Терновый венец

      А на карнавалах люди носят маски,

Потому что пуля пробивает каски.

      Эна       Снег хрустит под ногами, морозный воздух щекочет горло, и от этого хочется кашлять. Каждый выдох ненадолго повисает в воздухе полупрозрачным облачком, а затем развеивается. Белое небо сливается с землей, и с него сыпятся мелкие колючие снежинки, царапающие щеки. В Деревне Победителей зима одноцветная, мир блекнет, все окутывает снежная пелена. Разве что от фонарей по вечерам на земле появляются желтые пятна, но от этого все кажется лишь более унылым и тоскливым. И все же это лучше, чем в Шлаке. Там снег смешивается с черной пылью и грязными комками прилипает к одежде. Я никогда не любила зиму. Ее сложно пережить, а то, что могло хоть как-то привнести в мою жизнь радость, исчезало. Каждый раз я боялась, что мы не переживем холодные снежные месяцы. И даже сейчас, спустя четырнадцать, уже почти пятнадцать лет, когда выживание основывается на остроте ума, а не ножа, я все равно боюсь. Морозы всегда предвещают беду. А эта зима особенно холодная.       Я стучу ногами, сбивая с подошвы снег, и лишь потом поднимаюсь на крыльцо. Еще не открыв дверь, слышу пронзительный плач Нанами и громкие, злобные крики Тайры и Ареса. Я переступаю порог, оказываюсь в прихожей. Сбрасываю обувь. Нанами лежит прямо на полу в коридоре, ее руки сжаты в маленькие кулаки, которыми она колотит по воздуху, ноги тоже дрыгаются. Кажется, что она то ли отбивается от невидимого врага, то ли пытается взлететь. Я вздыхаю и с опаской подхожу к ней, чуть ли не впервые оказываясь так близко. Нанами кричит, по пунцово-красным щекам скатываются крупные слезы. Родителям сейчас не до нее: они слишком заняты очередными разборками на кухне. Я нервно облизываю губы. Переступаю с ноги на ногу. Ладно, решаюсь я. Нагибаюсь и аккуратно беру младенца на руки. Ей нет еще и полугода, она легкая, как пушинка, и… жидкая. Не знаю. Она изгибается, и я жалею, что ввязалась в это. Держать в своих руках такое хрупкое существо — что может быть страшнее? — Тише, мама с папой рядом, не надо плакать, — тихо говорю я, слегка ее покачивая. Наши отношения с Аресом, ровно как и с Адонисом и Персефоной, не стали теплее за прошедшие годы. Вообще между мной и моей семьей выросла толстая стена, я сама с готовностью помогала ее строить. Теперь же прошло слишком много времени, чтобы что-то менять, и я больше не так одинока, чтобы у меня возникло желание попытаться снова. Поэтому рождение Нанами ничего не изменило, я была равнодушна к ней, как и ко всем другим младенцам Панема. Но сейчас, взглянув в ее круглые голубые глаза, блестящие от слез, я вздыхаю и улыбаюсь. Она больше не плачет. С интересом смотрит на меня, потом взмахивает рукой, пытаясь ухватить прядь моих волос. Ее губы приоткрываются и растягиваются в улыбке, светлые, почти незаметные брови приподнимаются. Краснота уходит с пухлых щек, будто и не было у нее никакой истерики. И я вдруг оказываюсь в плену ее взгляда. Она издает невнятный звук, похожий на мяуканье кошки. — Ну привет, — нежно говорю я и легонько касаюсь пальцем ее носа. Нанами смеется. — Смешно, да? Больше не будешь плакать? Ее взгляд вдруг становится серьезным и внимательным, даже немного обиженным. Словно услышала очень несправедливое обвинение и теперь думает, как же стоит отреагировать: улыбнуться и простить или разозлиться. — Какого хрена ты делаешь?! — Арес подлетает ко мне и выхватывает Нанами так резко, что едва не роняет на пол. Она снова разражается плачем, и он раздраженно встряхивает ее, пугая еще больше. — Не смей прикасаться к моему ребенку. Шлюха. Последнее слово задевает, но не так ощутимо, как могло бы. Я не сбегаю и проглатываю слезы. Улыбаюсь. Холодно и равнодушно. Наверное, я привыкла к боли и теперь чувствую лишь ее слабые отголоски. А может, семья теперь стала для меня такой чужой, что их слова — все равно что плевки безликих шахтеров из Шлака. — Тогда сделай так, чтобы в моем доме была тишина. Чтобы твой ребенок