Абсолют

Когда Ацуши впервые встретил Рюноске, в его сердце поселилось новое отчаяние и тяжёлый, уродливый, почти животный страх, неприятно тянувший внизу живота. Страх этот был необузданным, осевшим на плечах мёртвым грузом: при каждом кратком взгляде на чёрные омуты, бездонные, окутанные одиночеством, печалью и ненавистью, у Ацуши особенно больно кололо под рёбрами, как при взгляде на кривое, разбитое зеркало. Хотелось невольно протягивать руку, одёргивать мягко за рукав драного чёрного пальто, встречаться с едким и грубым плевком в лицо и таким же резким ударом худых костлявых пальцев по запястью. Акутагава не умел быть нежным: он был мастерски потрясающим в искусстве отвращения, и слова его били точно в цель, пробивая собой грудную клетку, в порошок стирая озябшие кости. Накаджима этим безжалостным отвращением был окружён с головы до кончиков пальцев, полностью поглощённый тёмной пеленой, и ноги его дрожали от ответного желания прогрызться сквозь чужую плоть острыми зубами, выбивая застывший в горле крик. Акутагава не умел быть любимым: в его грубых, острых и рваных движениях не было ни капли осознанности, в его наполненных гневом ударах — ни капли искренности, в сплёванной с иссохших губ крови — ни капли жалости. Ацуши смотрел на это с обворожением в глазах, заплывшим противоречивым презрением и желанием вскрывать старые раны, распарывая шрамы на теле, после вылизывая трепетно каждую царапинку, покрытую алыми бусинами. На жестокий удар хотелось подставлять нежную щёку, гладить суровую ладонь, зудящую от горячего соприкосновения с кожей, нещадно кусать, сглатывая застывший пресный вкус металла на языке, и кричать от разрывающих изнутри чувств, которые отчаянно ждали возможности сковать две несчастные души. Акутагаве на нежность и любовь хотелось отвечать ломанными костями, острыми зубами терзать чужие губы, пропуская через мясорубку отвратительно-незнакомых чувств. Хотелось безжалостно въедаться в пасть, рвать, резать, словно наточенной бритвой, кусать и пробовать на вкус, как истощавшему недобитому псу — и его голод кричал громче, превращая ожидание в томительный жалобный стон. Бледные руки на шее обволакивались с особой решимостью, кожа пылала от ледяных подушечек пальцев, смыкающихся на горле, касающихся с той же опасной нежностью, что и терновый венец, впившийся шипами глубоко под плоть. На смену солнечным дням, наполненным противоречивым трепетом сердца и уютно-привычной ненавистью, приходили тихие бессонные ночи, в которые касания Ацуши становились более невыносимыми. Они оба любили тишину — и в ней тонули, как два подбитых батискафа: посреди тёмной глади ночного пространства Акутагаве впервые стало до обворожения спокойно, когда чужая голова устало легла на плечо, щекоча кожу кончиками светлых волос. И именно тогда под его рёбрами провернулось ещё сотни тысяч ножевых: он впервые ощутил, что ему так приятно проигрывать. С кровожадной нежностью уничтожена его внутренняя солнечная Югославия, давно застелен кровавой дорожкой Дамаск — столица его твёрдых убеждений; а Ацуши всё тянется к палящему и неизведанному, тянется к касаниям стынущего в жилах пепла, коему лицо Акутагавы. И ему нискольно не страшно, не жутко — успокоилась нещадная дрожь, растоптаны кости и измазаны в грязи их тонкие пальцы, в которых, сжимая в тиски, они держат сердца друг друга, вырванные из груди, как победный трофей и кровавый пакт мира. Ацуши сдаётся первым. Губы Акутагавы сухие, тонкие, отдающие нещадным холодом на бледной шее, но Ацуши чувствует, как его кожа горит от поцелуев, а тело дрожит от дразнящего дыхания вдоль изгибов. Он выдыхает рвано, резко, откидывая голову назад в слепом блаженстве, когда Акутагава ведет губами вниз от линии челюсти к каждой маленькой родинке, оставляя багряные укусы и отметины на горячей плоти. Язык медленно, истязающе обводит каждый маленький след, влажной дорожкой выбивая с пухлых розовых губ тихий стон, переходящий в требовательный скулёж, а холодные руки блуждают ниже, уверенно терзая. Его тело трясётся в удовольствии, смешанном с родной тревогой, окутавшей каждую маленькую клеточку: