Арлекин

      Обедали они всегда все вместе в столовой.       За длинным столом, накрытым чистейшей белоснежной скатертью, которую очень тревожно изляпать в еде, восседали на именных стульях все апостолы и остальные артисты передвижного цирка. «Адам», выписанное на спинке стула из дымчатого кварца и украшениями из опала; такие убранства Ёнджун припоминал только лишь в особняке графства, на таких восседала леди Барбара. Его место располагалось напротив Евы — во главе стола. Слишком много внимания; к тому же он прибыл последним на обед, задержавшись в комнате трактирного номера.       — Можно было поторопиться и не опаздывать, — скучающе-жалобно произнёс Бомгю, опершись щекой на кулак и скребя вилкой по пустой тарелке — режущий противный звон наполнил тихий пустой зал.       — Хватит, Бомгю! Уши вянут, мя, — Шиа рассерженно клацнула зубами, нагнувшись вперёд, пытаясь напугать юношу. Но он только ухмыльнулся сильнее и придавил вилку к тарелке, порождая ещё более противный звук, почти переходящий болевой слуховой порог. Кошечка скривилась и прижала руки к ушам — она, в отличие от остальных, гораздо более чувствительна к звукам.       — Хватит, Бомгю, — Ева склонила голову, прижавшись щекой к ладони, и слегка погоняла шампанское по бокалу. — Пожалей остальных. Раз все дошли до стола, предлагаю приняться за трапезу.       Ева — Юбин — выпрямилась и стукнула испещрённой опалами тростью с изогнутым набалдашником, и стол вмиг прогнулся под яствами. Ёнджун с трудом выдерживал пристальный взгляд, направленный в его сторону от Евы.       Результатом ослушания стало их изгнание из Эдемского сада. В жизнь человека вошёл грех, он познал, что такое страдание и боль. Всемирный потоп являл собой Божественную кару за духовное и моральное разложение человечества.       Ёнджун знал немного о религии. Учение в особняке включало в себя некоторые несложные истины, которые помогут ему в служении и облегчат жизнь, но сейчас он с трудом осмысливал то, где находился. Возможно, ему стоило немного больше времени уделять темам, но кто же знал, что всё окажется не человеческой сказкой, а реальностью. Ближними к нему сидели леди и двенадцатилетний юнец с явно недоброжелательным выражением лица; и Ёнджун бы раздумывал, что это его появление (или же долгое отсутствие) вызывало подобный дух, но…       — Кай! — он вскочил с места, заставляя многих замереть. Только Авель и Моше продолжили трапезничать: они отрезали себе панакелти — запеканку из мяса, бекона и овощей — и с наслаждением ели, пока в уголках глаз мерцали искры, а звёзды на лбу чернели с каждым конфликтом всё сильнее.       Ёнджун заметил небольшую закономерность: чем сильнее и злораднее эмоции овладевали апостолами, тем очевиднее и откровеннее проявлялось их истинное обличие. И чем светлее и доброжелательнее чувства они испытывали — например, выступления на публику, — тем человечнее становился их внешний вид. Тем временем Каин, как ни в чём не бывало, поднял взгляд на разъярённого младшего, разрезая ножом и вилкой ростбиф. Из него вытекала животная кровь.       — Что стряслось, Шуян? — спросил Субин.       Ицхак раздувал ноздри от ярости. Его звёзды на лбу зияли безднами, пока он сжимал в ладонях скатерть. Бокал возле его тарелки накренился.       — Он снова достаёт меня! Нервирует! Провоцирует!       — Я? — Кай удивлённо и невинно захлопал глазами, переводя взор с Шуяна на Юбин. — Ни в коем случае.       — Шу, малыш, присядь-ка и поешь. Тебе нужны силы для репетиции.       — Разве… — Ёнджун слегка удивился и замер, когда сотня глаз устремилась на него. Хотелось сделать вид, что слова сошли не с его уст, но даже Ицхак смирился и занял своё место, сверля заинтересованным взглядом, — разве у нас выступления не каждый день?       Юбин мягко рассмеялась, совсем беззлобно и по-матерински; её округлые большие глаза сощурились, шампанское обмазало стенки. За ней повторил Авель, но его смех не выражал искреннего наслаждения, лишь притворство, уподобление.       — Мы выступаем день через день. Нам ведь нужно время для повторения программы.       Ёнджун почувствовал себя глупцом. Действительно, как он не догадался до такой простой истины самостоятельно. Они продолжили трапезничать в тишине. Кусок в горло не лез. Йоркширский капающий пудинг, который Адам (и Ёнджун тоже) так сильно любил, выглядел совсем неаппетитно в его страдальческих глазах. Апостолы — единственные, кто переговаривались за столом, складывалось ощущение, что остальным артистам не давали слова. Будто бы перед ними стоял барьер. Все эти люди — а это именно люди — молча пережёвывали еду, явив наконец-то скрытый под масками с пуговицами лик. Все они сплошь одинаковы, как куклы.       — Почему остальные артисты цирка совсем неразговорчивы, как вы? — спросил Ёнджун, когда они с Субином вернулись в комнату.       Их номер не отличался излишествами: всё как у всех. Две спальные кровати по разным сторонам, комоды, прикроватные керосиновые лампы, шкаф со сценическими отпаренными нарядами, ковёр под ногами. Ёнджун поджимал и расправлял пальцы ног в ворсе, наслаждаясь мягкостью и нежностью, сидя на краю своей постели.       Субин переодевался, повернувшись спиной, и по его пояснице расползалось туловище чёрного змея, пропадая спереди. Мышцы спины перекатывались в свете дня, а кожа серела и розовела время от времени. Сейчас он не носил повязки на лбу, так что его глаз мог прекрасно ориентироваться в пространстве и мыслях. И он блуждал среди тысяч мыслей Ёнджуна, узнав заранее, что он заговорит.       — Остальные артисты — не люди. Они никто. Просто оболочки. Их создала Ева из демонического яйца, собрав скелет и душу. Справедливости ради, когда-то они правда были людьми, — Субин повернулся лицом к Ёнджуну, чтобы не говорить со стеной. — Это простые Черепки. У них нет ни желаний, ни влечений, ни мыслей. Они полностью подчиняются воле хозяйки и совсем ничего не могут без неё. Не советую тебе с ними связываться. Единственная эмоция, что заложена в них, — это злость.       — Почему? — Ёнджун нахмурился. — Как они тогда выступают на сцене и… следят за зрителями, если…       — О, в основном они не испытывают ничего. Но если они чувствуют опасность или угрозу жизни хозяйки, то их злость активируется самостоятельно. В целом, на сцене они играют просто массовку, так что не вижу смысла вообще о них задумываться. У них свои роли, у нас — свои. В любом случае зрители приходят посмотреть на нас, а не на них.       Ёнджуна затрясло то ли от холода, то ли от страха.       — Ты сказал, что когда-то они были людьми. Это значит…       — Да, — его демонический глаз вновь мигнул фиолетовым туманом, и Сиф улыбнулся. — Они попали в Ковчег, но не оправдали желаний хозяйки. Пути обратно не было, так что каждый из них просто стал Черепком.       — Но они же люди.       — Уже нет. Они мёртвые люди, если уж говорить совсем честно. Ева в один момент понимала, что душа и тело перед ней не способны на что-то достойное, и погружала в них демоническое яйцо. И вуаля, сейчас они прекрасная массовка и охранники. И нет, Ёнджун, — он пронзительно взглянул в глаза, совсем легко улыбаясь. — Тебя она не превратит в Черепок. Даже если ты станешь хуже самой тупой оболочки. Помнится мне, Адам и при истинном рождении не был известен своим умом…       — Эй!       — М? — Субин надел болеро, скрывающее частично торс. Ёнджун только сейчас осознал, что прежде донимал пристальным взглядом раздетого апостола, и уставился в открытое окно, выходящее на заваленную людьми центральную улицу Йорка. — Я не стесняюсь твоего взгляда. Я думаю, что ты постепенно вспоминаешь свои имя и принадлежность. Чем скорее Ева пробудит тебя, тем скорее ты сможешь стать собой, Отец.       — Про…       — Пробуждение обязательно, — глаз вновь мигнул фиолетовым. — Я полагаю.       — А…       — Повязка мне нужна для того, чтобы я видел меньше людей на сцене и не так вдавался в мысли зрителей. Порой они отвратительны. Одна из леди смотрела на меня и думала о том, что не прочь залезть руками мне в брюки и под болеро, — равнодушно ответил Субин.       Ёнджун зарделся.       — Оу.       — Ты привыкнешь к соблазну и соблазнителям. В противном случае компания Авеля и Моше сыграет с тобой злую шутку, — предугадал вопрос и ответил раньше, чем он успел произнестись вслух. — Тебе не стоит удивляться подобному. Ева любит всех нас, ведь мы её дети. Кроме тебя. В скором времени.       — Почему?       Субин сверкнул глазами, поправляя манжету с блестящим украшением и плавно подходя ближе. Если бы Ёнджун мог, он бы отсел к стене, но он мог лишь сжать в ладонях складки одеяла и вжать голову в плечи, с ужасом уставляясь на горящий третий глаз и сверкающие снегом волосы. Апостол нагнулся, заставляя откинуться назад на локти, чтобы избежать соприкосновения. Будто бы оно вызовет ожог или шрам… боль.       — Адам и Ева. Мне не казалось, что тебе стоит объяснять такие подробности, Ёнджун.       Страх и голод. Ёнджуном овладели уничтожающий страх и разъедающий голод.

—————~ஜ۩۞۩ஜ~—————

      Кровь. Клинки прорезают плоть, выкорчёвывают куски органов, заливая всё вокруг иссиня-фиолетовой кровью. Горящие глаза смотрят в душу, которой нет; или же они и есть воплощение души земной? Шатёр горит, пламя лижет языками небосвод. В огне никто не сгорает, он лишь ласково огибает серые тема, покрытые звёздами, но клинок, пропитанный Чистой Силой, вонзается глубоко.       Зрителям уже не кажется, что это просто представление…

—————~ஜ۩۞۩ஜ~—————

      На трибунах непривычно пусто. Арена полностью занята артистами: натягивали канаты, кор-де-воланы, воздушные кольца; протирали булавы, вели пересчёты реквизита. Ёнджун занял место на гимнастическом мяче ближе к краю арены, упираясь в бортовую стенку. Он уже около двадцати минут наблюдал за приготовлениями и репетициями, и через десять минут все начнут прогонять завтрашнее выступление; он сможет посмотреть его первым. Но из мечт его вдруг выдернул Кай, бросив через всю арену нечто, похожее на веер. Ёнджуну повезло, что ему удалось словить реквизит прежде, чем тот насадил его сердце на один из острых концов.       Выглядело опасно. Он не сгибался, лишь имел форму веера с пустотами между креплений, на острые концы насажены пробки.       — Попробуй управиться с этим. Вот сценарий твоего выступления.       Арлекин вручил в руки несколько листов заключительных сцен, в ходе которых он выступает как новое лицо. А веер… Кай щёлкнул пальцами, и пробки на концах загорелись фиолетовым огнём. Ёнджун дёрнулся и уставился на пламя, выронив листы — разлетелись по полу.       — Дурак. Сядь на сценарий.       — Что?       