не валялся на полу в истерике, пока ты выясняешь отношения со своей женой. Его лицо меняется, а губы кривятся от презрения. Но я испытываю к нему больше презрения, чем он ко мне, поэтому чувствую удовлетворение от победы. Я прохожу мимо, слегка отведя плечо в сторону, будто мне противно соприкасаться с ним. Отчасти так и есть. Мне нужно поспешить. До начала очередного представления — считанные часы. В комнате душно, все поверхности покрыты тонким слоем пыли. Теперь я редко здесь появляюсь. Я делаю шаг вперед, и сердце замирает. На кровати лежат красные розы, перетянутые черной лентой. Я резко втягиваю воздух и болезненно морщусь. Виски пронзает боль. Я уже забыла это чувство. Бросаю взгляд в зеркало. Волосы снова вьются, а одежда вся темных тонов. Снова смотрю на розы. Их красные лепестки — угроза, предупреждение. Черная лента — весьма понятный намек. Что ж. Пора собираться в тур. Я скидываю свой охотничий прикид и открываю шкаф. Красное, то, что так нравилось капитолийцам, я затолкала в самую глубь шкафа. Видимо, стоило сжечь. Извлекаю открытый красный комбинезон и белую пушистую шубу. Одевшись, подвожу глаза темным карандашом и подкрашиваю губы алой помадой. Словно кровоточащая рана на бледном лице. Я усмехаюсь. Подхватываю розы и запихиваю в мусорную корзину, ломая стебли, в ярости приминаю их ногой. Подойдя к двери, бросаю еще один взгляд на свое отражение. — Прощай, девушка в черном. Здравствуй, девушка в красном, — говорю я. Звучит, как обещание, которое я исполню. Я выхожу на улицу и иду к дому Хеймитча. Толкаю дверь, оказываясь в прихожей. Поднимаюсь на второй этаж. Хеймитч возится с галстуком. Он не оборачивается, но уголок его губ приподнимается. — Поможешь, золотце? Я подхожу ближе и берусь за концы галстука, а его руки ложатся мне на талию, скользят под шубой вверх, касаются обнаженной спины, вызывая волну мурашек по всему телу. — А ты сегодня при полном параде, — усмехаюсь я и затягиваю узел. Не помню, чтобы он когда-нибудь добровольно надевал галстук. Это ведь Хеймитч. — Когда все вокруг вот-вот станет полным дерьмом, можно и принарядиться. Вижу, ты придерживаешься того же мнения, — замечает он, скользнув по мне многозначительным взглядом. Он прекрасно все понимает. Знает, что я никогда бы не надела это по своему желанию. И еще он отлично осознает, что наша реальность стала хрупкой и шаткой, готовой рассыпаться в пыль от любого прикосновения. А это означает только одно — кто-то захочет сделать мир лучше. — Но лучше — не значит лучше для всех, — произношу я вслух, ощущая, как под кожей расползается холод. Такие, как мы, пешки на доске, всегда оказываются не теми, ради кого все происходит. Мы те, кто помогает другим добиться желаемого, чтобы остаться ни с чем. И пусть я потеряю все на свете, но только не Хеймитча, не Китнисс и не Пита. И не себя. Больше никогда. Хеймитч шагает ко мне, оказывается почти вплотную, его рука обвивает мою шею, припечатывает меня к стене. Он наклоняется, опаляя горячим дыханием мою щеку. — Да, это всегда хуже для кого-то, но я не хочу ждать, пока этим кем-то стану я. Может, махнем на Тур, пошлем всех в зад? — предлагает он. Ммм, звучит заманчиво. Я хватаю его за галстук, дергаю на себя. Теперь между нашими губами на больше дюйма. — Для этого ты его надел? — спрашиваю я. — Если кому-то я и готов вложить в руки поводок, так это тебе, золотце. Хеймитч накрывает мои губы своими, проникает языком мне в рот. Поцелуй влажный и в то же время горячий, дикий, страстный, доводящий до дрожи. Не разрывая поцелуя, сбрасываю шубу. Для нее сейчас слишком жарко. Путаюсь пальцами в его волосах и не могу сдержать хриплый стон, когда Хеймитч отрывается от моих губ и целует меня в шею. Скользит по коже языком, а потом резко прикусывает, заставляя вскрикнуть. Я хватаюсь за пряжку его ремня, дергаю, и она поддается. Я чувствую, как он возбужден, чувствую, как пылает все мое тело. Плевать на Тур, на розы, на Лолу. Все это не имеет значения. Только он. Внизу хлопает дверь. Хеймитч рычит, словно разозленный зверь, и досадливо бьет ладонью по стене. Я выдыхаю и утыкаюсь носом ему в плечо, потом поднимаю голову и нежно целую его подбородок. — Давно не испытывала такого разочарования, — тяну я, закрывая глаза. Хеймитч застегивает ремень и снова подается ко мне, оставляя на губах короткий жгучий поцелуй. — Запомни, где мы остановились. Я планирую довести это до конца. — Ты пообещал, — шепчу я и отхожу в сторону, поправляю волосы и накидываю шубу.       