поцелуи, словно звук разрыва, прорезают новые измерения чувств, пожирают собой пространство, и Ацуши ждёт, когда нежные касания проникнут под его кожу резкими ударами ножей. Длинные тонкие пальцы закрадываются под белоснежную ткань, подушечками цепляясь за ворох бешеной дрожи, ласково ведя вдоль позвоночника вплоть до поясницы, заставляя Ацуши выгнуться в спине и поддаться вперед, жадно впиваясь в губы напротив. Акутагаве хочется нежно и медленно доводить его до безумия сквозь сладкие издевательства своих пьянящих прикосновений, чтобы наблюдать за собственным триумфом, укладывая к ногам весь свой маленький, уродливый мир. Ацуши хочется разорвать его на кусочки, исполосовать спину когтями, оставляя алые саднящие царапины, чтобы каждая частичка Акутагавы отдавала ему желанную страсть с троекратной силой. Он держит Накаджиму за горло свободной рукой, поднимая его голову в требовательном жесте, сжимая кончиками пальцев, чтобы впиваться в поцелуй глубже, сильнее, словно утоляя бесконечную жажду. Ацуши повинуется, ведя когтями по спине, языком пытаясь ловить чужой, раскрывая рот шире под собственный же сдавленный стон, который Рюноске глотает так же жадно, как и целует. Глаза Накаджимы закрываются в пелене тумана, дурманящий запах чужой распаленной кожи и аромата дорогих духов смешивается с головокружительной тошнотой и приятно тянущим чувством внизу живота, когда Ацуши хочется вновь вздохнуть, и он лишь отчаянно кусает Рюноске за нижнюю губу, оттягивая ее на себя. На языке терпкий вкус металла: губы окрашены алыми проблесками, укусы становятся всё требовательнее и жестче, выбивая с каждой секундой всё более громкие стоны, пока холодные ладони блуждают по изнеженной талии, поддразнивая чувствительное тело под собой. Накаджима прижимается грудью сильнее, ближе, объезжая чужие колени с отчаянной нуждой: глаза застилает похоть, щеки горят необузданным пламенем, с искусанных губ едва ли шепотом слетает мольба, перерастающая в отчаянный приказ. — Возьми меня, или я разорву тебя прямо здесь. Теперь горячее дыхание Акутагавы обжигает Ацуши, а его самодовольная ухмылка расползается вдоль бледного лица, пока чёрные глаза-омуты жадно обгладывают чужое тело, словно лакомые косточки под ногами у дикого зверя. — Тигр такой требовательный, потому что никто больше не утоляет его бесконечную нужду так же хорошо, как я? И Ацуши снова хочется вскрикнуть: он впивается когтями глубже, а трясущиеся ножки готовы свернуться от кружившего голову возбуждения, вкрадчивого шепота его вспыльчивого любовника, который умело подбирал слова в контраст каждому своему действию. Руки на талии Ацуши сжимаются крепче, настойчивее, заставляя его вновь поддаться бёдрами, чувствуя, как внизу живота расцветает тугой узел, который отчаянно жаждет внимания, и Накаджима громко скулит. Акутагава был отвратителен: ему не хватало отчаяния, его голод был неутолимым, и глаза напротив лишь глядели на него с вызовом, граничащим с потерей самоконтроля. Ацуши отказывался быть податливым. Не так просто. Акутагаве ничего не давалось просто — и даже строптивый тигр, отчаянно стонавший ему на ухо, хотел испытать его сильнее, больше. Такой ненавистный, капризный, противный, непозволительно близкий и очаровательно неприступный, со светлым ликом ангела и руками, обогрянными кровью. Рюноске не был человеком высокой морали — он не собирался себя сдерживать, и уж точно — жалеть. Ацуши это понимал и лишь с придыханием прикусывал губу, заглядывая в тёмные глаза напротив. — В клочья, — Накаджима шепчет, тянется к лицу напротив, гонится за любимыми губами так трепетно, отчаянно, — разорву. — Нет, — Рюноске отвечает коротко, и взгляд его глаз лишь темнеет, когда острые коготки впиваются глубже в белоснежную кожу. — Никогда не посмеешь. Губы Акутагавы скользят ниже от чужих искусанных и пухлых, ведут мокрой дорожкой вниз по линии челюсти и так медленно, искусно мучают тигра, спускаясь неторопливой и томительной дрожью к торчащим ключицам. Рюноске — бесславный ублюдок — о себе заявляет всегда с определённым постоянством, помечая податливое тело укусами острых зубов, и