Джоанна, — произнес он шепотом. — Подожди. Мы и раньше общались, встречались… Не хочу, чтобы теперь между нами возникла неловкость. — Неловкость? — холодно улыбнулась она. — С чего бы ей возникнуть? Если из-за поцелуя, то он для меня ничего не значит. Для тебя не так? Миг, когда он почувствовал себя нужным, рассыпался прямо в его руках. Он выпустил ее ладонь. — Значит, причин для неловкости нет. Доброй ночи, Джоанна. Не ответив, она вышла из машины, хлопнув дверью, и Траян опустил голову на руль. Он не мог вдохнуть, боль разрывала его изнутри. Впрочем, это его вина. Он знал, насколько остры ее шипы, но все равно подпустил ближе. Теперь время платить за свои решения. В этот момент он тоже сожалел, что отец позволил ему появиться на этот свет. Сын капитолийца — урод по умолчанию. Джоанна поднялась на пару ступеней и замерла. За считаные минуты она промокла до нитки и подняла лицо к небу, надеясь, что дождь смоет ее страх, досаду и сожаление. Но, если это случится, за что ей цепляться? Для счастья она слишком виновата, для радости слишком устала. Поэтому она скрестила руки на груди, спасаясь от холода, и поспешила внутрь, ни разу не обернувшись.