Внизу, на кухне, стоят Китнисс и Пит. Воздух между ними холодный и потрескивает от напряжения. От этого к горлу подступает ком. Я хочу, чтобы Китнисс была счастлива, но Игры сделали ее еще более закрытой, чем раньше. — О, Эна! Ты уже тут, — говорит Пит. — Да, а вам пора собираться. Цинна и Порция еще не приехали? — спрашиваю я. Пит пожимает плечами и обводит кухню взглядом. Здесь всегда царит беспорядок. Посуда горой лежит в мойке, стол заставлен чашками, бутылками и картонными пакетами. Сколько ни разгребай, хлама с каждым разом становится все больше. Кажется, это какой-то закон всемирного захламления. — Эй, — говорит Хеймитч Китнисс и Питу. — Постарайтесь, когда включат камеры, выглядеть юными влюбленными. Пока вы ведете себя так, будто прожили сорок лет в браке, завели пятерых детей и минимум по три любовника на стороне. Я приподнимаю брови, глядя на него. — Какая яркая характеристика. Да ты эксперт, — тихо замечаю я, и он не может сдержать смешок. Китнисс недовольно складывает руки на груди, а Пит выглядит обиженным. Он старается изо всех сил, но и его терпение имеет границы. А вот упрямство Китнисс беспредельно, но я не могу ее ни в чем винить. — Ладно, идем! — я подталкиваю их к дверям и бросаю последний взгляд на Хеймитча, прежде чем выйти на улицу. Когда Пит переходит дорогу к своему дому, я придерживаю Китнисс за руку, вынуждая замедлить шаг. — В чем дело? Выкладывай. — О чем ты? — спрашивает она, слегка отшатнувшись. — Ты мне скажи. Китнисс отводит глаза и переступает с ноги на ногу, тяжело вздыхает. Мышцы ее лица подрагивают от напряжения, губы белеют. — Сноу приезжал сегодня. Я вспоминаю розы в своей комнате, и мое сердце спотыкается, сбивается с ритма. — Он сказал, я должна убедить его, что морник — символ любви, а не революции, Эна. И еще… Гейл поцеловал меня, и Сноу об этом знает. Узнал за мгновение! — она смотрит на меня с надеждой. Будто я могу помочь. По телу проносится дрожь. От плохого предчувствия на языке появляется привкус желчи. Часть меня знает, что иначе и быть не могло, что скоро снова начнется хаос. И все же в глубине души теплится слабая надежда, что шанс есть. Я оглядываюсь. Деревня Победителей — не лучшее место для обсуждения таких вещей. Ровно как Панем — не лучшее место для жизни. — Мы постараемся, хорошо? С тобой ничего не случится. И с Прим, и с Мэри, и с Питом, и с Гейлом. Ни с кем, кто тебе дорог, — обещаю я. Это больше похоже на ложь, чем на правду. — Ты ведь любишь Пита, а он любит тебя. Всем это ясно! Тебе не о чем переживать. Китнисс все понимает и порывисто обнимает меня. Единственное, чем можно по-настоящему выразить поддержку, зная, что Сноу следит из-за каждого угла, — это прижать ее к себе, показать, что она не одна. От нее пахнет морозом и лесом. Я не могу допустить, чтобы с ней случилось что-то плохое. Вздохнув, она уходит в дом, где уже наверняка ждут стилисты. С неба начинают падать мелкие снежинки. Если Сноу так переполошился, что даже приехал в Двенадцатый, значит, дела его плохи. Что сейчас творится в Панеме? Восстания? Публичные казни? И какой будет Квартальная бойня? На Арену сгонят всех детей из дистриктов, чтобы рев революции поглотил вой скорби? — Эна! Я оборачиваюсь на голос матери. Она вся раскраснелась, волосы, выглядывающие из-под шапки, лезут ей в лицо. — Привет, — говорю я, сунув руки в карманы. — Думала, что не успею до того, как ты уедешь. Ты ведь потом вернешься? Не останешься в Капитолии снова? Ее вопросы бьют по больному и вызывают такое раздражение, что