под следами и красной рябью Ацуши плывёт, проваливаясь сквозь тонкие пальцы. Ладонь Акутагавы ведёт от талии к плоскому животу, немного царапая торс, и Ацуши неосознанно и низко мурчит, почти рычит, потому что Рюноске с ним играется. Играется, потому что ему это интересно только тогда, когда он выставляет собственные правила, одним из обязательных условий которых является доведение Накаджимы до отчаянного сумасшествия, от которого он и сам впоследствии теряет голову. — Не мучай меня, — с придыханием выстанывает Ацуши, когда когти рвут чужую рубашку, ведя алой полосой вдоль плеч, а руки блуждают увереннее, касаясь низа живота. — Акутагава… — Что? Движения рук не думают останавливаться, а взгляд тёмных, заплывших похотью глаз лишь закрепляется на влажных губах, которые Ацуши облизывает и прикусывает острыми зубками, как только холодная ладонь Акутагавы движется еще ниже, накрывая собой возбуждённую плоть, сокрытую под слоем давящей ткани. Ацуши выдыхает резко, неосознанно поддаваясь бёдрами вперёд, проезжаясь на чужих коленях, из-за чего тело обдаёт мгновенным шквалом мурашек и невыносимым жаром, заставляющим сглотнуть очередной застывший в горле стон. Накаджима утыкается вспотевшим лбом в оголённое плечо партнёра, когтями пальцев впиваясь всё глубже в руки Акутагавы, с треском продолжая медленно разрывать уже окровавленную ткань. — Что-то не так? — Акутагава спрашивает на ухо, чуть стиснув зубы, утыкаясь макушкой в чужую, пока Ацуши сдавленно стонет, когда его рука обхватывает его член отчётливее, поглаживая между бёдер. — Нет, продолжай… — Ацуши шепчет в ответ, боясь, что голос неуместно задрожит, и кусает Акутагаву в плечо, когда тонкие пальцы ныряют под бельё, соприкасаясь с распалённым возбуждением, что отчаянно жаждало его внимания. — Ещё, пожалуйста. Рюноске целует его в макушку, свободной рукой гладит слипшиеся мокрые пряди, немного скрипя зубами и низко рыча, когда когти Ацуши впиваются глубже и глубже под одежду, а зубы вгрызаются в плоть в отчаянной мольбе. Ладонь Акутагавы смыкается вокруг всей возбуждённой длины, кончиком большого пальца размазывая предэякулят до самого основания. Ацуши от желаемой близости руками обхватывает шею Рюноске, бёдрами вновь скользя вперёд, чувствуя, как его ноги обдаёт судорогами, — и ему стыдно, ведь это лишь малая часть того, что способно было довести его до трясущихся коленей. Кончики его ушей пылают ярко-алым пламенем, искусный шёпот кружит голову до тошноты, и Накаджима закусывает измученные губы, чуть откидывая голову назад. Пальцы на основании члена начинают двигаться, плавно спускаясь пьянящим трением вниз, а Рюноске крепко держит Ацуши за поясницу, помогая тому увереннее поддаваться бёдрами навстречу медленным движениям ладони. Пальцы резко скользят вверх, выбивая из тигра резкий выдох, сопровождаемый стоном искреннего удивления и блаженства из-за неожиданной смены темпа, а затем вновь медленно, дразняще, чуть поддевая головку, ведут вниз вдоль основания, заставляя Ацуши скулить. Он жадный, он голодный, ему этого мало. Глядя на него то ли с негодованием, то ли с какой-то жадной дикостью, он произнёс тихим голосом: — Быстрее… Прошу, делай это быстрее. Ладонь Ацуши уверенным жестом легла под подбородок Рюноске, чьë тяжёлое дыхание и полуприкрытые веки выдавали сильное возбуждение так же, как и его собственное. Прожигая его проникновенным и дерзким взглядом, произнесённая ранее просьба уже становилась приказом. Хотелось до безумия сильно расцеловать его разбитые наглые губы, впиться в них, разбиваясь собственными, словно волнами о режущие скалы. Но ещё больше хотелось, чтобы он своей гладкой, словно шёлк, ладонью начал ускорять темп, лаская изнывающий от желания и столь мучительной медленности член. Для Рюноске Ацуши являлся кем-то, чью вольную, дикую натуру хотелось обуздать с ещё большим удовольствием, поэтому его приказной вызывающий взгляд лишь заставил Акутагаву резко провести ладонью вниз, так сыграв на контрасте между медленными движениями: — Быстрее? Ты не жадничаешь, тигр? — он спрашивает так же тихо, а движения вдоль возбужденного члена становятся