Ёнджун, не оправившийся от горящего веера, поднял изумлённо-встревоженный взгляд на Арлекина. Со стороны послышался задорный смех подтрунивающего Авеля, и Кай гневно развернулся, метнув в его сторону ножи. Клинки свистнули в воздухе и пригвоздили юношу к стене, филигранно обойдя стороной живое тело. Они всего-то прорубили дырки в одежде. Замерший в идиотской позе, Авель слонил голову, испуская пораженный выдох. Наигранная куколка.       — Не будь такой занозой в заднице, Ка-ай, — Ицхак похлопал глазами и широко (издевательски) улыбнулся, раздраконивая Арлекина посильнее.       Каин и Ицхак снова дрались. Снова — можно понять по равнодушным взглядам от других апостолов. Никто никак не комментировал и даже не следил за ходом боя, продолжая заниматься своими делами. Конечно, победителем вышел не кто иной, как Арлекин; Шуян же, потирая бедро, насупился и нахохлился, уходя к брошенным в коробке булавам. Ёнджун снова предоставлен сам себе.       — Помочь, Адам?       Субин дошёл до него задним ходом, натягивая вручную верёвки. Один из Черепков сверху закреплял узлами воздушное кольцо, которое им понадобится для выступления. Он наступил ботинком на один из листов, и Ёнджун промычал, попытавшись вырвать его из-под подошвы. Сиф усмехнулся и поднял пяту, заставляя юношу упасть на задницу и выронить веер. Огонь распространился по всему сценарию цепочкой, сжигая дотла. Простофиля.       Хечжон — Тамар — вязала узлы на стрейтчевой ленте, искоса поглядывая за Адамом. Всполохи внимания вокруг него незаслуженно высокие, переоценённая важность последнего апостола разжигала в ней жгучий огонь. С ночи на утро ей снился отвратительный горячий кошмар, и теперь невинные глаза, так внимательно следящие за помощью Сифа, не казались ей столь оправданно приятными. Но наблюдать за тем, как Сиф любезно обходился с новеньким, улыбался ему и относился на равных, стоило ей усилий и моральных, и физических…       — Хечжон, ты порвала кор-де-волан, — шикнул недовольно Каин, встав рядом и закрыв обзор на тренирующихся Субина и Ёнджуна. Тамар взглянула удивлённо на ленту и увидела, что, действительно, случайно разорвала крепкую вязь реквизита. Она нечаянно не проконтролировала собственные силы. Руки посерели, а на лбу почернели звёзды — в тон глазам. — Что не так?       — Уйди, Кай.       — Дай, — он выхватил из рук реквизит, сжал в ладони оба рванных конца, и фиолетовый огонь вспыхнул внутри кулака, вырываясь сквозь пальцы. Кор-де-волан снова цел. — А теперь ещё раз спрашиваю: что стряслось?       — Ты уже всё отрепетировал, Кай? — с вызовом спросила Хечжон. — Кому нужно, тот знает, что происходит, — ей удалось ещё раз увидеть в поле зрения Субина, и в этот раз они встретились взглядами, и глаз на его лбу мигнул фиолетовым. Он знал. И чертовски раздражающе ухмылялся.       Да, Субин определённо знал. И пускай он всегда избегал конфликтов, как один из самых дипломатичных — и всезнающих, — но сыграть на нервах у других — в крови и родословной у каждого Ноя. Единственный, кто пока не познал всю прелесть гнева и навязчества — это Адам; его яблоко ещё росло и только напитывалось зелёными, молодыми красками, пока вокруг него алый сад. Ёнджун под взглядами провернул веер, подкинул и словил, медленно входя во вкус. И этот огонь его уже не пугал…       Его пугал другой.       Змея на животе шевелилась, чешуйчатое тело накалялось, сбрасывая мёртвую кожу. Ёнджун тяжело дышал в темноте комнаты, с закрытыми дверями и окнами, вжимаясь в деревянный подоконник с колышущимся огнём в лампе, во все глаза таращась на апостола, чьё болеро магнитом притягивало взгляд ежедневно, ежесекундно с момента первой встречи. Ночь вновь опустилась на Йорк, английские улочки закрылись в страхе перед полуночниками и детоубийцами. Ёнджуну некуда бежать; цепкая серая рука с чёрными когтями вжалась в шею, пригвождая затылок к откровенно прозрачному окну.       — Сиф…       — Совсем скоро Адам и Ева воссоединятся… — прошептал Субин, глаз на лбу вновь загорелся, считывая желание и скрытое в недрах рёбер влечение из визави. Его второй человеческий глаз более не скрыт повязкой, они — капканы, из которых невозможно выбраться. — Это не гипноз, Адам. Это твоё желание.       Ёнджун попытался качнуть головой, но не хватило сил противостоять.       — Неверно. Нет… Барбара… только с миледи…       — Барбара… — Сиф прислонился лбом ко лбу Адама, и перед его глазами вспыхнула фигура молодой леди в нежно-голубом платье в пол, воздушном, подобно облаку, с белыми рюшами и капором с подрагивающими бантами. Она вся словно бант. Мягкий, едва ли не плюшевый. Она миледи. — Джентльмены могут быть не только с леди, Адам.       Демонический глаз обжёг человеческую кожу, и Ёнджун замычал протестующе, отталкивая апостола. Он отстранился, но недалеко — лишь чтобы облегчить муки.       Ёнджун выражал протест, но не Адам. Протест в укусах, оставленных на губах, в царапинах на серой шее, резких и угловатых ударах коленом, неловко дёргающихся от тока, бьющим тело. Дремлющая сторона подталкивала его на смелость: дерзость, грубость, — и на словах, и пальцами у корней.       Кровать Сифа не уступала мягкости его собственной. Но всё совсем не так. Сиф распластался по постели, прибитый силой тонких рук, а горящий взгляд Адама прожигал каждую подрагивающую мышцу в подавленном теле. Его бёдра крепко впечатались в низ живота, жар из пупка поднимался к голове, заряжая руки — пальцы царапали обвитый змеёй живот и открывали вид на грудную клетку, оттягивая болеро в сторону.       — Узы Ноя… — выдохнул Сиф, когда Адам наклонился ниже, слишком низко, кусая возле пресмыкающейся головы. — Так верно. Так исключительно правильно. Узы… соединение человека и Ноя. Ёнджун и Адам. Исключительная сила…       Белые брюки охотно сползли на пол. Слюна холодным пятнами осталась на коже, отражая огонь беспокойной лампы. Зубы ещё не острые, не напитанные ненавистью, но уже оставляли чёрные следы, впитывающие много пурпурной крови. Чувство проигрыша не подбиралось хищником к воле Сифа; неозвученные желания пробирались под его кожу, впитываемые глазом, словно губкой. Все немые слова заставляли его улыбаться широко и ядовито, ямочки крючками разрезали улыбку.       Адам обнажился. Девственное человеческое тело впервые обнажилось не перед ликом матери, видевшей его в глубоком детстве. Сиф дышал глубоко и через раз, прорезая чёрными когтями живот, ведя остриём от пупка до грудной клетки, цепляя тёмную ареолу. Адам выдохнул сипло, разбавляя холодный воздух паром огненного дыхания. Пробуждающиеся инстинкты, вогнанные внутрь иглами соглашения, позволяли ему не чувствовать ни боли, ни раскаяния; только всепоглощающее Удовольствие, подаренное Ноем.       — Удовольствие? — хрипло прошелестел Адам, полностью опускаясь на начало Ноя. Он внутри. Оно внутри. Распирало его живот, наполняя утраченной демонической энергией.       — Мудрость, Адам. Я Мудрость. Мудрость лучше и крепче Удовольствия.       Адам рассмеялся, но смех оборвался, стоило Сифу наконец сбросить вуаль пассивности и вцепиться когтями в твёрдые худые бока. Демонический глаз напитывался искренностями, больше не потухая, и змея на животе тоже загорелась, глаз её стал похож на драгоценный камень, подаренный честью и признанием.       Адам и Ева.       Адам, с трудом выдерживая силу и напористость Сына своего, наклонился ниже, прижимаясь к груди и вновь исцеляясь грешным поцелуем в губы.

Ной начал пробуждаться.