хочется влепить ей пощечину. Но я не могу так сделать, поэтому только медленно выдыхаю и отвечаю, не скрывая злости: — Не знаю. Посмотрим. Мать опускает глаза, а потом резко вскидывает голову. — Отдай менторство Китнисс, Эна! Ты и так долго пробыла в Капитолии. Я хочу для тебя покоя! — она хватает меня за локоть, как обезумевшая. — Ну так дай мне покой! — я отталкиваю ее. — Что тебе нужно? Мать закрывает лицо руками и вся сжимается. Мне становится жаль ее и стыдно за свою грубость. Я уже собираюсь извиниться, когда она снова приближается ко мне. — Я рада, что они выжили. Они такие молодые и такие влюбленные, — говорит мать. — Напоминают мне о моей молодости. Тогда все было проще. — Напоминают тебя и папу? — спрашиваю я. Слова «папа» дается с трудом, в мыслях я уже давно не называю его так. Так же, как и… маму. Она теряется на мгновение, переступает с ноги на ногу и качает головой. — Нет, не его. — Зачем ты вышла за отца? — спрашиваю я. Мне не особо интересно, но это способ сгладить углы и избавиться от чувства вины. — У тебя ведь были богатые родители, дом в хорошем районе. Ты не жалеешь о том, что пришлось переехать в Шлак? — Хочешь знать, стоил ли он того? Как сказать, — мать пожимает плечами. — Мои родители любили все решать за меня, даже подобрали мне будущего мужа, когда мне было шестнадцать. Парень из хорошей семьи, неплохой, симпатичный. Но я тогда хотела свободы, хотела поступать по-своему. Твой отец был на год старше меня, он приносил мне полевые цветы и заигрывал так бесстыдно… — мать смущенно смеется. — Я вышла за него, потому что не хотела выходить за того, кого выбрали родители. Они разорвали со мной все отношения, но я тогда считала это личной победой. Твой отец… я была в него влюблена, да. Я молчу несколько мгновений. Ожидала другого, ничего не скажешь. Я думаю о Мэри, которая так сильно любила Лукаса, что до сих пор не пережила его смерть. И о маме, которая просто хотела пойти наперекор родителям. В душе появляется горькое чувство разочарования. — Иногда я думаю, что все могло бы сложиться иначе, если бы я послушала родителей. Может, жизнь была бы счастливее, может, наоборот. Уже не узнаю. Просто я всегда хотела, чтобы мои дети были счастливыми и любимыми, любящими. Но посмотри. Персефона меняет парней как перчатки, Арес терпеть не может свою жену, Ариадна никогда никого не приводила домой. А ты… сама знаешь. — Что знаю? — усмехаюсь я. — Что я капитолийская шлюха, как любит говорить Арес? — Эна… — Знаешь, хватит этих разговоров по душам. Мне пора, — я разворачиваюсь и ухожу в дом, чтобы успеть немного согреться до отбытия.       Китнисс и Пит выходят на крыльцо своих домов и сразу срываются с места, бросаются в объятия друг друга. Поскользнувшись на заледенелой дороге, они падают в снег. Очень удачно. Китнисс целует его в губы, и голос Цезаря весело спрашивает: — Мы вам не мешаем? — Ой, прости! — Китнисс вскакивает на ноги, за ней поднимется и Пит. — Мы просто… — О, мы все все понимаем, не переживай! Расскажите, как у вас дела, — просит Цезарь. — Ну, все нормально, — говорит Пит. — Нормально? И все?! Они оба улыбаются в камеру, прижимаясь друг к другу. — Ну ладно. Все равно мы были рады вас видеть, ждем встречи в Капитолии! — бодро говорит Цезарь. — Взаимно. Камеры выключаются, и операторы исчезают так быстро, будто и не было из здесь никогда. Китнисс что-то говорит Питу, он отвечает коротко и проходит мимо нее. Я делаю шаг в его сторону и ловлю за локоть. Молча смотрю ему в глаза, поджав губы. — Да понимаю я, — вздыхает он. — Но я не хочу, чтобы меня использовали. — Хочешь, Пит, — отзываюсь я. — Чтобы она использовала, хочешь. На его лице проступает выражение боли. Он такой потерянный и уставший, что мне становится его безумно жаль. Он заслуживает лучшего. Как и каждый из нас. Я разжимаю пальцы, отпуская его. — Если все еще любишь ее, дай ей время. Сейчас ты ей очень нужен, этот Тур важен, от него многое зависит, — говорю я шепотом. — Сколько времени нужно? Год? Пятьдесят