быстрее, настойчивее, пусть и отдают все той же осторожной, непривычной и ненавистной нежностью. — Заткнись… Заткнись, просто продолжай… Акутагава повиновался. Его резкие и весьма дерзкие действия заставили Ацуши выпалить очередной громкий стон, блаженно прикрыв глаза. Его горячий шёпот распалял ушко, его нежная ладонь заставляла его содрогаться в приступах эйфории, и с каждым толчком собственных бёдер Ацуши зверел и стонал всё громче, вовсе не пытаясь сдерживать сокрытое внутри желание. У него не хватало даже дыхания, чтобы попросить мафиози о большем — жадно глотая воздух и отрывая ладонь от несчастной ткани под собой, Ацуши схватился за тёмные, уже несколько помокревшие от пота волосы своего возлюбленного, на этот раз несильно сжимая их каждый раз, когда по его телу расходилась приятная волна удовольствия. Вид столь распалённого и возбуждённого переизбытком чувств и касаний Накаджимы доставлял Акутагаве несоизмеримое удовольствие: его судорожные вздохи в очередной раз ласкают уши, внезапные стоны, которые прерывают попытку Ацуши ответить хоть что-то через каплю смущенного недовольства, заставляют расплываться в самодовольной усмешке. Рюноске прекрасно знает, что дразнится, и содрогающееся тело Ацуши даже без слов говорит ему о том, что парень близок к пределу собственных возможностей терпения, но прекращать свои движения он не намерен — лишь вновь замедляет их вокруг основания, холодной ладонью ласково ведя вдоль возбужденного члена, заставляя Накаджиму недовольно хныкнуть от отсутствия прошлого ритма. В уголках его глаз скапливаются отчаянные слёзы, всхлип застывает посередине в тихом, жалобном скулеже, и Ацуши сжимает волосы крепче: — Е-ещё, Аку… Ещё… — Умоляй. В горле вновь застревает жалобный немой крик, и тигру хочется скулить от мучений: медленные движения становятся невыносимыми, граничащими с почти полным отсутствием нужного ему трения, но всё ещё дразнящим головокружительное возбуждение, которое не отступает, не давая Ацуши желаемой разрядки. Акутагава мерзкий. Противный. Жестокий. И только лишь его до одури мягкие касания способны довести его до желания молить о большем. Он всхлипывает громче, когда холодный палец мягко дразнит возбуждённую головку, его когти рвутся наружу с каждой отчаянной секундой мучений, и слёзы, наконец, блаженно стекают по распалённым щекам: — Рю… — он задыхается в собственном стоне, царапая спину мафиози. Красные полосы расходятся вдоль линии позвоночника, и Акутагава лишь томно заглядывает в его молящие глаза. — Р-Рюноске… Я не могу, я больше не могу. Возьми меня, пожалуйста, я прошу тебя. Мне нужно это, мне нужен ты. И тогда его сознание почти полностью отключилось, сменяясь лишь истязающим его желанием прижать к себе, раствориться в нежных касаниях, вызывающих жар и дрожь по коже, связываясь в глубоких, тягучих поцелуях. Ацуши не считал секунды и не мог вспомнить, в какой момент его обнаженное тело изящно вытягивалось на мягких простынях, кончиками пальцев сжимая под собой ткань, поджимая ножки, реагируя на всё такие же грубые, но желанные поцелуи, стараясь отвечать с не меньшей настойчивостью и страстью. Языком Накаджиму подводит к точке кипения медленно: Рюноске нежно проводит по каждой маленькой клеточке, сплетаясь с его в уверенном ритме; рукой ведёт по обнаженному бедру, поглаживая нежную кожу, иногда обхватывая пальцами более крепко, оставляя следы от ногтей на поверхности, заставляя Ацуши чуть выгибаться от чувствительности, простанывая громко в глубокий поцелуй. В ушах Накаджимы звенит безустанно от переизбытка чувств, его сердце пропускает ещё тысячу ударов, когда чужая ладонь проводит вдоль по впалому обнаженному животику, пока Акутагава вкрадчиво, еле слышно шепчет ему на ушко такие ласковые, но грязные признания, заставляя его стонать бессвязно от движений своих длинных пальцев. Ацуши жадно облизывает губы, вновь кусает их, руками тянется к шее Рюноске, чтобы обхватить, удержаться… не раствориться. Он бёдрами поддаётся послушно, почти без препятствий, выстанывая лишь на выдохе еле слышную просьбу, и ему хочется, так сильно хочется откинуть