лет? — Сам решай, сколько готов ждать. Кто-то четырнадцать лет ждал, кто-то так и не дождался, — отвечаю я и ухожу, потому что Пит открывает рот, чтобы задать новый вопрос. Возможно, про важность Тура. Я сажусь в машину рядом с Хеймитчем, потом в салон забираются Эффи, Китнисс и Пит. Автомобиль трогается с места, и одинаковые дома для победителей проносятся за окном. Хеймитч кладет руку на сиденье, так что наши пальцы соприкасаются. Я скрываю улыбку и сдерживаю желание вложить свою ладонь в его. Думаю, и Эффи, и Китнисс тоже все понимают, но мы никогда не говорили на эту тему и в ближайшее время не будем. Мысль о розах на кровати подтачивает меня изнутри. За несколько месяцев я так погрузилась в спокойную и счастливую жизнь, что просто не могу представить, как все это потеряю. Я боюсь остаться без Хеймитча, боюсь лишиться его. Это же… как если бы Солнце вдруг погасло и наша жалкая, изуродованная войнами планета осталась в темноте. На станции мы пересаживаемся в поезд, и я сразу подталкиваю Хеймитча к его купе и утягиваю в ванную, где нет камер. — Почему мне кажется, что разговор будет не таким, как мне бы хотелось, золотце, — Хеймитч касается моего лица, убирает несколько прядей за ухо. — Сноу приходил к Китнисс, а мне оставил подарок в виде роз. Хеймитч, все висит на волоске, что нам делать? — Что Сноу ей сказал? — Что она должна убедить его в своей любви к Питу. А еще ее поцеловал Гейл, и Сноу об этом знает. Ужасно, рассказываю все секреты. Если Китнисс убьет меня, я пойму. — Ого, девочка вошла во вкус. Решила окрутить сразу двоих? — усмехается Хеймитч. — Ой, заткнись, — смеюсь я и бью его по плечу. — И ни при каких обстоятельствах не подавай виду, что я тебе про это рассказала. Особенно про Гейла. Хеймитч подхватывает меня на руки и сажает на бортик ванны. Скользит губами по моей щеке и шепчет на ухо, опаляя кожу дыханием: — Сама даешь мне в руки компромат? — Не могу твоим чарам противостоять, — отвечаю я и, повернув голову, целую его. Не хочу думать о Сноу, о Туре, о Капитолии и о будущем, которое выглядит очень мрачным. Но я ментор, это моя обязанность. Я неохотно отстраняюсь. — Так что насчет Сноу и всего этого? — спрашиваю я. — Ничего. Пусть держатся за руки и читают карточки Эффи, — серьезно говорит Хеймитч. Я утыкаюсь лбом ему в плечо. Почему-то мне кажется, что ничего это не даст. Ни карточки, ни милое воркование. Но эту мысль я не озвучиваю, чтобы она вдруг не стала фактом.       Накинув темное пальто, я выхожу в гостиную. Еще несколько минут, и мы прибудем в Одиннадцатый. Меня гложет дурное предчувствие, а Эффи порхает рядом, весело щебеча, как рады все будут нас видеть. Я бросаю взгляд на Китнисс, она выглядит напряженной и взволнованной. Не выдержав, она вскакивает и подходит ко мне, замирает у окна. Лес сменяется на бетонную стену. Перед тем как поезд ныряет в туннель, на ней мелькает красная надпись и знакомый круг с сойкой-пересмешницей. «Удача никогда не бывает на нашей стороне». Я едва не падаю, сердце на мгновение замирает, и нас окружает темнота туннеля. Показалось? — Ты это тоже видела? — едва слышно спрашивает Китнисс, доказывая, что надпись существует. Я молчу, но говорить и не нужно. Когда поезд останавливается, нас почти вытаскивают на станцию и швыряют в машину с затонированными стеклами. — Ну что за манеры? Что за прием? — возмущается Эффи. Но все еще впереди. Автомобиль несется вперед по серым неприветливым улицам, небо низкое и тяжелое, ветер гнет редкие деревья. Всегда удивляло, как мало зелени в дистрикте, где занимаются садоводством. У Дворца Правосудия миротворцы распахивают двери машины и поторапливают нас, гремят автоматами. Мы входим в холл, пересекаем его и выходим на сцену перед площадью. Народу просто тьма, лица у них бесцветные, изможденные. У двух небольших помостов установлены экраны с фотографии Руты и Цепа, их семьи стоят под ними и излучают черную удушающую скорбь. Китнисс застывает при виде всех этих людей, рука с карточкой безвольно опускается. Пит, приобняв ее за талию, подводит к краю сцены, где стоит микрофон. Они оба молчат, затем Пит поднимает карточку, опускает обратно. — Мы знаем, насколько глупо и бессмысленно прозвучат сейчас любые слова. Ничто не может унять боль от потери близких. Но, чтобы хоть как-то помочь, мы обещаем отдавать семьям Руты и Цепа часть нашего дохода каждый месяц, — говорит Пит, вбивая новый гвоздь в крышку нашего общего гроба. И все же я не могу винить его, когда вижу, как мама Руты прижимает ладони ко рту, сдерживая рыдания. Китнисс вдруг подходит к микрофону и вскидывает голову. — Я почти не знала Цепа, но он спас мне жизнь. Просто потому, что он был хорошим человеком с добрым сердцем. Я знала Руту. Не просто знала, мы дружили. Когда я смотрела на нее, я видела свою младшую сестру. Прим. Рута была слишком молода, чтобы умирать. Как и сказал Пит, мы будем отдавать часть дохода. Это меньшее, что мы можем сделать. Я чувствую, как по коже бегут мурашки. Знаю, что сейчас случится что-то ужасное. Ощущаю это каждой клеточкой тела. И все же испытываю облегчение и радость от слов Китнисс. Она сказала то, что когда-то не сказала я про Катрин, Шона и Атроша. Я так счастлива, что у нее не будет этого грызущего сожаления и удушливой вины. Старик в толпе вскидывает три пальца, за ним повторяют еще двое, затем еще и еще. Пока вся площадь не поднимает руку в знак глубокого уважения. Этот момент длится недолго, потому что в следующий миг миротворцы разрезают ряды и хватают старика. — Нет! — кричит Китнисс, сразу все поняв. Но миротворцы бросаются к ней и Питу и вышвыривают обратно в холл. Двери начинают закрываться, но так медленно, чтобы все мы, и в главную очередь Китнисс, увидели, как один из миротворцев в белой униформе вскидывает пистолет и нажимает на курок. Выстрел звучит оглушительно и обрушивает землю у нас под ногами, смешивается с пронзительным криком Китнисс. Миротворцы отходят, исчезают, давая нам возможность осознать то, что произошло. Хеймитч машет рукой, приказывая следовать за ним. Мы петляем по коридорам, пока не приходим на чердак, заваленный хламом и пахнущий пылью. — Откуда ты знаешь про это место? — спрашиваю я. — Нужно было где-то спрятаться от всего этого дерьма, — отвечает Хеймитч. — Что непонятного было в словах: «Читайте карточки»? Китнисс бросается ему в объятия и начинает рыдать. Он крепко обнимает ее и ничего не говорит, терпеливо ждет, пока она успокоится. — Ну ладно, солнышко, — мягко говорит он, когда Китнисс отстраняется. — Они убили его из-за нас… — Пит качает головой. — Сноу приходил ко мне. Он сказал, что если я не смогу убедить его, что морник был знаком любви, а не протеста, то он уничтожит всех, кого я люблю. Что мне делать? — Китнисс покачивается и прижимает ладони к лицу. — Почему ты мне не сказала? — спрашивает Пит. Хеймитч молчит, не показывает, что все уже давно знает. Я ему за это благодарна. — Ничего не сделать, — говорю я. — Ты ничего не изменишь, если в порох бросить спичку, все взорвется. Но это не твоя вина. Слышишь? Китнисс поднимает глаза и качает головой. — Я не хочу, чтобы кто-то еще умер. — Люди всегда умирают. По разным причинам, — Хеймитч складывает руки на груди. — Если не можешь принять это, читай карточки, но будь готова, что в каждом дистрикте миротворцы будут кого-то расстреливать, потому что людям нужна надежда, которой стали вы.       Тур превращается в сплошной кошмар. Чтобы они не снились хотя бы по ночам, я остаюсь с Хеймитчем, чувствуя тепло его тела. Дистрикты мелькают перед глазами мрачными пятнами, в ушах звучат звуки выстрелов и крики толпы. Я смотрю, как рушится мир, но не хочу стараться удержать его осколки. Страх смешивается с надеждой, боль — с предвкушением. Я слышу, как во Втором девочка говорит Китнисс, что тоже когда-нибудь победит на Играх. Я закрываю глаза и вижу Бист. Не просто Бист, а всех самоуверенных девчонок из Второго, чья молодость разлагается в фанерных гробах под землей. Я радуюсь, выходя на станции в Капитолии. На