голову назад, схватить Акутагаву за волосы, вновь притягивая к себе, и отдать ему всего себя, как никогда ещё не отдавал никому. И он делает. Запускает руку в мокрые густые волосы, сжимая тёмную копну в кулаке, когда его зрение начинает плыть от перевозбуждения, и тянет парня на себя, желая принять его полностью. И Рюноске отдаёт ему себя в ответ. Он нежно, медленно движется внутри него, целует в мокрый висок, ведёт пальцами по раскрытой ладони, сплетаясь пальцами с его рукой, и у Ацуши каждый виточек сердца моментально взлетает ввысь. Он не может быть таким. Ацуши не может ничего сказать, он не хочет ничего говорить — он лишь хочет сжать его руку сильнее, чувствовать Акутагаву внутри так, словно его сейчас действительно любят, и он в блаженстве прикрывает глаза, выгибаясь спинкой, ощущая, когда тот входит глубже, сильнее. Ацуши плавится. Так красиво плавится: скулит от наслаждения максимально жалобно и громко, задыхаясь в собственных стонах и не имея возможности связать даже двух слов; движется бёдрами навстречу, соприкасаясь с горячей кожей, словно растягивая каждую секунду получаемого удовольствия. Он отчётливо слышит и чувствует толчки, что заставляют терять голову, стонет сладко на ухо Рюноске, сжимает в себе, и ему кажется, что вот-вот его сердце остановится. Акутагавы для него везде слишком много: и внутри, и в голове, и в россыпи из маленьких поцелуев на каждой ямочке, родинке, и каждой маленькой ссадине на его теле. — Рюноске, — он стонет чужое имя тихонько, лопатками вжимаясь в простыни под собой, чувствуя жар чужого тела и желая полностью под ним раствориться. Очередной медленный, но чувственный толчок пробивает его на дрожь, выбивая едва заметные слёзы, нахлынувшие от удовольствия и накрывших с головой чувств. Ацуши чувствует себя странно. Он чувствует себя так, как не чувствовал давно: сейчас он кем-то любим, и настолько, что от одной мысли спирает дыхание без возможности вновь открыть рот, чтобы набрать в лёгкие воздух. Он любим кем-то, кто в своих трепетных касаниях добровольно раздробит его кости, сквозь поцелуй упиваясь багровой терпкой кровью, и ему хочется рыдать оттого, насколько это чувство делает его счастливым. Счастливым, словно он наконец-то нашёл место, где он будет нужен всегда. Перед глазами картина плывёт приятно, отдавая лёгким головокружением от толчков. Ацуши выдыхает судорожно после очередного сорванного с губ стона, когда Акутагава чередует быстрые, лёгкие движения с особо глубокими, медленными, томными, и снова будто плавится под кожей, замечая, насколько громко он отдаётся своим чувствам. Тот обессилено втянул любовника в очередной глубокий поцелуй, как только тот прижался к его лбу, склоняясь и придерживая за бёдра. Свободной рукой Ацуши проводит тонкими длинными пальчиками очертания чужого позвоночника, заставляя мурашки россыпью бежать по телу, и так же стонет в поцелуй в промежутках между судорожными вздохами. Ацуши откидывает голову назад, разрывая поцелуй, вместо сладких губ подставляя помеченную шею, ощущая заполненность внутри себя, и стонет так же плавно, как и принимает чужие толчки. Он тяжело дышит, покрываясь мурашками от искушающего шёпота над ухом и нежных поцелуев в шею, совершенно не различая, от чего тело прошибает разрядами вдоль самых кончиков пальцев: то ли от сильных чувств, то ли оттого, насколько хорошо Акутагава чувствует его тело, его отдачу и тепло. Накаджима прогибается, извиваясь в спине сильнее, хрипло постанывая от очередного укуса, который, словно иглой, колет под кожей приятно; задыхается в собственных стонах, стараясь впечататься в чужую грудь как можно ближе, покрываясь мурашками от чужого нежного шепота, который по сердцу бьёт так сильно, так приятно. И понимает, что если когда-нибудь Акутагава станет его истинной смертью — он примет её с бесконечным блаженством. — Сделай меня своим. Ацуши взывает к своему дьяволу из последних сил, чувствуя, как его тело плавится от каждого нежного касания. Он больше не может. И Акутагава делает. Рюноске и Ацуши — по-несчастному очаровательны и очаровательно несчастны. И в этом вместе они — абсолют.