последней станции в Туре. К этому моменту я уже не чувствую ничего, кроме онемения. Интересно, если жизнь сейчас нанесет мне новый удар, расколется ее молот или моя голова? Мы идем по лестнице, а люди расступаются перед нами и стараются дотянуться до Китнисс и Пита. Капитолийцы подходят к ним, чтобы завязать самые нелепые и бессмысленные разговоры, чтобы погреться в лучах славы победителей, самых диковинных из всех. Финник появляется рядом со мной бесшумно. — Поздравляю, ты выиграла пари. Я должен тебе секрет. И думать про это забыла, но виду подавать не стану. — Два секрета. — С чего бы это? — Финник старается добавить в голос возмущенных ноток, но на лице у него появляется довольная ухмылка. — Ну победителей ведь двое, — отвечаю я. — Да, справедливо. Один сейчас, один потом, идет? Проценты ведь не накапают? Я фыркаю, едва сдерживаю смех. Качаю головой. — Ладно. Финник не спрашивает разрешения, просто хватает меня за руку и утягивает в сторону танцующих. Его руки ложатся мне на талию, и он прижимает меня к себе, шепчет на ухо: — Ты знаешь, что мир теперь в огне? В Восьмом уже три дня не могут подавить восстание, в Одиннадцатом, Седьмом и Пятом тоже накаляется обстановка. — Это твой секрет? — Нет. Мой секрет в том, что зреет революция и я сделаю все, чтобы она состоялась. Я беззаботно смеюсь, делая вид, что услышала нечто очень забавное, Финник тоже улыбается, но его взгляд серьезный и проницательный. — Ты так много пропустила в Капитолии. В театре показывают новый спектакль. Вроде что-то по произведениям старого мира. «Ромео и Джульетта». Почти как у твоих подопечных любовь. Могу дать программку. Только придется снова приехать в Капитолий и не затягивать с этим, а то в следующем месяце уже показывать не будут. — Да, не хотелось бы пропустить, — отвечаю я, и Финник, порывшись в карманах, протягивает мне мятую программку. Песня заканчивается, и он отпускает меня, исчезает в толпе. На его смену приходит безгласый и жестом приказывает следовать за ним. Я знаю, куда он приведет меня. Знаю, кого увижу.       Лола сидит в кожаном кресле и курит сигару. В ее кабинете душно, в вазах стоит по меньшей мере миллион роз. Их резкий запах бьет в нос, вызывая головную боль. Дверь за мной закрывается, отрезая пути к отступлению. — Давно не виделись, золотая девочка, — протягивает Лола. — Насладилась отдыхом в объятиях своего друга-ментора? Не могу винить тебя, он очень хорош. И все же не стоило так грубо обрывать все связи. Я молчу, устремив на нее острый взгляд. Вместе с кровью по венам текут ненависть, ярость и отвращение. Я не хочу возвращаться в это, не хочу! Программка Финника жжет через одежду, я еще не открывала ее. Но мне кажется, она ключ к свободе. Ключ, до которого еще нужно дотянуться, переступив через себя. — Я рассчитываю, что ты вернешься сразу после Тура. И будешь радовать клиентов. Иначе я сделаю так, что ты утопишься в собственных слезах. Понимаешь меня? Я смотрю на розы. Думаю о Хеймитче. Думаю о ненависти к Капитолию. Сейчас я должна выбрать одно из двух. И я принимаю решение. Улыбаюсь. — Я хочу вернуться. Мне не хватает Капитолия. Я жалела о том, что бросила тогда трубку из-за того, что не отошла от переживаний после Игр. Я хочу вернуться. Я провела тут большую часть своей жизни, Лола, — говорю я. — Я приеду через два дня после Тура. Так можно? Взгляд Лолы пытается проникнуть мне в душу, но она только что рассыпалась в пыль. Я жду ее ответа, хотя знаю, что он будет положительным. В конце концов она кивает. — Умная девочка. Сохрани энтузиазм для клиентов.       Я выхожу в коридор и сдерживаю желание броситься в зал со всех ног. Иду неспешно, хотя внутри все кипит и дрожит. Я хочу кричать, крушить все вокруг. Я снова упустила Хеймитча? Снова разрушила все? Я ищу его взглядом в толпе отчаянно, перебираю тупые капитолийские лица. Наконец замечаю его в компании Карлы и Финника. Подхожу к ним. Хеймитч сразу все видит на моем лице. Финник ободряюще кивает, словно говоря, что это верное решение. Но я не верю в это до конца. — Привет, Эна, — говорит Карла и отпивает красное вино из бокала. Вид у нее мрачный и решительный. Я вспоминаю, что в ее дистрикте сейчас пытаются подавить восстание. Интересно, она переживает? Поддерживает бунтующих? Кто еще здесь готов сделать все ради революции? Я оглядываюсь и вижу Траяна рядом с Джоанной. Он что-то говорит ей и протягивает руку, но она отталкивает его ладонь и уходит. От шума трещит голова, когда уже этот салют хренов?! — Ну этих еще не хватало, — презрительно морщится Карла. Я оборачиваюсь. Мария подходит к нам, скривив ярко-красные губы не то в улыбке, не в оскале. За ней важно вышагивает Алира — ее заклятая подруга. Я устало закрываю глаза. После разговора с Лолой меня потряхивает, я едва могу дождаться возвращения в поезд, чтобы обсудить все с Хеймитчем. Стоять тяжело, хочется не то что плакать, выть. Но приходится улыбаться и показывать, как мне все нравится и как я рада снова быть здесь. Теперь еще две эти дуры будут испытывать мои нервы на прочность. — О, какое счастье видеть эти лица, — ухмыляется Мария. Карла кривится, делая вид, что ее сейчас стошнит, и допивает вино, сразу хватаясь за новый бокал. Финник тоже недовольно прикрывает глаза, а Хеймитч шепотом ругается. Я подаюсь назад, чтобы опереться спиной о его грудь, ощутить тепло его тела и не дать Марии прикоснуться к нему. Наверное, я больше не имею на это права, но об этом можно подумать и позже. — Привет, сладкий медвежонок, — медовым голосом тянет Алира, глядя на Финника. Он улыбается ей, потому что он любимец Капитолия, а во мне вспыхивает раздражение. Я так ненавижу все это! — Давно не виделись, золотая девочка. Что, больше не пользуешься спросом? — спрашивает Мария. — Хеймитч… Ты тоже потерял в цене. Так зазнавался, а теперь никто и не предложит, появились мальчики получше. Она щурит глаза, ожидая реакции на свою провокацию. Она питается чужой злостью, упивается тем, что мы не можем ответить ей так, как хотелось бы. Я знаю, сейчас не время ссориться с капитолийцами, поэтому молчу, ожидая, пока она пойдет в своих оскорблениях дальше. — Да когда эта тупая дура уже угомонится? — цокает Карла, делая глоток вина. — И ты тоже сделай два шага назад, — приказывает она Алире. — «Сладкий медвежонок» сегодня тебе не по карману. Я поднимаю брови. Каким бы острым ни был язык Карлы до этого, сегодня она явно превосходит себя и плюет на все границы. Или я просто отвыкла от нее за несколько месяцев? — Что ты сказала? — Мария наклоняет голову и ядовито улыбается. — Забыла, где твое место? Я могу напомнить тебя. Терпеть не могу таких дурнушек, как ты. Почему-то вы всегда слишком наглеете, забываете, что стоит мне щелкнуть пальцами… Лицо Карлы становится испуганным, она распахивает глаза и качает головой. — Прости, прости! Не знаю, что на меня нашло… — она впихивает мне бокал и хватает Марию за руку. — Мне так жаль, что я сказала это! Очень жаль! Умоляю, прости! Раздается неприятный хруст, и Мария с пронзительным воплем отшатывается, по ее щекам начинают катиться слезы. Она прижимает руку к груди, тяжело дыша. Многие оборачиваются к нам, с любопытством перешептываясь. — Оу. Теперь щелкнуть пальцами будет проблематично, — с фальшивым сочувствием говорит Карла. — Прежде чем ты начнешь плеваться, вопить и жаловаться, передай от меня Фреду привет, хорошо? — Мария дергается, как от удара, и вид у нее становится загнанный. — Хотя на что тебе жаловаться? На стену, о которую ты ударилась и сломала палец? Ну нужно быть осторожнее, дорогая. Правда Марии нужно беречь себя и быть аккуратнее, Алира? Алира часто кивает, отходя подальше, и Карла победно улыбается. Женщины поспешно удаляются, и я не сомневаюсь, что больше они никогда не приблизятся ни к кому из нас. И в то же время чувствую, как начинают дрожать мои пальцы, держащие бокал с вином. — Что ты сделала? — тихо спрашиваю я. — У тебя крыша поехала, Карла? — Да ее уже давно у меня нет, — подмигивает она и уходит, оставляя нас в глубоком шоке.